Тёпис и Попинс

               

         Что он, каким-то образом, свалился с Луны — это было очевидно,то есть очень видно с самого начала, как только она вошла в Его дом. Только причём здесь октябрятская звёздочка? Откуда на Луне Ильич? Хотя нет, скорее он походил на крутолобого младенца, приникшего губами к груди своей матери с одного из полотен Леонардо да Винчи. Наверное они все там такие. И Ильич здесь ни при чём. Уж он-то точно из местных. Ну, да ладно. Это с Ильичем недоразумение, а с Тёписом  как раз всё в порядке.

          Как только открылась входная дверь, он тут же признал Мэри своей, как, впрочем, и всех остальных людей, ступающих на порог Его дома. И тут же радостно предложил ей воткнуть в глаз трубку от настоящего микроскопа, чтобы посмотреть на «микобов». Ему было два года, ей — тридцать пять. Была осень.
Мама спросила его: «Ты не хочешь, чтобы Мэри уходила?» «Нет, не хочу...» - Тёпис энергично тряхнул своими золотыми кудрями до плеч. И она осталась с ним на два года.

          Потом им пришлось расстаться. Хотя они оба этого не хотели. И оба плакали. Его увели в ванную комнату, чтобы никто не услышал и тоже не расстроился бы так же, как и он.

          Если Бог - есть Любовь, то Тёпис в этом смысле был полный бог. Мама назвала его «наша амнистия». Она и сама в этом городе выглядела весьма прилунённо. Пока самолёт не унёс их в другую страну, куда Мэри не могла поехать с ними.

          Мэри с самого начала ошеломило отношение Тёписа к матери — как будто он был всё ещё накрепко прикреплён к ней пуповиной. Когда она уходила из дома, и дверь за ней закрывалась, казалось, что эта незримая пуповина натягивается и защемляется этой самой дверью, как раз до её прихода. Когда они снова были рядом, всегда казалось, что он всё ещё в ней, только снаружи. И совсем не хотелось задаваться вопросом: «Как же это возможно?». Он буквально вдыхал запах её тела, нюхал её платья, особенно бирюзовое, которому отдавал предпочтение. Однажды он лежал в своей кроватке, зажмурив глаза, глубоко вдыхая и выдыхая в это самое платье, скомканное в тряпичный мяч: « М-м-м... мамой пахнет!». Потом, увидев, какими глазами Мэри смотрит на него, явно пожалев её, протянул, как самую великую драгоценность: « Хочешь, дам понюхать?!». И когда мама приходила поцеловать его на ночь и красиво укрыть своим фирменным способом «конвертиком» без складочек, после её ухода он говорил с придыханием: «Это Мама меня укрыла...», затем, помолчав, успокаивал  Мэри: «Не бойся, я тебя люблю!».

          Когда наступило лето, Мэри с Тёписом пошли на  новую красивую площадку, и он в восхищении смотрел на детей, которые забирались на крутую горку снизу вверх. Они цеплялись руками за края горки,  подталкивали себя наверх, ловко перехватывали руки и через несколько мгновений оказывались наверху. Тёпис пробовал так же, но у него ничего не получалось - ноги скользили, и попа перевешивала. Он спросил у Мэри, получится ли и у него так же, когда он вырастет, и она стала убеждать его, что это вот-вот должно произойти. И произошло. Уже весной. Они пришли туда же, как только весеннее солнышко позволило им сделать это. Тёпис, цепко перебирая руками, как по канату, медленно, но верно взобрался на самый верх крутой, закрученной бараньим рогом горищи. Он поднялся на ноги на самом верху и стал смотреть вниз глазами покорителя Эвереста. Видно было, как у него в душе бушует буря эмоций. Потом он произнёс: «Господи! Как это у меня получилось?! Наверное, я уже вырос!». И было очевидно, что он сказал это именно Ему.

