ЭХО войны

 На фото справа - автор.
 
 Повесть опубликована издательством «ПОДВИГ» в августе 2012 года.
               
                Но если снова воевать...
                Таков уже закон:
                пускай меня пошлют опять
                в стрелковый батальон.
                С. Гудзенко
               
Прошлое, настоящее, будущее. «Время бесконечно», понятие это абстрактно и как бы неощутимо до той поры, пока не прикоснешься к нему прочувствовав на себе его метаморфозы. И вот ты стоишь на перекрёстке времен созерцая, как эти понятия пересекаются, переплетаясь невероятным образом в самых неожиданных местах, и постепенно приходит понимание, что и ты частичка действа под названием история. Безразличный ко всему ветер времени неспешно листает страницы давно прошедших дней и вдруг, совершенно случайно ты видишь на них моменты происходившие с родным тебе человеком в далёком прошлом... Задохнувшись от счастья, боясь упустить этот миг, ты хватаешь "перо" и стараешься зафиксировать увиденное на бумаге дабы и там, в будущем, люди могли узнать о твоих ощущениях...

                П Р О Л О Г
               
          Началось всё с того, что начштаба полка объявил мне трое суток гауптвахты. За что? Хм... а просто так. Хотя нет, вру. В армии, как известно, просто так даже прыщик у бойца на носу не вскочит, а впал в немилость я за чрезмерное усердие при выполнении приказа подполковника. Да-да, перестарался, пытаясь скрасить юмором поставленную задачу.
          Есть такой каламбур: "в армии круглое носят, квадратное катают". Так оно и есть в разных интерпретациях, какой приказ получен – такой и выполняется. Но приказы бывают разные, разумные и бестолковые, что целиком и полностью зависит от того, кто отдаёт оные. В данной ситуации мне просто не повезло.

                *       *      *

          Служил я в те годы в славном городе Пренцлау(1)*. Впрочем, слава его была только в древних башнях и кирхах, да в том, что когда-то здесь лечился от нехорошей болезни Гитлер. А в сущности, это был небольшой и уютный городишко.
          Попав в Европу из российской провинции, первое время я был поражен обилием и продуктов в магазинах и всего прочего, что было недоступно простому жителю нашей страны. И когда закончились положенные два года, решил задержаться здесь на некоторое время и продолжить службу.
          Должность инструктора-водителя была тихой спокойной и вроде как совсем неприметной, и чин был невысокий – прапорщик. А вот гвардейский полк, честь имел служить в котором, был очень даже героическим с богатым боевым прошлым в число которых входил и фрагмент, когда бойцам его в сорок третьем году едва не удалось пленить того же Гитлера(2)*
          Служил в общем не тужил, и всё бы хорошо, но имелось у меня безобидное такое увлечение – любовь к рисованию. Не профессионально, а так сказать для души творил, получалось вроде бы неплохо. Да и навык какой-никакой имелся в этом деле, перед армией на полставки подрабатывал художником-оформителем. А тут умение это здорово пригодилось разрослось и приняло вполне определенные масштабы: разрисовывал альбомы дембельские друзьям-сослуживцам, опять же чемоданы разукрашивал товарищам перед убытием на Родину. А демобилизованный солдат улетающий в родные края, это... что-то неописуемое и возвышенное. Весь такой из себя важный и значительный боец, незнающему человеку мог показаться фельдмаршалом. Форма расшита и разукрашена всевозможными неуставными прибамбасами. Аксельбант во всю грудь, фуражка заломлена на затылок, погоны... только что не эполеты гусарские. Значки и псевдонаграды соперничают блеском с улыбкой воина, и немаловажным атрибутом всего этого являлся дембельский чемодан. Наверняка многие помнят солдатиков, возвращающихся со службы в Германии с разрисованными чемоданами. Многие из этих «шедевров» каптенарной живописи были и моей работой. И надо же было такому случиться, что прознал про это умение начштаба полка. Тут-то всё и закрутилось.
          Поначалу грех жаловаться – нагружал не очень. Разовые просьбы, типа оформить красочный плакат для штаба полка – пожалуйста. К новогоднему празднику Деда Мороза изобразить со Снегуркой и Снеговиком в придачу – да ради бога. Однако, понравилась ему моё умение и наивная безотказность. Да и как я мог отказать? Он – начштаба полка, и целый подполковник, а я всего лишь прапор. А «прапор», – это... знамя по-старинному, ну если заглянуть в Толковый словарь. Соответственно прапорщик, опять же на старославянском, – знаменосец. Красиво? Безусловно, но это во времена царя-батюшки прапорщик был человеком уважаемым, и звание это было первым офицерским чином, а сейчас... ни то ни сё, а полное недоразумение. Хотя и держится армия практически на нас, на прапорщиках, но... рассуждать об этом можно бесконечно долго.
          В общем, отказать начальнику штаба я попросту не мог, права такого не имел, он это прекрасно понимал и пошло-поехало, загрузил меня подполковник «по полной». То это разрисуй, то другое, то третье. Ребята «рейд по тылам противника» отрабатывают, на стрельбище оттачивают боевое мастерство, изучают минновзрывное дело, а я... как писарчук штабной плакатным пером вывожу лозунги о вечно живущем вожде мирового пролетариата. Тоска-а зелёная! Надоела мне такая барщина хуже горькой редьки, а тут еще и КШУ, то есть командно-штабные учения наметились, как чувствовал – не к добру это. Предчувствия меня не обманули.
          Накануне учений притащил начштаба стопку карт по которым, собственно, и намечалось проводить учебные манёвры. Без слов мне стало всё понятно, и загрустил я и затосковал.
          - Вот! - Плюхнув стопку на стол, радостно «обрадовал» он, - работку тебе принёс, через три дня учения, отобразишь расположение противника, и порядки взаимодействия наших войск. Красочно, чтобы проверяющий генерал остался доволен. И еще: вот текст, через неделю приедут артисты из Союза, Банионис будет и прочие знаменитости, объявление изобразишь, как ты умеешь, красиво.
          - Това-арищ подполковник, - я наивно попытался «откосить», - объявление сделаю без проблем, а карты... Я ведь академиев не заканчивал, стратегия, тактика – тёмный лес. В топографии не силён, и не составлял никогда планы такие. А вдруг чего напутаю?
          - А тебе и путать нечего, вот здесь в документах всё подробненько описано, что да как, когда куда и какими силами. Ты только отобрази все это на картах в графическом так сказать виде.
          - Так это... допуска-то у меня нету! - Сделав еще одну попытку, я ткнул пальцем в уголок верхней карты на которой жирным шрифтом указывалось о жуткой секретности этих документов.
          - Ничего-ничего, допуск я тебе быстро оформлю. Да и нарушений секретности тут нет, ты же никуда из штаба карты выносить не будешь. И чтобы красиво было! Усёк?
          - Так то-очно...
          Ну вот, загрузил по «самое не хочу», зараза, и планы на вечер отменяются. Какой вечер, тут и за сутки не управишься. Придётся подружке обойтись без моей компании. Эх, чтобы такое придумать чтобы отвадить подполковника нагружать меня непрофильной работой? А что если... Хм, мысль интересная, но... чревата последствиями. Но я же предупреждал его, что не спец в таких делах, сам виноват. Да и, как говорят начинающие офицеры: «дальше фронта не пошлют, меньше взвода не дадут». Покричит подпол и перестанет. Надо попробовать.
          И не откладывая в долгий ящик, я с энтузиазмом принялся за работу. И хоть не заканчивал я академии Генштаба, но всё получилось. Быстро во всем разобрался. Вот здесь – «наши», здесь – «противник». Наступаем во столько-то, такими вот силами и в этом направлении.
          Расстелив на столе карту, жирно, от души разрисовывал её стрелами, указывающими пути наступления и пути отхода вражеских войск. Ура, вперёд, в атаку!
          - Так громче музыка играй победу! Мы победили, и враг бежит, бежит, бежит! Мы за Спартак, за Родину, за веру... - напевал я бравурный марш и, высунув от усердия язык, продолжал разрисовывать суперсекретную карту, суперцветными карандашами.
          Постепенно вырисовывалась картина сражения. Разбитый враг позорно отступает, оставляя после себя богатые трофеи! Как Наполеон, стоял я над полем брани, рассматривая и добавляя последние штрихи предстоящей баталии. Получалось красиво. Эх, мне бы сейчас подзорную трубу и барабан у ног! Ах да, челочку еще из-под треуголки и пальцы за обшлаг мундира. Ну, совсем заработался, Бонапартом себя возомнил, скажи кому, и загремишь в психушку... Представив себя в образе императора Франции, захохотал и, раскрыв окно, решил перекурить...
          Часа через два в дверь заглянул подполковник и уставился на карту. Предчувствуя недоброе, я замер.
          - Хм, молодец! Неплохо получается, продолжай в том же духе.
          "В том же духе"? Ноу проблем! Дверь захлопнулась, я выдохнул и вытер выступивший на лбу пот. Уф, пронесло, не заметил.

