Тихая гавань

    Голуби, дрожали от вечерней прохлады, пытаясь удержаться на мокром от дождя карнизе, переплелись шейками , соскальзывали , громко о чём-то разговаривали, и можно было разобрать, в их голосах,  нежные нотки.  Ветер теребил их одинокие непослушные перышки. Мы смотрели на них, просовывая им на ладони хлебные крошки.

   Ей, было труднее,  удержаться на наклонном карнизе,- один коготок на лапке у неё отсутствовал.  Другой, был вдвое короче, чем  нужно, и заканчивался наростом в виде небольшого шарика.
- А где они ночуют?, - спросила Катя, обнимая меня.
- Где придётся! А вообще-то, они живут  под крышами , гнёзда не вьют, и селятся там, где можно найти пропитание.
- А давай, тоже поцелуемся шейками,- обняла меня Катя и я положил голову на её плечо. Я чувствовал, своей небритой щекой, её нежную кожу, аромат её волос. Она так прильнула ко мне, словно сейчас, здесь, в этой уютной комнате,- ей нужна была защита, скорее уверенность в том, что я не предам её,  и если  будет скользко на нашем пути,- мы всегда будем вместе, на дадим друг другу упасть. Всегда. Вместе.
  «Голубка ты моя милая!»
    Обнимая Катю, я смотрел я в окно.   Изображение,  остановившееся передо мной, с розовым закатом и белой голубкой, было странной  реалистичной картиной происходящего. Я удивлялся  тому, что  сиюминутность и бытия,  соприкасалась с какой-то завораживающей тайной вечностью,  с каким-то библейским сюжетом, смутно, подавая мне знаки из перисто -кучевых облаков: мы, двое влюблённых; воркующие и целующиеся  шейками голуби; нежная кожа Кати, её волосы, ласкающие мне щёку; накрапывающий дождь; крыши старинных домов с покосившимися антеннами; лес  на горизонте, глухо доносившиеся  с  улицы крики играющих детей, и какая-то непонятная, зарождающаяся  тревога.

   Может быть, это нас изобразил Марк Шагал на своей картине, и мы лежим на облаках, под звёздным небом и обнимаем друг друга?
 
   «Я не могу без тебя, Катя! Когда мы расстались с тобой на время, я не находил себе места. Я был расколот, разломан надвое. Я перестал существовать.  Мне не хватало тебя. Не хватало самого себя. Бедные твои пальчики, - как тебе удаётся, удерживаться на этом скользком скате, на одной ножке,  изуродованной неизвестной и страшной болезнью?! Голубка ты моя! Я люблю тебя! Постарайся, только не упасть…  Обнимай, своего друга, крепче за шейку!»
 
     День заканчивался. Голуби, вспорхнув, улетели, за  раму картины.
- А куда они полетели?,- спросила Катя, поворачиваясь ко мне, и подставляя полуоткрытые губы для поцелуя.
- Они полетели, - шептал я , увлекая её на себя, дрожа и изнемогая от желания, - в свадебное путешествие.  Они будут высоко порхать, порхать над нашей грешной землёй и склонив голову набок,- смотреть на нас, простых смертных,- попытался пошутить я.
-  А мы, поедем в свадебное путешествие?
- Полетим. Я уже всё придумал. Ты помнишь, я рассказывал тебе, что у меня на Волге много родственников.   Мы, уже давно не виделись с ними! Согласна?



   Павел Васильевич,- с радостью, сгрёб нас обоих в аэропорту, сразу, своими длинными руками и принялся целовать так,  как умел это делать только он,- брал мою голову обеими руками, широко открывал рот и надолго «запечатлевал» страстный и мокрый поцелуй. Сопротивляться было бесполезно. Он не отпускал «жертву», пока не испытывал чувство  полного насыщения, и чем ближе по крови был родственник, тем дольше длился поцелуй.
   Я помню, как он, так целовал мою маму, когда приезжал к нам в гости. За его широкой спиной, глядя себе под ноги, терпеливо ждала своей очереди поцеловать свою сестру, тётя Вера.
- Ну как он целуется?,- спросил я, потом, Катю.
- У-ух!,- сказала она смеясь,- от души. Слюней, только, много пускает!

 
  Начались воспоминания за фотографиями из альбомов.

-  Вот эту фотографию, - говорит дядя Паша,- и показывал Антон, отцу твоему, фотографию сестёр,- Таисии и Веры. «Какую выбираешь?»,- спрашивал Антон.
Грише,  сразу Вера понравилась, он взял фотографию, внимательно вглядываясь в улыбающееся лицо Веры, и постукивая, легонько, ногтем по изображению сказал:
« Вот эту, кудрявую!»
- Добро, -сказал Антон,- привезу тебе Веру! Подружились, мы с тобой, теперь ещё и породнимся . Уехал Антон в отпуск,  домой в Горький, а Григорий к свадьбе стал готовиться.
 