          Когда они пришли домой, Мэри налила ему в стакан кефира и сказала: «Ты стал такой большой и сильный, потому что пьёшь кефир. А ещё у тебя будут крепкие зубы». Тёпис с достоинством слизал кефирные усы: «Да, есть некоторые дети, которых Бог не доделал, и они не пьют кефир...».

          У Тёписа был старший брат десяти лет - безжалостный монстр с лицом «Сидящего Демона» с картины Врубеля. Тёпис всегда неимоверными усилиями своей братской любви пытался с сомнительно почётного третьего места, на котором тот порой едва удерживался, воздвигнуть его на самое почётное первое. Из братской любви. Просто из Любви. Как-то ночью,сидя в своей кроватке «с прутиками», которые он не хотел признавать, считая ущемлением собственной свободы, он выставил перед собой ладони и  тряся ими  у самого лица с болью спросил у Мэри: «Ну, посему... посему Брат меня не любит?..». А  днём, когда Монстр пообещал : «Как щас дам коленкой в живот!..», изрёк кроткое Иисусовское «прощаются тебе грехи твои» : «А мозет луце не надо?..». Он даже вывел собственную догму предела зла. Лежал как-то ночью задумавшись, а потом тихо сказал, как бы убеждая самого себя: «Если бы у меня был злой брат, он ударил бы меня молотком по голове...». Мэри ошарашенно молчала. «Это я к тому, что у меня добрый брат, правда?..». Три года - не лучшее время для споров, и Мэри вынуждена была согласиться. Тогда Тёпис произнёс удовлетворённо: «Я сейчас устал, спать хочу. Завтра тебя зацелую». Она погладила его по голове: «Всегда спокойных ночей тебе, мой любимый малыш!». И Мэри запела ему песню, которую сочинила сама. Когда она закончила, Тёпис, не открывая глаз, сказал: «Спасибо тебе за песню, которую я сочинил...».

          Прошёл год, снова наступила осень, и в один из выходных они все вместе поехали в дельфинарий. Тёпису очень хотелось увидеть вблизи чёрных дельфинов, о которых Мэри ему много рассказывала — у них их там много. Там, откуда она приехала, было Море. Перед началом выступления Тёпису предложили выбрать себе подарок, и он выбрал дельфина с дельфинёнком внутри. Его выбор всегда и безусловно падал туда, где была Любовь.  Началось представление. Он с нетерпением ждал  выступления именно чёрных дельфинов, хотя там были и белуха и морж и тюлень, и когда они, наконец, под звуки музыки буквально ворвались в воды бассейна -  он встал, и в его глазах появились слёзы. « Я когда-то с ними купался...», - сказал он, и мама с Мэри удивлённо посмотрели на него. Потом выступала  огромная  моржиха Василиса, бывшая артистка цирка. Тёпис хлопал в ладоши и хохотал до упаду, когда Василиса, подложив ласту под голову, изображала себя лежащей на пляже.  Когда представление закончилось, он возбуждённо спросил: « Я забыл, это кто был —борщ?!».

          Тёпис очень любил животных, и они с Мэри часто ходили в зоопарк. В один из таких дней они зашли в террариум, где Тёпис увидел большого паука птицеяда. Он долго с восхищением стоял и разглядывал его. Потом спросил: « А мы можем забрать его домой?».
"Нет, не можем" - ответила Мэри, - « Даже если бы мы могли его забрать, то им, кроме тебя никто больше не мог бы любоваться, а это было бы нечестно по отношению к другим детям.» «Тогда я назову его Алекс Цветных Карандашей и буду приходить к нему в гости...». А как-то они зашли в детский мир выбрать игрушку и выбрали чудесного сиамского кота с голубыми глазами. Мэри спросила у Тёписа: «Как мы его назовём?». Тёпис внимательно посмотрел в глаза коту и уверенно сказал:«Пятёрочник». Наверное, у них там, на Луне, так принято называть животных! А однажды, увидев на блюдце оставленные кем-то две крохотные косточки от киви, с тревогой и возмущением строго спросил: «Кто убил муравья?..».
Особой любовью он любил сов и крокодилов. Как-то ночью он предложил Мэри: «Давай поймаем  в лесу сову. Только надо сеткой, чтобы она не улетела...». Мэри согласилась сразу и даже не стала уточнять зачем. Но он всё равно ответил: «Чтобы мамочка порадовалась. Она увидит сову и скажет (Тёпис приподнялся на локте, высунул часть лица сквозь «прутик»): «У-у, какая халёсенькая!». В темноте особенно хорошо было видно, как радостно сверкают глаза. Всё для мамы, всё для любимой!