          И вот наступил долгожданный день учений. Эх, мне бы в этот день находиться в дальнем гарнизоне, где то, скажем, на Земле Франца Иосифа, гонять там пинками белых медведей. Но я был в ГДР, в штабе, на третьем этаже. Где, нервно покуривая, ожидал неприятностей. Ведь это такая штука, что если ты не ищешь их, то они сами находят тебя. И ждать пришлось недолго.
          - Ты... Ты... Твою дивизию... чего наделал?!! - Красный как рак, выпучив глаза, в дверях возник подполковник.
          - А-а-а, что-то не так? - Наивно хлопая ресницами и, преданно пожирая начальство глазами, я потихоньку отодвигал стул, готовясь к позорному бегству...
          - Всё не ТАК! Это... это что ты такое тут нарисовал?! - С размаху хлопнув картой на стол, ткнул пальцем подполковник.
          - Дак, это... план наступления, стрелы. Вроде красиво получилось... - как будто ничего не понимая бормочу в ответ.
          - А где они нарисованы, тудыт твою растудыт?! - продолжает брызгать слюною начштаба.
          - На карте...
          - Придурок! На какой карте?! Что ты из меня идиота делаешь?!! Ты куда направление главного удара вывел? Ты половину ФРГ захватил и уже во Францию вторгся!
          - Я-а-а?.. - Сама невинность уставилась на карту.
          - Нет – я! По твоей милости!
          Виновато пожимая плечами и изображая из себя ни в чем не повинного ангелочка, оправдываюсь:
          - Ошибочка вышла ваше благородие... ой, товарищ подполковник. Виноват – исправлюсь. Увлёкся, извините... А так красиво вышло... кхм... Вот ведь незадача. Я же предупреждал, не шибко разбираюсь в стратегии. Разрешите, сей момент исправлю, переделаю...
          - Щас! Переделает он. Поздно! Трое суток гауптвахты! Завтра же убыть для отбытия наказания! И чтобы в штабе ноги твоей больше не было! Понял?! - Громыхнув кулаком по столу, он пинком распахнул дверь и загрохотал сапогами по коридору.
          - Так то-о-очно... - только и смог я прошептать ему вслед, обескуражено опустившись на жалобно скрипнувший стул.
          Впрочем, похоже было, что кому-то так же не повезло. В коридоре подполковник орал на подвернувшегося под горячую руку солдата. Уф-ф-ф... в сущности, я легко отделался, подумалось мне. И представив, как он перед генералом «развивал» наступление на Францию с указкой в руке, – нервно захихикал. Распахнув окно решил покурить напоследок, но тут в дверь заглянул друг, старлей Иван Осадчий:
          - Ну, Юрок, ты даёшь! Я в таком состоянии начштаба никогда не видел. Офицеры едва не полопались, сдерживая смех. Представляешь, он, когда вывесил карту, только тогда понял, что-то здесь не так. И давай юлить, выкручиваться... Как по пИсаному врёт: «обходим с флангов, вводим резерв». В общем, на полном серьёзе рассуждал о стратегических планах взятия Европы. Хорошо, что генерал с юмором оказался. Посмотрел, не поверил, протер очки, присмотрелся и заржал как конь Будённого. Отсмеялся и заставил нашего артиста умерить пыл, отвести войска на территорию Варшавского договора и принести извинения за потоптанные виноградники Бельгии и Франции.
          - Иван, вот веришь, достал он меня! Я ведь не художник и не штабист вовсе, а он прилип, как банный лист: разрисуй да нарисуй. Набрал бы солдат-писарей по ротам и сидел бы с ними раскрасками занимался. Да и... просто пошутить хотелось. Не думал, что так всё обернётся, думал – отстанет, а оно, вон как вышло. 
          - Шутка удалась. Что такой смурной, сильно шумел?
          - Не то слово! Думал – расстреляет на месте... Как разъярённый бегемот тут топал. Трое суток губы влепил, зато вольную выписал, погнал меня из штаба.
          - Ясно. В Потсдам значит поедешь?
          - Ну да, там же гауптвахта для господ офицеров и прапорщиков.
          - Ну, тогда тебе определённо повезло.
          - Глумишься? Как так – «повезло»? Чего же хорошего? В личное дело впишут сей «подвиг».
          - Ха! Да плевать на личное дело, не повысят и не разжалуют, в этом вся прелесть твоего звания. А в Потсдам с тобой на пару Славка Инякин поедет, начальник вещевой службы, ему командир полка впаял трое суток. Ты бы к нему сходил на склад, он как раз собирается, и был он на губе уже не раз, знает, что там и как.
          Сообщение меня заинтересовало, и, собрав немудреные вещички, я покинул опостылевший кабинет.