   К  Антону-то, когда он приехал домой в Горький, мать сразу со слезами подошла:
- Антоша, Таисию -то нашу на лесоповал, два месяца как забрали!
- Как забрали? Кто?
- По разнарядке, из военкомата приходили.
- Не имеют права, она же несовершеннолетняя ещё!  Поехал Антон в район,  устроил "разнос" начальству, забрал Тасю из барака, привёз её домой. Только дома и узнал, что беременная она.
- Ой Антон,- говорит мать,- ругать её теперь бесполезно,- у них с Борисом любовь!
-Какая любовь!? С каким Борисом?
- Да ты знаешь, эту семью! Из Балахны они.
-  Этот, который первый парень на деревне? Он?!-кричал Антон.
- Он, он, красавец кудрявый! Испортил девку! Как теперь уезжать-то? Одну её оставить!? Девчонка, же ещё совсем!
 - Вот что,- сказал Антон немного подумав,- С нами поедет Тася.
- Как же мы, её беременную-то, потом замуж выдадим?
- Выдадим! – уверенно сказал Антон, - за морского офицера выдадим. Адмиральшей ещё у нас станет! Правда, Таисия? – нахмурил он брови и строго посмотрел на Тасю.
  Тася, сидела в углу комнаты, и горько беззвучно плакала. Две тонкие рыжие косички подрагивали в такт её частым кивкам головы, и можно было подумать, что она согласна.


- А как мы, с бабушкой, плыли тяжело, Серёжа!,- добавляет тётя Вера,- Шторм был -десятибальный!  Лежим в каютах, молимся. Думали,- всё! Такой шторм! В трюме, коров везли. Так они так выли, так выли! Сердце разрывалось! Никогда этого крика не забуду!

- Привёз Антон твою маму на Сахалин,- продолжал дядя Паша,- Григорий пришёл к нему в фанзу, с невестой  знакомиться и спрашивает:
- А это что за рыжая? А где Вера?,-  смеялся рассказывая дядя Паша.
- А я, тебе, Таисию  привёз. Нравиться она тебе?- спросил Антон.
- Да, вроде ничего! Но я Веру ждал! – растерялся  твой отец .


   Из комнаты вышла Вера, медленно подплыла к Григорию, поравнялась с ним и посмотрела на своё плечо, которое было выше, потом на плечо Григория, сложила кулачки под подбородком,  опустила голову и сказала: « Ой!». Потом в этой же позе тихонько вышла из комнаты.
  Отец твой, ухмыльнулся уголком рта, оттянув щёку вниз и приоткрыл губы. Ты помнишь как он это делал? И вопросительно посмотрел на Антона.
- Тася,- тоже очень хорошая! Добрая! Разве некрасивая?!- хитро наклонил голову Артон.
- Да, нет, почему же, красивая, вроде,- ответил  твой отец.
-  А, раз понравилась, давайте,- женитесь! –предложил Антон  и серьёзно посмотрел на Тасю.- А тебе как Таисия, нравиться Григорий?
- А Тася,- продолжала тётя Вера ,- как увидела его, так говорит, что ноги у неё и подкосились. Отец-то твой,- красавец был!  Как посмотрел на неё своими чёрными глазами, как улыбнулся ей, - так она на стену-то и опёрлась. Побледнела вся. И на Антона-то вопросительно смотрит: «Что, мол, делать?»

  Потом, когда отец твой ушёл, он ей и говорит:
- Ты ему -то, скажи что беременна. Скажи, просто приехала , что я тебе, ничего не рассказывал, а просто, взял с собой.

- А когда она, ему всё рассказала, перед свадьбой-то,  отец твой вышел из фанзы, сел на землю и заплакал горько-горько, как ребёнок. Ниночку, он всё же признал, и больше они с Таисией, на эту тему никогда в жизни не разговаривали.





   Когда гулянье закончилось и ушли гости, Григорий поднялся с табуретки, снял китель и нетвёрдыми шагами подошёл к  Тасе.  Она  нагнулась над столом,  протянула руку, убавляя пламя в керосиновой лампе. Он  обнял её, запустив руки под кофточку, слегка сжимая грудь. Тася распрямилась и повернулась к нему лицом, - рыжие веснушки блуждали по её щекам, подрагивали в неярком свете керосинки и смешиваясь  со слезами медленно скатывались вниз.
- Гриша…- шептала она – Гриша… Прости меня. Если не хочешь,- я уеду, уеду домой…
Гриша, я представить себе не могла, что ты есть на свете! Гриша!
Григорий хотел взять её на руки, уже почти поднял, но потерял равновесие, попятился назад, и они оба рухнули на железную кровать.

- Только осторожно, Гриша,- шептала Тася, стараясь, как можно выше поднять своё лоно ему навстречу и придерживая снизу, тело Гриши руками, оберегая свой живот.

   Осенний ветер с остервенением рвал крышу и стены фанзы,- это было только предвестие осенних штормов, ветер только-только набирал свою силу и  нерастраченная энергия его пугала ещё не успевшую отойти от летнего зноя природу, даже корабли в бухтах с неохотой, но всё же жались друг к другу, испуганно отбрасывая от себя первую штормовую волну.