          На следующий день снова пошли в зоопарк — полюбоваться на белую полярную сову и заодно посетить крокодилов, а то всё как-то не удавалось к ним попасть. Тёпис подолгу останавливался у каждого гигантского аквариума в надежде увидеть самого большого, а крокодилы — всё мелочь. Устав от ожидания, остановился у самого глубокого аквариума прямо рядом с огромной разинутой пастью: «Ну, и где же большой?». А у самого голова как раз на уровне этой самой пасти. «Так вот же!» - Мэри выразительно подняла брови в сторону аллигатора. Тёпис повернул голову, и глаза его расширились, нет , не от ужаса, а от ожидаемой неожиданности. Он резко подпрыгнул, вжав голову в плечи, и произнёс при этом что-то вроде: «У-в-в...», примерно так, как изображают озноб, а потом согнулся пополам, и они начали хохотать так, что к ним подошёл служитель зоопарка.Они смеялись очень долго. Невероятно долго. До слёз. Стоило Мэри поднять бровь — и снова гомерический взрыв хохота. Потом, конечно, было и восхищение исходящими из ноздрей пузырьков, и когтями, размером с мизинец, да и общей красотой огра - динозаврища!

          А однажды они с Мэри слепили пластилиновые бусы. Бабушка спросила: «Тёпис, это ты такие красивые бусы сделал?». «Нет, я только шарики катал. Если бы эти бусы сделал я, то мама надела бы их на работу, и все бы сказали: «Какие прекрасные бусы сделал Ваш сын!»». Честность сродни бесстрашию.Тёпис был очень бесстрашный - нырял и прыгал с высоты всегда с диким восторгом и горящими глазами. Мэри было даже страшно порой, и она никогда не убирала руку. Ту, которая поддерживает.

          Раньше Тёпис очень любил жареную картошку. А потом перестал. Дело было у бабы с дедом. Он съел две тарелки жареного соломкой картофеля, от чего живот его невероятно надулся и  залихватски пообещал умять ещё и третью. Тогда Тёпис ещё не выговаривал некоторые буквы и  говорил: «катока». Горячо любимый дед посмотрел на его раздувшийся живот, покачал головой и опрометчиво сказал: «Нет, больше нельзя, смотри, у тебя живот надулся, как барабан. Сейчас лопнет...». Тёпис в панике бросился к Мэри : «Это павда?». « Нет, не лопнет», - сказала Мэри, но давай, ты не будешь сейчас есть третью тарелку. Пусть сначала эта картошечка переварится, ты сходишь в туалет, покакаешь, выкакаешь эту, а потом поешь ещё, раз тебе так люба-дорога эта картошка». «Как это?..»,-ошеломлённо спросил Тёпис. Мэри бъяснила ещё раз, мол, эта переварится, ты её то-сё, а потом ещё покушаешь. Эта глобальная информация буквально ошарашила его, и он снова переспросил, широко открыв глаза и рот: «Как это?..» Мэри завела шарманку по новой: «Эта картошка переварится в животе и превратится в какашку. Ты её то-сё, а уж потом  ещё как навернёшь...». Глаза Тёписа буквально вылезли из орбит: «Ка-то-о-ка  в  ка-ка-а-ку?..».  В голосе слышалось недоумение, граничащее с ужасом.