          Вещевой склад полка как стратегический объект «бдительно» охранялся бойцом, обутым совсем по-домашнему – в тапочки. Он сидел во дворе на лавочке, привалившись спиной к стене, блаженно щурясь на солнце покусывал травинку, мечтал о родной деревне и жизни после службы.
          - Инякин у себя?!
          Боец едва не свалился со скамьи, подскочил как укушенный заяц, но, увидев, что владелец строгого баса совсем не генерал, облегчённо вздохнул и, кивнув, ответил:
          - Так точно, на месте он. 
          Было заметно, что капитан-вещевик совсем не печалился предстоящей отсидкой. Насвистывая мелодию, не спеша перебирал он форму на полках, периодически вписывая что-то в журнал и, завидев меня, бодро воскликнул:
          - О-о-о! Привет товарищу по несчастью. Наслышан о высокохудожественных подвигах, повеселил народ отменно. Как, готов искупить вину перед Родиной?
          - Ну, если начштаба – это Родина, то я готов... продать её за сотню бундесмарок. Не знаю только, где покупателей найти на такой товар.
          - Ха, вижу – не унываешь! И правильно, Юрок, прорвёмся.
          - Слава, ну я-то ладно, прапор непутевый, а тебя за что на гауптвахту?
          - Как обычно, портянки со складов вовремя не завезли, опять же постельное бельё солдатам не сменили, ну а я, как начальник вещевой службы – не проконтролировал. Лопухнулся, за что, собственно, и поплатился.
          - Из-за такой ерунды?
          - Ага, ерунда... не ерунда это, а преступление века, по мнению комполка нашего, многоуважаемого полковника Пирожка, чтоб его собаки съели. Представляешь, орёт он на меня перед строем, грозится до лейтенантов разжаловать, а я ему: товарищ полковник, а разжалуйте меня сразу до прапорщика. Хи-хи... Знаешь, что ответил? Хитрожопым обозвал, и... Хрен тебе, говорит, по всей морде! ПрапорА по контракту служат, и через пять лет могут спокойно на гражданку уйти, а ты у меня все двадцать пять лет будешь в сапогах топать. И смеётся, зараза.
          - Ну да, есть определённое удобство в моём звании. Обрыднет служба, по окончанию контракта пишу рапорт и в народное хозяйство, а тебе – как медному котелку, - улыбаюсь я, заряжаясь позитивом от неунывающего капитана.
          - Точно. А пока, что бы жизнь малиной не казалась, – трое суток получите и распишитесь... Да фигня всё это, я уже третий раз еду. Потсдам отличный город, сады, парки, красивые фройляйн и пи-иво – в неограниченных количествах! Фотоаппарат вот захвачу, нащелкаем классных кадров.
          - Дак... как же... гауптвахта?         
          - А что губа? Она стояла и стоять будет. И мы там, как бы даже сидеть будем, ага, трое суток. Говорю же, всё будет пучком! Как-никак, я всё же тыловик и начальника гауптвахты уже прикормил. Звонил сейчас, замолвил за нас словечко, брюки форменные ему нужны, диагоналевые, из хорошего сукна. А ты захвати бутылку водочки, нашей, русской, и всё будет нормально. Найдёшь водку-то?
          - Найду, сосед по общаге из Союза вернулся, привёз.
          - Ну, вот и отлично! Да, и цивильное не забудь прихватить. Ну там джинсы, рубаху. В отеле жить будем, знаю я там уютное местечко. Иди собирайся, на заре, первым дилижансом и отчалим.

          И вот мы, как добропорядочные штрафники, без конвоя, сами и добровольно едем сдаваться в плен. Потсдам всего в тридцати километрах западнее Берлина, вот счастье привалило, не был там ни разу, теперь доведётся посетить. Инякин, довольно неплохо шпрехал по-немецки и при пересадке, на Берлинском вокзале быстро разобрался, какая нам нужна электричка до Потсдама. На перроне военный патруль выискивал в толпе пассажиров наших соотечественников. Несмотря на гражданскую одежду, выявляли самовольщиков, останавливали, проверяли документы. Просмотрели и у нас: удостоверение, проездные документы, записка об аресте. Всё в порядке – счастливо отсидеть и... ухмылка во всю рожу. Юмористы.
          Электричка, громыхая на стыках, везла нас на Запад. Вагоны непривычной конфигурации – двухэтажные, с баром и буфетом, и даже ватерклозет имелся, что для нас было особой диковинкой, в Союзе, в электричках туалетов не было вовсе, а тут такой сервис. Чистенько всё, опрятненько, и цивильно, одним словом, – Европа. Ехал бы так и ехал до самой Атлантики, но путь наш недалек, и надо подкрепиться.
          - Цвай сосиска унд порезать, - попытался, было скаламбурить я, но был не понят барменом. Инякин юмор оценил, хихикнул и отредактировал просьбу:
          - Гебен зи мир битте цвай фляшен бир унд боквурст.
          Устроившись у окна, мы уплетали сардельки и, запивая пенным напитком, созерцали мелькающий за окнами виды. Пейзаж был довольно унылым. Вагоны неспешно катили по нейтральной полосе. Справа, мощная стена невзрачно серого цвета, основательно разделяла Западный и Восточные сектора Берлина. Ряды колючих заграждений, противотанковые ежи и прочая фортификация не оставляли надежд инакомыслящим. Невозможно было представить, что кто-то рискнул бы прорваться через всё это, за «железный занавес». Но... «вражеские голоса» периодически вещали о таких попытках. Результаты самоубийственных экспериментов наверняка были плачевными. На вышках скучали часовые, из бойниц угрюмо торчали стволы пулемётов...
          - Представляешь, - отвлёк меня от созерцания Инякин, - вот здесь, совсем недалеко, за стеной, в Западном секторе тюрьма находится, Шпандау.
          - Что-то такое слышал. Там, кажется, еще с войны фашисты сидят?
          - Ага, недобитки. Которым срок присудили в Нюрнберге, впрочем, сейчас там один заключенный остался – Рудольф Гесс.
          - Сколько лет прошло а он всё сидит.
          - И будет сидеть пока не загнётся(3)*. А нам с тобой повезло, всего-то трое суток дали. Так что радуйся и смотри на жизнь веселее!
          - Скажешь тоже! Мы с тобою ангелочки небесные против узников Шпандау.
          - Кстати, патруль на вокзале Берлина помнишь? Вот эти ребята из подразделения, которое охраняет Гесса, друг у меня там служит. Представляешь, четыре государства неусыпно стерегут всего лишь одного человека! И с этой целью содержатся специальные воинские подразделения, штат тюремной администрации и обслуги. Караулы – советский, американский, французский и английский, меняя друг друга, несут службу ровно по месяцу.
          - Ого, какая честь ему, хотя... от такой «чести» удавиться можно...       
          По вагонам прошли контролёры, ловко щелкая компостерами, пробили и наши билеты. Я смотрел в окно и вспоминал дом, кубанские плавни, рыбалку. Как же всё это сейчас далеко, а тут за стеклом центр Европы. Слева соцлагерь, справа буржуинский Берлин, а рядом... улыбчивый Инякин с фотоаппаратом, изображающий репортёра газеты «Вечерний Фогельзанг».