- У нас в части, спортивный городок был, ну турники, бревно, ещё «Гигантские шаги» были и качели . Качели были большие, высокие, на них, стоя на доске качались. Ты знаешь что такое «Гигантские шаги»?
-  Катался, приходилось.
- Ну да, к вращающейся верхушке  высокого столба, канаты приделаны. В петлю садишься и отталкиваешься. И  так, по кругу, и катаешься! Ну так вот,- с этих качелей, отец твой однажды упал и спину себе сильно повредил. Три недели, его, на носилках, на службу, в штабной бункер носили. Он рассказывал тебе?
- Об этом, рассказывал, немного. Ещё говорил, что вы там цингой болели.
- Болели! Питание –то, какое было? Никакое! Вот и ходили в лес, хвою жевали. Сейчас-то вы, вон как живёте! Всё есть! А мы, твоему отцу, табуретку на свадьбу подарили.
Тётя Вера поставила рюмку,  придвинулась ближе к  Павлу и запела:

«Что стоишь, качаясь,
 Тонкая рябина,
Головой склоняясь
До самого тына?
А через дорогу,
За рекой широкой
Так же одиноко
Дуб стоит высокий.
Как бы мне, рябине,
К дубу перебраться,
Я б тогда не стала
Гнуться и качаться.»




    Григорий, решил пройти к дому лесом, попутно собирая в букет цветы,- сделать сюрприз Тасе, появиться неожиданно, застать врасплох.
   Он, остановился, недалеко от дома, за кустами, держа в левой руке, перед собой цветы, наблюдая, как Тася развешивала бельё, на натянутую между деревьями верёвку.
   Тася, слегка поднималась на цыпочки, вешая очередную рубашку.  Тяжёлое мокрое бельё, уже сильно оттянуло верёвку вниз, Тася, взяла  шест и  подняла вверх  провисшую верёвку. Григорий, наблюдал за ней, отмечая , что она начинает ему нравиться всё больше и больше. Неожиданно, Тася повернулась, как будто, её кто-то окликнул и увидела картинку, которая запечатлелась у неё в памяти на всю жизнь, вызывая  в разное время, разные чувства: улыбку, страх, любовь, надёжность и спокойствие, жалость,- из-за кустов не неё смотрело лицо молодого симпатичного мужчины,- чёрные как смоль волосы ёжиком торчали на голове, лучистые карие глаза с интересом смотрели на неё.
  Чуть наклонённая набок голова, большой красивый рот с широкими щербинками между зубами, добрая подкупающая улыбка, мужественный подбородок.

  Бабушка Анна, спала в самой маленькой комнатке, и всегда забирала Ниночку на ночь, чтобы она не мешала спать молодым, к тому же Гриша мог разбудить её когда возвращался поздно со службы. Бабушка тоже несла свою вахту. Вскоре родилась и Лилечка, у Веры и Павла. И Анна, несла ночное дежурство и у них.




   Ни в одном городе, где бы я ни был,- я не упускал случая посетить  художественный музей или галерею. По правде говоря, - в Горьковский Художественный музей, я иду во второй раз. В детстве, мы бывали здесь с мамой.
  Вряд ли, тогда, меня интересовала живопись, но то восхищение и благоговение, которые я испытывал перед картинами , я помню.

-  Молодой человек, в верхней одежде, нельзя! – сказала, не отрывая глаз от вязания, смотрительница музея.
- А у меня, нет верхней одежды.
- Снимите куртку,- настойчиво повторила она.
- А это не куртка, -  возразил я, - это френч, пиджак. Вы же не можете, заставить снять меня пиджак, и оставить в одной рубашке с коротким рукавом, тем более, что после жары на улице, тут, казалось холодно.
  Действительно, в старинном здании было прохладно, я знал, что в музее, должен  соблюдаться определённый температурный режим, но  чувствовался сквозняк. И меня знобило.
 Она, укоризненно, покачала головой и  махнула обеими руками, вместе с недовязанным носком и спицами:
- Идите!

  - Боже мой!,-  прямо перед собой, я увидел «Свадебную прогулку»,- одну из моих любимых картин А. Бенуа, написанную  в 1908 году: по широкой дорожке парка, края которой выложены геометрическим рисунком из ракушек и морских камешков, от павильона, прогуливается свадебная процессия, и жених, манерно выставив ногу , жестикулируя длинными пальцами, что-то рассказывает своей невесте, развлекая её. Разукрашенная невеста, внимательно его слушает.
 И уже готова вставить словечко.