          Это было его первое знакомство с работой пищеварительного тракта и первое гастрономическое откровение такого рода. Возможно, если бы тогда это оказались макароны, а не картошка, то потом он не ел бы именно их. Раньше всё было по-другому. Громко пукнув, нимало не смущаясь, он громогласно заявлял: «Вы меня, конечно, извините, но это был гром». Или: «Мэри, почему ты грустная?». «Не зна-а-ю...», - отвечла Мэри. « А ты пописяй и всё пройдёт. У меня уже один раз так было...». Вот так-то! Это были стихия и настроение!

          А ещё у Тёписа было хобби собирать на улице пивные крышки. Особенно грязные.
Чтобы выковыривать их прутиком из земли и звонко шлёпать об землю, чтобы отвалилась грязь. Потом они с Мэри дома их мыли, дезинфицировали и играли в Чапаева - выбивали ими солдатиков, или просто рассматривали, сравнивали, подсчитывали. Тёпис был очень наблюдательный. Заметил, что на Белорусской больше предпочитают "Хольстен", "Баварию" и "Миллер", а на Красногвардейской - "Клинское", "Жигулёвское" и "Балтику". "Золотую бочку" хорошо пьют там и там!

          Как-то Мэри с Тёписом приехали к бабушке, а потом пошли в магазин купить семечек и чего-нибудь сладкого. Тёпис, перешагнув порог магазинчика, тут же бросился к холодильнику и срывающимся голосом закричал: «Мэри, баба! Вы только посмотрите! Здесь и «нулёвка», и «девятка», и «Старый мельник»! У продавщицы глаза вылезли на лоб.

          Подрастая, Тёпис стал любить, как он выражался, «всякие трудства». «Я бегаю быстро и всех передогну!» - кричал он громко и бежал наперегонки сам с собой. Характер у него, несмотря на всю свою мягкость, бывал нордическим: « Как я прикажу - так и сделаю!», - говорил он порой, обращаясь, как бы ко всем. Вот ведь какой молодец!

          Из слабостей Тёписа, пожалуй, была забывчивость - «Мэри, я забыл, сегодня — завтра?» - спрашивал он всякий раз у Мэри, просыпаясь. Вообще он был очень послушным ребёнком, любил гулять налегке, но когда заболевал, был вынужден смириться с тем, что одеваться нужно тепло: «Я болею и поэтому могу выходить на улицу только водетым» - обречённо изрекал он, позволяя надеть на себя лишнюю кофту или повязать шарф.
С некоторой опаской он относился к маленьким девочкам. И это после одного случая, когда на детской площадке к нему подошла девочка годика полтора и молча выдернула из его рук игрушку. Он беспомощно посмотрел на Мэри. Та пожала плечами и развела руками, мол, «ну, а что делать?..». И с этих пор он стал маленьких девочек сторониться. Мэри уговаривала его, но он нивкакую. «Ну, ведь это мог бы быть и мальчик...» - убеждала она  его. Но он только отрицательно мотал головой. « В конце концов, у тебя же может когда-нибудь родиться сестрёнка...» - не унималась Мэри. «Нет, у меня уже есть брат, а сестрёнка - это какая-то жесть...» - категорично заявлял он. Тогда Мэри пошла дальше: «А как  же, когда ты вырастешь, и у тебя появится жена?». Но на Луне у них так: «Когда я вырасту, ты будешь моей женой, только я буду твоим папой, и у меня будут свои дети...». Обыкновенная Землянка голову сломала, соображая, как же это может быть.
И ещё у них на Луне так: «Я сел задом к лицу, а к переду попой». У них там, наверное, все так сидят. Мэри решила попробовать. А вдруг и впрямь он станет когда-нибудь её папой!

          Сладко засыпая, Лунтики и Лунатики не бездействуют: «Я как раз сделал розового дракончика, зафендили его в нашу сказку!». Это было сказано в их последнюю ночь.  И Мэри «зафендилила». Теперь всегда смотрит её во сне. А заканчивается эта сказка всегда одинаково: «А-у-у! Тёпис! Где ты?! «Обзовись»! Это я - твоя Поппинс!», - кричит Мэри и прислушивается...