          Благодаря пройдохе тыловику, на вокзале Потсдама быстро сориентировались и на автобусе добрались до нужного нам места. Выйдя из автобуса, я удивлёно уставился на знакомую до боли архитектуру деревенского масштаба.
          - Чего, удивлён? - хмыкнул капитан.
          - Так это же... Блин, не может быть! Дома-то наши, русские! В Сибири такие же стоят, в деревнях! Резные наличники, расписные ставни, крытые дворы.
          - Ты прав, место это так и называется «Руссише дорф», русская деревня в переводе.
          - Но откуда и как? Это же Европа!
          - О-о, да тут такая история с географией, что можно романы писать. Ну, если коротко, то король ихний, Фридрих Вильгельм, который с нашим царем Александром Первым дружен был, приютил солдат наших, раненных и хворых, которых Бонапарт в восемьсот двенадцатом пленил в России. Ну а потом, Наполеон проиграл баталию, и удрал в свою тёплую Французию, а солдаты при дворе кайзера так и остались. По хозяйству тут плотничали, в хоре церковном пели. Хоть и крепостные они и как бы должны были к хозяевам вернуться, но царь наш батюшка не возражал, чтобы они здесь остались. Да и на радостях, что одолели супостата, Вильгельму еще гренадёров выделил для несения службы при дворе королевском, в знак дружбы, так сказать. Король Прусский нормальным мужиком оказался – чтобы солдаты наши ни грустили по родине и чувствовали себя как дома, он им такие вот хоромы отгрохал за казенный счет. С тех пор здесь и стоит эта деревня, в честь царя нашего назвали её Александровка, от тех гренадёров тут, наверно, никого уже и не осталось, все потомки давно онемечились, а домА как память историческая сохраняются.
          - Здорово! А об этом тебе тоже друг поведал, который в гренадёрах служил? - интересуюсь я с улыбкой.
          - Ну, типа того, - смеётся в ответ Инякин. - А вообще, в отношении истории гансы молодцы. Заметил, какой порядок у них на кладбищах? Обелиски памятные стоят и нашим солдатам-победителям, и проигравшим воинам в форме вермахта. Смерть всех уравняла... И не рушат они памятники прежних веков, всё сохраняют для потомков. Кстати, вот мы и пришли.
          Перед нами массивными стенами красного кирпича возвышалась военная комендатура, а при ней – оно, невзрачное, как и положено узилищу, здание гауптвахты, которая таковой являлась еще и при кайзере. Стены казённого заведения столько повидали на своём веку, что от них за версту веяло негативной аурой. Настроение отчего-то резко упало, не хотелось заходить в эти негостеприимные казематы, но, подталкиваемый неунывающим капитаном, я вынужден был распахнуть массивную дверь из морёного дуба.
          Напыщенный старлей в щегольских галифе чувствовал себя здесь полновластным хозяином. Было заметно, что эта роль доставляет ему истинное удовольствие. Как павлин, вышагивал он перед шеренгой проштрафившихся офицеров, звонко цокая по кафелю коваными каблуками. Собирал документы, задавал уточняющие вопросы. Некоторых тут же разворачивал обратно в часть:
          - Товарищ подполковник, а вас я принять не могу.
          - На каком основании?! Все документы в порядке! - возмущался тощий, как жердь, офицер с голубыми петлицами авиатора.
          - Для отбытия наказания, вы должны были прибыть в полевой форме одежды, об этом всех предупреждают. А у вас повседневная, вы бы еще в парадке приехали…
          - Какая тебе разница, в чем я сидеть буду?
          - Не «ты» а «вы», я с вами на брудершафт не пил, и вообще... Нет у меня мест для старшего комсостава. Я же не посажу вас с лейтенантами и сверхсрочниками, по Уставу не положено. А полагающиеся вам по чину апартаменты – освободятся через неделю, вот тогда и приезжайте...
          - Черт знает что, и тут бюрократия! - Недовольно чертыхаясь, подполковник направляется к выходу.
          А начальник гауптвахты продолжал знакомиться с «клиентами». Наконец, распределив всех штрафников, он кивнул нам, приглашая зайти в кабинет, и закрыл дверь на задвижку. Славка хитрО подмигнув, подал знак, и я тут же выставил «Столичную» на стол. Как по мановению волшебной палочки, она исчезла. Лишь под столом что-то нежно звякнуло. Ага, явно моя бутылочка там не первая. После чего старлей примерил привезённые форменные брюки, покрутился в них перед зеркалом и остался доволен.
          - Отличный материал, спасибо, уважил. Ну, давайте ваши бумаги.
          Мы положили записки об аресте на стол, он, шмякнув от души, поставил на них жирный штамп, указывающий, что мы отбыли срок наказания. Проставил даты, подпись и протянул нам документы с напутствием:
          - Вы уж только меня не подведите. Трое суток чтоб носа в часть не казали, а то попадёт и вам, и мне.
          Мы клятвенно заверили, что будем пьянствовать в гостинице и в часть не вернёмся, после чего довольные покинули унылое заведение.