     Когда-то в детстве, я просто «болел» иллюстрациями Бенуа к произведениям Пушкина.
   Медный всадник, нависал надо мной своей мощью и громадой, и даже маленький человек, прохожий, от мощной энергетики, исходящей от памятника, шарахается в сторону от решётки, подгоняемый холодным петербургским ветром.
  А я, мелкий жулик  от искусства, стоял и оглядывался по сторонам, испытывая волнение и дрожь, в предчувствии  позорного поступка в своей жизни.
    Я подошёл и осторожно поднял нижний край занавеси из чёрного ситца. За ней, скрывались несколько картин, уже слегка запорошенные строительным мелом.
  Я был один перед картинами. Катя с Лилей,- ушли в другой зал. Смотрительница, за стеной,- вязала  теплые носки.  Два-три других посетителя,- растворились в мире искусства, и уже не существовали для меня.

   Был только один Бенуа, за чёрной занавеской, в белой пыли, скрытый от людских глаз и забытый на время. 
 
   
   «Совсем небольшая по размерам картина, - вполне поместится у меня под пиджаком…Александр  Бенуа… кому он тут нужен, если его держат в строительной пыли… Никто не увидит…
Сейчас, или никогда… такой шанс выпадает раз в жизни… Свадебная прогулка…  Никто меня не найдёт…  Я буду обладать картиной...» - кто-то, невидимый, моим же голосом, внушал мне эти мысли.

   Во мне, ещё боролись «Да» и «Нет», но я уже знал, скорее чувствовал, что «Да»,- я уже внутренне решился на это и скорее подсознательно, чем осознанно, протянул руку и снял картину с простого тривиального крючка, вбитого в стену. Быстро распахнув пиджак, я засунул её под полу, и перехватив  другой рукой,  поместил под брюки, на спину. Быстро отошёл от этого места и остановился в другом конце зала, делая вид, что рассматриваю  картину Малявина.

    Меня уже искала Катя:
- Ну, куда ты делся? Пойдём дальше,- там ещё несколько залов!
Она попыталась обнять меня, но я ловко перехватил её руку, боясь, что она обнаружит картину, и обнял её сам.
  От волнения и всего произошедшего,  для меня самого неожиданного , я уже ничего не воспринимал. Быстро обойдя оставшиеся залы мы, с Катей и Лилей, пошли к выходу.
  Смотрительница музея, оторвалась от вязания и проводила меня недовольным взглядом.

  Всю дорогу, на обратном пути, в трамвае, я чувствовал картину  и не прикасался спиной к спинке сиденья, чтобы её не повредить.
 
Катя сидела рядом и я гладил её руку.
- Какие холодные у тебя руки, - заметила она. – Замёрз?  Ты весь дрожишь! Сейчас приедем, я тебе чаю горячего, с лимоном и мёдом налью. Вечер уже холодный!
  Мало того, что меня бил озноб,- мне было трудно дышать. Сознанье готово было вот-вот отключиться. Я понимал, что теперь я перешёл  совсем  в другой разряд простых смертных. Теперь,  я -вор! И меня будет искать милиция. Конечно, я могу избавиться от картины, и никто ничего не докажет! Попытки, возразить самому себе, что картину плохо содержали и она погибала под слоем пыли,- были слабым утешением.
 Я – вор!
  Ещё не доехав до дома, я уже принял решение вернуть  картину, повесить её на место.

   Но, как это сделать?!


- Когда мы, с бабушкой-то приехали  в  Корсаков,- рассказывала тётя Вера,- мы с Павлом сразу сошлись.  Красивый, рослый весь в орденах!
Фанзу нам,- сразу дали. Там, у нас Лилия и родилась. Паша,  мне всегда пистолет оставлял, когда мы дома оставались одни.
- А, это ты про тот случай,- закивал дядя Паша.
- Ну да, про тот. Остались мы одни с Лилей  дома. Бабушка, к Таисии ушла, нянчить.
Фанзы далеко друг от друга стояли. Фанза, на двое семей давалась. На той половине, тоже никого не было. Слышу, ночью, кто-то ломится к соседям в двери. Замок ломают.
А там, стенки тонкие были, ткнёшь пальцем и проткнёшь насквозь стену. Я, к дырочке -то глаз приложила, смотрю,- два японца, с топорами в дом зашли. Фонариком по стенам светят, ищут что бы украсть. Я тихо-тихо к Лиле подошла, смотрю,- она просыпается, не дай бог заплачет! Я ей-то рот рукой прикрыла, а сама ни жива ни мертва! Навалилась на Лилю думаю: « Пронеси, Господь! Пусть уж лучше думают, что тут никого нет!»  А Лилия, задыхаться уже стала! Погремели они утварью, в мешок посуду сложили и ушли. Страху натерпелась! Вот, с тех-то пор, Павел мне оружие и оставлял всегда!