          Гостиница оказалась небольшой и уютной. Мы переоделись в штатское и направились в гасштет, обедать. От такого везения просто кружилась голова. Красивый город, и целых три дня ничегонеделания! Натуральный отпуск получался. И мы с капитаном, почувствовав себя вольными туристами, развлекались как могли. Гуляли по паркам, музеям, магазинам. Огромный и знаменитый Потсдамский парк Сан-Суси обошли вдоль и поперёк, восхищаясь стилем барокко, и фотографируя особенно понравившиеся виды. Устав гулять, заходили в уютные ресторанчики, пили пиво, дегустировали достижения местных кулинаров и наслаждались свободой. На следующий день продолжили экскурс и поехали в Берлин, где посетили концерт местной рок группы, после чего направились к башне телецентра, которая необычным своим видом доминировала над городом.   
          - Смотри, видишь? - указал мне Инякин вверх. - Блик какой необычный.
          - Действительно, словно крест сияющий, - удивился я необычному явлению на телевышке.
          - Да, когда солнце освещает этот шар из нержавеющей стали, на нём появляется отражение в виде креста. Местные шутят, что это как бы привет от Папы Римского Эриху Хонеккеру, который зажимает права верующих католиков. Ерунда, конечно, архитектор наверняка и сам не знал, что так получится...
          Грандиозное сооружение было немного ниже нашей, Останкинской телевышки, но вид с неё открывался потрясающий. Спустившись с верхотуры, мы прошвырнулись по Унтер ден Линден, поглазели на Бранденбургские ворота и спустились в подземку. Метро Берлинское не впечатлило, скучное какое-то и неглубокое совсем, а вот отсутствие турникетов приятно удивило. Народ шел стройными рядами, лишь на долю секунды задерживаясь, компостируя узенькую ленточку билета на входе. И почему-то я не смог представить такого законопослушания в метро московском...
          И вот настал последний день нашего внепланового отпуска. Решили мы с другом посетить знаменитый Трептов Парк и музей Второй мировой войны.
          Изрядно уставшие, заканчивали мы осмотр экспонатов музея, и тут, как будто наткнувшись на невидимую преграду, я замер как вкопанный, уставившись на фото за стеклом. Капитан ткнул меня в бок:
          - Чего замер, как мумия? Потопали дальше, я жрать уже хочу. Да что с тобой? На тебе лица нет... - И капитан перевёл взгляд на стенд, куда смотрел и я.
          А со стены за стеклом, с пожелтевшей фотографии на меня смотрела... бабушка. Моя любимая бабуля, но только молодая, в форме, с гвардейским значком и наградами на груди. Улыбаясь, она смотрела на меня сквозь годы. Точно такое же снимок был и у нас дома, в старом альбоме, где хранились семейные фотографии. Я стоял, смотрел и не мог вымолвить ни слова. Рядом, под снимком лежали: хрупкая на вид фронтовая газета, какое-то оружие, помятая фляжка, потускневшие патроны. Всё это сопровождали пояснительные надписи на немецком.
          - Ну, Юр, ты чего? - нарушил молчание ничего не понимающий друг.
          - Кхм... - прокашлялся я, - Слава, переведи, пожалуйста, что написано на стенде?
          - Э-э... так-так, ну, в общем, написано, что эта девушка русский боец снайпер и еще что-то про её подвиги. А что?
          - Фамилия есть?
          - Ага, Барбара Федосеева гвардии старшина, имя какое-то ненашенское.
          - Варвара...
          - Что?
          - Её Варвара зовут, Федосеева Варвара Федоровна. Моя бабушка это.
          - Да ты что?! Ну ни фига-а себе! - удивлённо протянул друг, - Она выходит, воевала здесь. Живая, бабушка-то?
          - Да, дома она, в хуторе Верхнем живёт, старенькая уже, но фотка такая же есть в альбоме. Я помню, поэтому и узнал...
          Видя нашу заинтересованность, к нам подошла пожилая фрау, смотрительница музея и что-то спросила.
          - Ja – ja, es ist  die Grossmutter meines Freundes auf dem Bild (да, да, это бабушка моего друга на фото) - тыкая пальцем в стекло, ответил ей Инякин.
          - Irren Sie  sich nicht? (не ошибаетесь?) - удивлённо переспросила фрау.
          - Auf keinen Fall! Er hat das gleiche Bild zu hause! (Всё точно! У него дома такая же фотография.)
          - Einen Moment, bitte. Bin gleich zurueck (Подождите минутку, я сейчас вернусь)...
          Звонко цокая каблучками, дама шустро упорхнула куда-то в глубину музея.
          - Что ты ей сказал? - не отрывая взгляда от стенда, спросил я.
          - Ну то и сказал, что бабушка это твоя, гроссмуттер, стало быть. Удивилась, попросила подождать и умотала, сейчас вернётся, наверно.
          - Гросс... мутер? Большая мама?
          - Ага, это бабушка по-немецки.
          Минут через пять появилась смотрительница, а с нею пожилой солидный господин в очках и галстуке-бабочкой. 
          - Юрген Вольф, директор этот музеум, - представился он, поочерёдно пожав наши руки.
          Абсолютно ничего не понимая, мы назвали свои имена. Видя недоумение на наших лицах, директор предложил пройти к нему в кабинет.
          - Зецен зи зих... э-э, садитесь пожалуйста, - предложил он нам.
          Мы, всё еще находясь в лёгком недоумении, присели в мягкие кресла, озираясь по сторонам. Массивная дубовая мебель, гобелены на стенах, бронзовые канделябры. Всё было солидным, внушительным, и мы ощущали себя не в своей тарелке. Директор, задумчиво барабанил пальцами по столу, разглядывая меня, и наконец, вымолвил:
          - А вы на неё похожи.
          - М-м... простите?
          - На бабушку. Сотрудница сказала, что на фото ваша бабушка. И теперь я вижу – альзо, действительно, это так. Вы как... две капелька вода, похожие на неё… в молодости.
          - Вы... Знали мою бабушку?! - От волнения я вскочил с кресла.
          - Я–я, натюрлихь. И отшень неплёхо. Впрочем, мы знакомились совсем не в комфорт условий, и если у вас есть время, я буду говорить обстоятельно.
          Время у нас было. Директор попросил принести нам чаю, снял очки, протёр стёкла платочком, но надевать не стал, а задумчиво глядя в окно, начал вспоминать:
          - Было это в сорок пятом году. Месяц... кажется, апрель или май, точно не вспоминаю, но была весна, текли ручьи, снег уже истаял... Мне тогда было пятнадцать лет, отец погибал на война. Мама очень много работал, чтобы кормить детей. Две сестры мой и брат. Я старший, и поэтому уже... тоже работал. Война скоро был конец, и все это знали. Понимал и руководство рейх, но это понимание их... м-м... бесило. Да, именно так, и... дошло до того, что на военный призыв попали уже и старые мужчины, и дети. Это называлось Фольксштурм, м-м... народный ополчение. К этот время идеологи тоталь-война уже несколько раз проверяли население, собирая последний резерв. Все мужчины рейх, пригодные для война, уже давно были на фронт. Режим мог надеяться на молодежь, правильно сказать, на готовность этот молодежь нести жертва...  стербен. Они были воспитан в этот дух. Умирать за фюрер, народ и рейх... отечество – было честь и долг, так нас воспитали, и... грустно сейчас вспомнить об этом. Было страшно... Но я сейчас про другое. Забрали в это ополчение тоже меня. Мутер плакала, пыталась объяснять, что я работаю, помогаю содержать семья и... без меня, дети просто умирают. Но, все это было напрасно. Сначала я был гордый, радовался, ведь мне дадут настоящий оружие...
          Речь директора была относительно правильной и всё же какой-то непривычной для нашего восприятия. Возможно, так же говорят жители Прибалтики. Впрочем, там я не был и сравнить не могу. Чувствовалось, что русский язык ему – не родной, это подчеркивал и легкий акцент, и строение фраз. Долив нам чаю, он раскрыл еще одну пачку печенья и, выложив на блюдце конфеты, продолжил рассказ.
          - Машиненпистоле(4)* мне не дали, дали фаустпатрон, это такой... Гранатный стрелятель?
          - Гранатомёт, - подсказал ему капитан.
          - Да–да, гранатамьёт. Объясняли, что надо нажимать. Командовал над нами гросфатер... ветеран, который ходил на хольцбейн, это нога из дерева – протез. Унд зо, пять молодой солдат, которые еще дети, этот фельдфебель повёл в бой. Где кончается Берлин мы были в разломанный дом, ждали танковый атака. Взрыв, шум, дым, много вокруг стреляли. Боялись очень сильно. Видно было, ветеран хотел всё бросать и бегать без... остановка, но он был унтер-официр, и у него был приказ.
          Директор встал, распахнул окно и раскурил трубку. Было заметно, как у него слегка подрагивают пальцы. Дым ароматного табака подхваченный легким сквозняком устремился на улицу. Спохватившись, он придвинул пепельницу и нам:
          - Раухен зие битте.
          Мы вежливо отказались, хотя от волнения, мне безумно хотелось курить.
          - И вот, трое мальшик у нас умирал сразу. Снаряд взорвался в рядом комнате. Мы остались два солдат и ветеран, плохо слышали, плохо видели, потому что взрыв был гросс, но фельфебель заставил нас стрелять. Впереди ехали танки. Мальчик рядом выстрелял, танк загорелся, был взрыв. Другой панцер поехать цурюк... назад. На меня кричал фельдфебель: «Шиссен! Шиссен! Или я буду стрелять тебя!» Я нажал спуск, но... фаустпатрон капут... м-м... сломался? 
          - Осечка, - подсказал ему я.
          - Да... асьечька. Не мог стрелять, и я бросал его в окно. Тогда ветеран подал мне винтовка и сказал стрелять. Сам он тоже стрелял. Куда я стрелял – не видел. Был большой, шварц дым от горевший панцер... танк. И тут в комната сзади бежали люди. Русские солдаты. Всех сразу стреляли, только я еще был живой. В меня попали две пули и я лежал, плакал и думал... уже умру.
          Рассказчик вздохнул, протёр платочком вспотевшую лысину и продолжил:
          - Я не умираль. Фортуна. В комнату забежала девушка и отодвигала солдат, который хотел меня дострелять. Я тогда не мог говорить на ваш язык, но понял... Она не давала меня стрелять, говорила, я кинд... ребёнок. Усатый солдат тоже кричал, он ругался, что мы подбивали танк, и всех нас надо шиссен. Но девушка меня спасала, закрыла, и... это была ваша бабушка, - закончив таким образом, он грустно улыбнулся и взглянул на меня. 
          Я переваривал услышанное. Инякин, видя что я молчу, кашлянул и спросил:
          - Вы неплохо разговариваете по-русски. Учились?
          - Да, потом я много учился, шуле, университет. Специально долго и много учил русский язык. Но мало практик шпрехен. А начинал понимать уже в госпиталь, куда меня отвезла Барбара.
          - Варвара, её имя Варя, - смог наконец выговорить и я.
          - Да–да, я помню, Вар-вара. Боевой имя, если говорить инглиш, War – война. У нас похожий наме Барбара. Она долго меня про-ве-ды-вала. Помогала учить русский язык, привозила тущёнка. Не знаю, почему она так поступила, не разрешала меня убивать, и потом долго помогала. А когда она стала уехать фатерланд, то подарила мне фотография, сказала: на память Юрка, она так меня называла – Юра. Это, похоже, как у нас Юрген. Вы, может быть удивляетесь, но... айн момент, я быстро...
          Директор, как будто что-то вспомнив, сорвался с места и вышел из кабинета.
          - Ну, что думаешь? - спросил Славка.
          - Не знаю, в голове полный сумбур. Какая-то фантастическая история. Тридцать семь лет прошло с войны. Но похоже на правду, фотка-то действительно её.
          - Да, повезло немчуре, что бабуля его не грохнула...
          В этот момент дверь распахнулась, и улыбающийся директор, бережно, на вытянутых ладонях протянул мне картонный прямоугольник. Это было фото, которое он снял со стенда. На обратной стороне, косо было написано химическим карандашом: «Юрка, люби жизнь, и вспоминай меня! Варя», и ниже: «май 1945». Почерк был знаком до боли, и у меня защемило в груди...
          - А вот ещё, про неё,- директор бережно положил на стол газету.
          Небольшой репортаж описывал подвиг снайпера: «...в боях за Берлин... уничтожила большое количество солдат и офицеров противника, за что была представлена к правительственной награде…». А рядом фото, на фоне горящего Рейхстага с винтовкой Мосина, задорная улыбка и... такое родное лицо. Я смотрел, молчал, и боялся прикоснуться к хрупкой реликвии. И хоть ранее не был замечен в сентиментальности, но сейчас предательски пощипывало в носу, а в глазах накапливалась влага.
          - Эта газета я сохранял, читал в госпиталь, а потом солдаты хотели её курить, я прятал.
          У газеты была надорвана нижняя левая часть, явно бойцы крутили из неё «козьи ножки». Сверху крупным шрифтом значилось: «Отважный воин». Ниже и мельче: Красноармейская газета 2-ой ударной армии, 27 мая 1945г.
          - Кхм... Вы можете говорить, как ваша бабушка? - кашлянув, отвлёк меня от мыслей собеседник.
          - Она... дома. В хуторе... живёт. Это на юге... России.
          - Камрад директор, а давайте сфотографируемся мы все вместе, на память, - видя моё заторможенное состояние, разрядил обстановку капитан.
          - Да–да, конечно. Я не против. И потом можно будет посылать письмо ваша бабушка, с фотография, и... пожалуста, от меня большой поздравление... нет... м-м-м... привет. Да, да – гросспривет от Юрген, я думаю она меня помнит, хотя это было так давно. Я очень, очень ей благодарный. У меня семья, три дети, фюнф енкель... ихний дети, пять. Если бы она не спасал, не был бы теперь семья, и... я не был тут, с вами.
          Слава настроил свой «ФЭД», установив его на небольшой штатив, сделал несколько общих снимков. Потом отдельно сфотографировал газету с фотографией и, сбегав в зал, запечатлел весь стенд. Директор написал нам свой адрес, телефон и настойчиво просил передать бабуле его просьбу-приглашение приехать в гости. Я кивал, улыбался и обещал всё выполнить и передать. После чего мы сердечно распрощались.