- Вот ты, Серёжа, диссертацию пишешь, так?- спросил дядя Павел, вечером, за чаем.
- Ещё, только собираюсь, дядя Паша, - ответил я.
- Как она называется?- не обратил он никакого внимания на мои слова.
- «Влияние книжной  иллюстрации 19 века, после слова, на подсознательное восприятие читателем  идеи, и формирование образа героя произведения»,- тут же придумал  я.
- Вот,- Павел Васильевич поднял вверх палец,- Вот! Ты говоришь, твои художники самые лучшие? Доре и Крук.. Крук..
- Крукшенк,- подсказал я, - и не только они, а ещё Бенуа, Глазунов…
- Вот! – продолжал дядя Паша,- правильно! Они, в своей профессии, самые лучшие. И отец твой, Григорий Иванович, самый лучший был!  Они, вместе с Антоном, такие дела делали! Я, как был мичманом,- так и остался, а они ,- высоко пошли. И могли бы пойти ещё выше, если бы здоровье позволило.  Я, кстати, баньку истопил,- идите помойтесь -то с дороги!
   
   Я,проводил рукой, по изгибам Катиного тела, лаская  и целуя каждую ложбинку.
  Полумрак и пар, давали Кате возможность отвечать на мои ласки, не стесняясь как обычно, а прикрываясь терпким шлейфом лёгкой завесы,  подчиняться чувствам, переполнявших нас. Я люблю тебя!   Мне казалось, что даже Катина грудь, стиснутая моим сердцем, не могла заглушить его ритмичные удары, которые мы  с ней слышали .



  Два раза, я выходил, и открыв свой чемодан, тайком наслаждался «Свадебной прогулкой». Это всё, что я мог себе позволить: тайком наслаждаться шедевром,-  я не мог повесить его дома на стену, или даже поместить в альбом. Картина лежала на дне чемодана, прикрытая белой рубашкой.

  Надо было ждать удобного момента.
   Утром, я сам вынимал газеты из почтового ящика. С волнением  просматривал первые колонки «Известий» и «Сормовского рабочего», ждал сообщения : «…вчера из Художественного музея города Горький была похищена авторская копия знаменитой картины Александра Бенуа «Свадебная прогулка». Ведутся розыски преступника…»
   Ничего такого, в газетах не было. Один раз, когда Павел Васильевич вытащил газеты раньше меня, и читая их на веранде громко воскликнул,- я подбежал к нему и заикаясь спросил:
- Что случилось?
- Да, тут сводки производительности труда,  на нашем предприятии, напечатали. Смех, да и только! Стаханов, тоже, рекорды ставил, но ему, все условия создали и помощников  дали! Он помолчал немного и спросил:
- У Антона-то были сегодня?
-Были,- сказала Катя,- Он, нас, в свой сад возил. Малина у них удивительно крупная!
- Иди отдыхай, Катенька, - ласково сказала Вера,- ножки-то, находила, небось!

   Такого шторма, Татарский пролив ещё не помнил.  Несколько военных кораблей, едва живые, укрылись в бухте. Десяток рыболовных судов, хлебнув трюмами морской воды, переворачивались на бок, с огромной силой вбивались хладнокровными  жестокими волнами в тёмную глубину, и с хлюпаньем и содроганием исчезали  под водой навсегда.
  Старое судно, на котором плыли пассажирами Зудовы, спаслось, только благодаря, своему опыту. Оно не сопротивлялось гигантским волнам, не испытывало на прочность старый корпус, а используя любую возможность, старалось подстроиться под волну, плыть с ней в одном направлении, подрабатывая винтами, когда надо было взобраться на высокую гору, и немного зависнув, проваливалось вниз, в чёрный разлом океана и используя все свои силы и опыт, забиралось опять на гребень.
Все пассажиры, лежали пластом в каютах вторые сутки. Бабушка, с Антоном,  плыли в соседней каюте, и Таисия и Вера слышали, как за переборкой, с очередным креном что-то падало и глухо билось о стену,- то ли мешки, то ли тела людей.
   Вера и Таисия лежали на своих койках, вцепившись в поручни. Во рту было сухо.
 Наизнанку уже не выворачивало. Когда судно проваливалось вниз,  тело летело вместе с ним, а сердце, казалось, оставалось на месте.
  Таисии было особенно тяжело. Видя, как Тася мучается, Вера жалела её, но как старшая сестра, не преминула и укорить:
- Вот ты, Таська, младше меня, а уже согрешила. А я всю войну прошла, а честь свою девичью не уронила!
  « Я всё выдержу, я всё вынесу,- думала Тася,- со мной рядом мама. Только бы не утонуть!»


   Каждый день, Лиля, возила нас, с Катей, в город. И почти всегда, наш  маршрут заканчивался у памятника Чкалову. Мне никак не удавалось выбрать момент, чтобы вернуть картину,  да и не всегда я брал её с собой.