          Выполнить просьбу Юргена Вольфа довелось нескоро, и были тому объективные причины.

          Выступление артистов советской эстрады и кино прошло на «отлично», в зале присутствовали и гости, офицеры армии ГДР. Но хорошее настроение рухнуло мгновенно, когда на выходе из ГДО меня перехватил начштаба.
          - Так–так... отбыл, значит, наказание? - ехидно ухмыляясь, поинтересовался он.         
          - Так точно! Искупил, так сказать, а подтверждающий документ передан в штаб.
          - Угу, искупил, значит. Ну-ну, - продолжая улыбаться, гипнотизировал меня подполковник. - Знаешь, а ты мне даже нравишься – ума палата. Рисковый парень. Решил таким образом подшутить надо мной? Хм... пошутил, посмеялся... Думаешь, всё закончилось? Нет, дорогой мой гвардии прапорщик, всё только начинается. Каждый человек сам кузнец своего счастья, как, впрочем, и несчастья... Да, как ты там говорил: в академиях не обучен, в топографии не силён?
          Я насторожился и, уже чувствуя подвох, неопределенно пожал плечами. Но, похоже, начштаба и не ждал ответа.
          - В общем, будет тебе академия. Зайди в строевую часть полка, там для тебя предписание лежит, будешь постигать воинскую науку на практике, заодно и топографию изучишь.

          Вокруг кипела жизнь. Гарнизонный люд по случаю выходного дня прибывал в приподнятом настроении. Вот кучкуются вольнонаёмные, молодые ребята, явно собираясь посетить гастштет «Драй кроне». Недалеко холостые офицеры и прапорщики, что-то оживлённо обсуждают, строя планы на вечер. Офицеры с женами и нарядными детишками направляются к озеру, кормить лебедей. Мимо прошмыгнула стайка девчонок-медичек, из госпиталя, все куда-то торопились, звали и меня друзья с собой, но…  чувствовалось, что наступил какой то перелом в моей беззаботной жизни. С мрачными мыслями явился я в штаб, где понял, что предчувствия были верны. Вечно улыбающийся капитан Подберёзко, увидев мой мрачный лик в дверях, огорошил:
          - А-а-а, Юрок, привет–привет! Ты, кажется, из Самарканда родом?
          - Ну... да. Но я там только родился, а жил на Кубани, - пробормотал в ответ, чувствуя холодок в душе.
          - Вот и отлично! Получи предписание и распишись. Убываешь в командировку в Среднюю Азию, вместе с капитаном Тлеуленовым.
          - Куда-а?
          - В пыльный город Термез! А там и Самарканд рядом, когда вернётесь из-за речки, может быть, выберешь время и смотаешься на историческую родину.
          - Из-за какой речки? - уже догадываясь всё же решил уточнить.
          - А я разве не сказал? Так это, в Афган вы едете, в ДРА. Распоряжение из штаба армии пришло, направить в командировку офицера, прапорщика и тринадцать бойцов. Вот вам и выпала честь, так сказать, оказывать интернациональную помощь братьям мусульманам.
          Оппа! Накаркал, вспомнились мне мысли перед чистой еще картой: «Дальше фронта не пошлют, меньше взвода не дадут». А дальше-то как раз и некуда, самая что ни на есть – задница. А взвод, вполне возможно. Больше вряд ли, не по чину, а взводным прапорщика запросто поставить могут. Девятый тарифный разряд, аккурат звание подходит. Вот и получается, поговорка как нарочно для меня придумана. И Тлеуленов этот, тот еще занудный тип. Ну попа-а-ал, как кур в ощип! Тринадцать солдат, и я с Михой Тлеуленовым. Вот уж поможем так поможем, братьям мусульманам. Разбегайтесь, моджахеды и прочие басмачи, а еще лучше – сразу стреляйтесь! Летит к вам спецгруппа аж из самой Германии. Эх, дела-а-а...
          - Юр, ты это... не в службу, а в дружбу, - отрывает меня от грустных мыслей штабист, - как обратно будешь ехать, захвати попутно дыню. Я знаю, там, в Чарджоу, классные дыни растут. Ну, такие длинные, как торпеды, знаешь?
          - Какие на хрен дыни? Они же в конце лета, ближе к осени только вырастут.
          - Ну да, так вы едете на полгода, как раз осенью и вернётесь... если подольше не задержат. Прошлый раз ребята тоже на полгода ехали, а вернулись только через десять месяцев, не все, правда, Мирошниченко погиб... - И только теперь дотумкав, что едем мы не развлекаться, он стушевался и, вздохнув, закончил: - Конечно, ты прав, какие, к чертям собачьим, дыни, самим бы вернуться... извини.
          Вот, значит, как решил начштаба отомстить мне. Ну что ж, чему быть, того не миновать. Хоть там не буду видеть эту самодовольную рожу. И вернусь, вернусь обязательно, назло врагам и этому надутому индюку. А Тлеуленов... Он, кончено, педант, уставник и зануда, но ничего – подружимся.
               