  В этом городе, надо было прожить подольше, чтобы почувствовать его. Я же, с этими бесконечными экскурсиями, сделал только набросок, пытаясь вытащить на поверхность, то глубинное и истинное, что прячется совсем не там, где я искал. Здесь, в этом самом русском городе,   есть  что-то неуловимое, уже убежавшее,  подзабытое не материальное, но обладающее такой силой, что способно заставить меня искать меня это незримое, уставать от бесконечного хождения по музеям, паркам и достопримечательностям, мысленно объединяя  творения русских живописцев из многочисленных музеев в одну небольшую картину. Вот, так и находится что-то талантливое, стоящее, не на высокой столичной парадной лестнице, а в совсем неприметных, часто малознакомых местах на огромных просторах. И концентрация этого таланта настолько высока, что если картину  поместить у слияния Волги и Оки, то  с Волжского откоса можно разглядеть некоторые детали…

   Клуб офицеров, - это большой двухэтажный барак. На втором этаже,- несколько помещений: библиотека, курсы кройки и шитья, комната для игры на бильярде, низкий потолок которой был весь испещрён дырами (игроки готовясь к удару и обходя стол в поисках выгодной позиции подбрасывали кий вверх, делая непроизвольно очередное отверстие в потолке),комната пионеров, будка киномехаников, называемая здесь рубкой, на флотский манер и комната директора клуба.
  На первом этаже,- зал для проведения торжественных мероприятий, собраний, показа кинофильмов и танцев.
  Небольшая невысокая сцена, с красной бархатной занавесью, по обеим сторонам которой, на окрашенной в красный цвет фанере, белой краской были написаны лозунги.
С левой стороны: «В науке, нет широкой столбовой дороги,- и только тот достигнет её сияющих вершин, кто не страшась усталости, карабкается по её каменистым тропам. Карл Маркс.»
 С правой стороны, располагался лозунг: «Коммунистом, можно стать лишь тогда, когда обогатишь свою память знаниями всех тех богатств, которые выработало человечество. В. И. Ленин»

  На  редкие вечера танцев, приходили почти все женщины Корсакова, но всё равно, их набиралось не очень много. Мужчин, в морской и армейской форме, а иногда и просто в штатском, было гораздо больше. Дефицит девушек , обеспечивал им полную занятость  на танцах.

   Вечер был в самом разгаре.  Вера и Тася вышли из клуба подышать весенним воздухом.  Григорий ждал Тасю у выхода и сразу закружился с ней в вальсе. Вера, пробиралась среди танцующих пар и искала глазами Николая, с которым познакомилась, здесь в клубе. Она увидела его , вернее услышала громкий хохот в углу зала. Она остановилась, подталкиваемая другими парами и увидела такую картину:  Коля, развлекал своих друзей. Он  стоял к ним спиной, расставив ноги и слегка присев, положив обе руки на своё хозяйство (как потом рассказывала Тася), и делал возвратно-поступательные движения, в сторону танцующей к нему спиной, в паре с армейским офицером, высокой и полной девушки с длинной красивой косой. Подёргавшись так и повеселив публику, он со смехом упал на свой стул, в объятия своих подвыпивших друзей.
   Вера, быстро пробралась сквозь танцующие пары, в другой конец зала. Она, уже не слышала музыки и  шаркающих  по полу ног. В глазах у неё, стояла  одна безобразная картина,- смеющийся Коля, в одних трусах, похожий на обезьяну, согнув волосатые ноги, дёргался в каком-то припадке, крепко сжимая руками и оттягивая в сторону девушки, всё, что было у него между ног.
   Мужественное лицо Николая, его статную  фигуру,  вкрадчивый голос, красивые ухаживания,- в один миг и навсегда перечеркнула какая-то карикатура, нелепая сцена, хулиганская выходка, не совсем трезвого кавалера. Его фронтовые заслуги, ордена на груди, будущая  военная карьера, не могли перевесить эти безобразные и какие-то грязные движения в офицерском клубе. Вера уже знала, что это навсегда. Никогда, никогда больше, она не подойдёт к нему! В этих оскорбительных движениях она увидела всю сущность этого человека: звериный инстинкт, неуважение к женщине и грязь, грязь, грязь…
  На душе было тяжело, в сердце пусто.  Григорий, с Тасей кружились в вальсе. Объявили «Белый танец». Недалеко от себя, она увидела армейского старшину,- долговязого и худого. Он сидел, она и раньше его замечала, на этом месте, каждый вечер, когда были танцы, но никогда не танцевал. Вера, встала и подошла к нему:
- Разрешите Вас пригласить на танец? – строго и почти официально спросила она.
Старшина, очень по-доброму улыбнулся, на удивление легко  встал, почти вскочил со стула, галантно протянул руку:
- Пожалуйста!
  Несмотря на свой рост, и огромные сапоги, не меньше сорок шестого размера, он  легко двигался, уверенно вёл Веру в танце, и не разу не наступил ей на ногу. Она танцевала с ним весь вечер, не давая возможности Николаю пригласить её. Видела как Николай несколько раз шёл к ней, но не успевал, потому что Павел, так звали старшину, сидел рядом и приглашал её первый.
 Николай, чтобы не возвращаться к друзьям одному, приглашал другую девушку из хозблока, и тоже протанцевал с ней весь вечер. 
  Вера, сама попросила Пашу, проводить её домой и они, не дожидаясь конца танцев, незаметно ушли.
 
   После этого вечера, Николай, несколько раз ждал, когда она, после дежурства в санчасти, будет возвращаться домой, но всякий раз Вера круто разворачивалась и уходила в другую сторону, делая лишний круг по дороге домой. Николай нагонял её:
 Вера,- не понимая спрашивал он,- Неужели этот долговязый старшина, этот босяк тебе дороже чем я? Война уже закончилась. Вера, я люблю тебя, да и ты…
- Что я? – спрашивала не глядя на него Вера.
- Ты, тоже говорила, что любишь меня! Мы же, почти, о свадьбе договорились!
- Любила, и разлюбила! Больше не люблю!
  Некоторое время Николай ещё преследовал её, но потом, кто-то рассказал ему о истинной причине охлаждения к нему Веры, и он на время отстал, пытаясь найти объяснение своему поступку, и попросить прощения.
  Но, в её сердце, всё сильнее и сильнее входил Павел и выцветшая гимнастёрка, доброе сердце, искренность общения, забота и порядочность,- постепенно вытесняли лейтенантские погоны, папу адмирала и квартиру в Ленинграде.

  Примерно, через три месяца, Вера обратилась к Антону:
- Антон, мы с Пашей, пожениться решили. Там, от продажи нашего дома и скотины в Горьком , деньги мои остались,- отдай мне мою долю!
- Я дам тебе деньги в том случае, если ты выйдешь замуж за Павла,- ответил Антон.- Не выйдешь,- ничего не получишь! Подумай хорошенько: у тебя будет всё! У него богатые родители, отец адмирал, мать известный врач. Его, ждёт хорошее продвижение по службе. Не дури, Вера! Забудь, этого сверхсрочника!

    Павел Васильевич, готовился к свадьбе обстоятельно. Своими руками сделал табуретку. Смастерил стол, скамейки, сделал небольшой шкаф для посуды.
  Антон, конечно, говорил на свадьбе нужные слова, поздравлял молодых, но денег не дал.
 
   Гриша, засыпал за столом после дежурства. Веки слипались, но спать было нельзя,- Тася побежала к Вере,- у Лилечки поднялась температура и он остался один с Ниночкой. Выпив крепкого и горячего чаю, он, немного, пришел в себя. Ниночка, плакала не переставая. Гриша, подошёл к кроватке и внимательно за всё время, что она родилась, стал рассматривать Ниночку. «Совсем, ничего, нет от меня»- подумал он,- «Хоть бы для приличия, была бы похожа! И всё время плачет. Тася над ней крутиться, а меня словно и нет… Как было бы хорошо, если бы её вообще бы не было! Тогда, они с Тасей, могли бы долго и спокойно лежать по выходным в кровати… И бабушке, не надо было бы приходить её нянчить! Даже, если бабушка Анна и спит в другой комнате, всё равно она всё слышит и иногда даже громко вздыхает! Лилечка заболела… Это, хоть их ребёнок, а эта- чужая, лучше бы она заболела и умерла! Я хочу своих детей. Сына хочу!»
    В доме уже стало прохладно, осенний ветер, быстро выдувал тепло из ветхого дома, не спасал даже дымоход, проходящий под полом из кухни через комнату.
  Григорий, накинул на плечи шинель, вытащил Ниночку из кроватки и так, завёрнутую
 в одеялко вынес в коридор и положил на пол. Вернулся в комнату сел за стол, налил полстакана спирта и сделал большой глоток. Ниночка затихла и больше не плакала.
В доме было  тихо. Дрова в печи прогорели и больше не потрескивали. Лишь, где-то на крыше, что-то  ритмично постукивало. Глаза закрывались,- хотелось спать.

  Ниночку, нашла бабушка Анна,- её отослала домой Тася, помочь Григорию нянчить Нину. Она, наткнулась на неё в коридоре.  Ниночка тихо спала, раскинув ручки в стороны. В доме, было уже совсем холодно. Григорий, спал за столом, положив голову на руки. Анна поняла всё сразу. Она схватила ребёнка на руки и положила его в кроватку, укрыв двумя одеялами. Быстро растопила печь, приговаривая: ! «Господи, Боже мой, спаси и помилуй! Господи, пронеси, не дай младенцу погибнуть!»
  Следом за ней, вернулась Тася. Она вошла в холодный дом, увидела суетящуюся бабушку, Григория спящего за столом, мокрое пятно на полу в коридоре и вопросительно посмотрела на бабушку.
- Моли бога, Таисия,- сказала кивая Анна,- может пронесёт!
- Гриша,- плакала расталкивая мужа Тася,- что ты сделал?! Зачем?! Господи, ребёнок-то причём здесь?  Гриша!
  Вдвоём с матерью, они подняли Григория, и уложили его спать.
  Утром, у Ниночки поднялась температура.  Бабушка готовила отвары и поила Тасю и Ниночку. Из части вызвали врача. Он посмотрел и сказал, что похоже на воспаление лёгких. Прислали санитарную машину. Ниночку отвезли  в госпиталь. Григорий протрезвевший и притихший, всю дорогу держал Ниночку на руках прижимая, её к себе. Таисия, осталась с Ниночкой в санчасти. На следующий день, всё тело Ниночки покрылось фурункулами. Самые опасные, были на шее и подмышкой. Григорий, почти не появлялся дома, а все вечера, свободные от дежурств сидел на кровати у Таси, прося прощения.
- Гриша,- говорила повзрослевшая Тася. Она стала похожа на молодую строгую учительницу,- я тебя простила. Только, пусть Ниночка выздоровеет!
  Через две недели, выздоравливающую Ниночку привезли домой.
-А ты знаешь, - сказала как-то Тася матери, когда Григория не было дома, Гриша-то Ниночку признал!
- Признал! – перекрестилась,  соглашаясь с ней Анна,- Господи, прости нас, грешных!


  Картину, мне, удалось вернуть на удивление легко. Во время очередной прогулки по городу, я предложил зайти в кафе, на набережной. Под предлогом выйти на воздух, я пробежал несколько десятков метров до музея. Всё было до удивления просто. Я прошёл в тот зал, в музее, как всегда, было немного посетителей, отодвинул портьеру и повесил картину на место.
  У выхода, я подчёркнуто вежливо, попрощался  с дежурной,-  она заулыбалась и кивнула мне как старому знакомому.

  Вера и Павел, уехали с Сахалина последними.  Они, уже прочно обосновались  в Корсакове. Домик, который им выделили, Павел Васильевич привёл в порядок,-  отремонтировал, построил баньку, хлев.

  Но однажды, стена дождя накрыла остров. Потоки воды обрушились с гор в долину, ворочая  и шлифуя камни, они вливались в реки . Вода поднялась на несколько метров за несколько часов. Жителей, спасали матросы на амфибиях. Напором воды, домик, который так старательно ремонтировал Павел Василевич, разбило за три минуты. В залив унесло столы, стулья и буфетик.  Даже баньку,  вода подняла и унесла в море.
   Исчезло всё,- старый дом офицеров, с фанерными лозунгами  патефоном и радиорубкой; коровы, которые так хотели выжить в корабельном трюме и ломая себе ноги, упирались рогами в шпангоуты; фанза на краю леса, где Ниночка произнесла своё первое слово в жизни: «Папа» и ещё многое другое,- хорошее и плохое, которое теперь, уже никогда не увидишь, даже если пересечёшь Татарский пролив много раз.

  Отсюда, с Волжского откоса, сквозь мерцающее время, если смотреть  далеко, так далеко, что нагретый летний воздух, поднимаясь от слияния двух, рек едва-едва позволяет разглядеть происходящее ,- можно  увидеть старинную гравюру,   очень похожую, на изображение на  истлевших страницах старинных книг, которые я случайно откопал в командировке в Германии: первый печатный станок Гуттенберга,- вращающийся ворот, который крутят два подмастерья, готическая вязь букв.
  Старинные гравюры,  засыпанные  мокрым песком , осколками битой фарфоровой посуды, почему-то,- цветным бисером, фрагментами золотых и серебряных украшений, остатками  красной бархатной матери,- очевидно, это были части портьеры или театральной занавеси,  погребённые под руинами  уже несуществующего театра, и хрупкие по краям страницы, едва различимые, разлетающиеся в прах, но можно ещё схватить целое, восстановить былое изображение, мысленно примерить на себя рубище, камзол или китель .


   Измождённые люди, обречённо, идут  друг за другом по берегу реки, и положив на плечи канат, тянут  тяжёлый  разбитый штормом баркас; у подножия горы, заросшей лианами, на четвереньках, с перебитыми ногами, вползает в пещеру, где горит слабый огонь, служивый человек; выше, на горе,- стоит на скользком каменном уступе и держит на обмороженных руках, младенца прижимая его к груди, бледная  красивая рыжеволосая женщина; чуть левее, там где начинаются сады,- просматривается силуэт молодой девушки, прогуливающейся вдоль апельсиновых деревьев,- она, с надеждой, поглядывает в ту сторону, откуда, сейчас появится юноша, спешащий к ней на свидание,- он уже увидел её и преодолевает последние метры, продираясь сквозь заросли, источающие терпкий одурманивающий  любовный аромат.
    И мне кажется, что  я лечу в этот волшебный город. В нём тоже, наверняка, есть всё:  и любовь и верность, подлость и страдания, прощение  и чувство долга. И сколько проживу в нём,- я не знаю.

   Две недели «медового месяца», только прошли.   
   И ещё,- полжизни оставалось.


Рецензии
Прочиталось на одном дыхании. Чудесный язык, легкий слог. Очень понравилось.

Успехов Вам в творчестве!

С уважением,

Екатерина Та Самая   26.03.2011 20:51     Заявить о нарушении
Извините, Екатерина, что не сразу ответил!
Спасибо Вам за внимание и за тёплые слова!
С уважением!

Замятин Сергей   24.04.2011 21:20   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.