          В иллюминаторе безжизненная  пустыня. Полная иллюзия безбрежного моря, только цвет другой, да волны-барханы, как будто замерли в ожидании бури. Тлеуленов, глядя в окно, улыбается. Еще бы не радоваться ему, через какие-то минуты ожидает его встреча с родственниками. Из Москвы он созвонился с ними и поведал радостную весть, что самолёт наш делает дозаправку в Нукусе.
          Имя у капитана было странным – Медеу(5)*, как высокогорный каток в Казахстане. Иногда шутники из числа офицеров за глаза его так и называли – Каток. Но все знали, что Тлеуленов обижается на это прозвище, знал и я, поэтому обращался к нему просто «товарищ капитан». Но официоз в наших отношениях закончился после первой бутылки коньяка, в вагоне, следующем из Вюнсдорфа в Москву. Теперь, в неофициальной обстановке, я обращался к нему просто по имени. Тем более что мудреное его имя еще в части переименовали в простое и понятное Миша. Капитан не возражал. 
          Как-то забыл выяснить я во время застолья, узбек он, казах или киргиз, но... в сущности, это и не важно. Важно другое, Мишка Тлеуленов знал все среднеазиатские наречия, а в придачу – фарси и пушту. Возможно, именно поэтому и послали его в командировку. Ну, он специалист, полиглот, это понятно. А почему послали меня? Хотя... наивный вопрос, и без лишних слов ясно, от «большой любви» к моей персоне начштаба. И тем не менее официально в сопроводительных документах я значусь как специалист широкого профиля, и разведчик, и взрывник, и дизелист-моторист. Ну прям как в древнерусских сказаниях: и швец, и жнец, и на дуде игрец. А о том, что в родном подразделении я числился на скромной должности инструктора-водителя и художника по совместительству – ни слова, ни полслова. Да уж, дела-а-а.
          Где применить мои познания и навыки, решать начальству на месте. Это выяснится по прибытию, а сейчас... Сейчас самолёт заходит на посадку. Как и предполагалась, промежуточная остановка на дозаправку в столице Каракалпакии. Ожидает нас солнечный город Нукус. И надо успеть найти почтовый ящик, опустить в него письмо моей горячо любимой бабуле. В письме я подробно поведал о странной встрече в музее Берлина. Думаю, ей будет небезынтересно узнать, что когда-то спасенный ею пацан из гитлерюгенда ныне вполне здравствует, её помнит, благодарит и передаёт пламенный привет и массу наилучших пожеланий. А лучше бы марок двести–триста передал от щедрот своих. Впрочем, бабуля чистая душа и совсем не меркантильна. За всей командировочной суетой я как-то не успел отправить ей приготовленное письмо и фотографии. Проездом, в Москве, тоже было не до этого. Двое из бойцов, направляющихся с нами в командировку, самым наипозорнейшим образом сбежали. Дезертиры, и ими теперь займётся военная прокуратура. А Мишке попадёт за недогляд, попахивает выговорешником, да и мне достанется за компанию...
          - Смотри, смотри! - отрывая от размышлений, в бок мне впивается острый локоть Тлеуленова. - Верблюды!
          - Хм... красивые.
          Самолёт снизился, и уже можно различить машины, людей, животных. Погоняемые ветром, куда-то катятся шары перекати-поля. А вон, левее, широкая лента реки, в которой, мелькнув, отразилось солнце.
          - Это Аму-Дарья, - комментирует капитан, - она впадает в Аральское море.
          - Да ты чё? Серьёзно? Не может быть! - дурачусь я, - Разве в этих песках есть море? И название-то, какое прикольное – Арал... Кто и на кого орал в этих песках, не понятно.
          Тлеуленов, принимая шутку, смеётся. И не такой уж он занудный, как показалось вначале. Вполне нормальный мужик.
          - А вообще «Арал» в переводе на русский – остров. И действительно, оно, словно остров, среди песков Каракумов, Кызылкумов. Но мелеет это море, которое и морем-то можно сейчас назвать с большой натяжкой.
          - Миш, ты мне лучше скажи, Нукус – это что за деревня такая?
          - Какая деревня?! Это столица!
          - Да? А я думал Ташкент столица Узбекистана.
          - А это Каракалпакстан.
          - Кара… калпак… Какой еще колпак?
          - Кара - чёрный... Что?..  Да ну тебя! Каракалпакия – это автономная республика, входящая в состав Узбекистана.
          - Ага, значит, узбеки здесь живут?
          - Не только. Много народностей. Казахи, узбеки, таджики, корейцы, туркмены и, собственно, каракалпаки. А ты к чему это спросил?
          - Просто интересно. Ташкент знаю, Самарканд, Бухара тоже знакомы. А в Нукусе не был ни разу.
          - Да ничего особенного, пыльный городишко, да и сам скоро увидишь...
          Словно в подтверждении его слов, глухо ударили шасси о бетонку. Затрясло, как бричку на деревенской дороге, и самолёт, взревев реверсом, начал сбавлять скорость.
          Жаркий воздух пустыни шибанул в ноздри, едва распахнулась дверь самолёта. Сбежав по трапу, мы подождали своих гвардейцев и нестройным шагом двинулись к зданию аэровокзала.
          Аэровокзалом это строение можно было назвать с большой долей иронии. Как-то всё пыльно и тоскливо, под жаркими лучами южного солнца некогда яркие цвета здания выцвели и покрылись трещинами. Вдоль взлётной полосы пасутся козы, где-то истошно заорал ишак – здравствуй, Азия.
          Свалив в углу вещи, оставили на охране бойца, а сами разбрелись кто куда, ожидая команды диспетчера на погрузку. Для дозаправки самолёта потребуется никак не меньше часа наверняка. И я отправился бродить по окрестностям.
          Как таковых, окрестностей было немного. Вокруг всё тот же унылый пейзаж, небольшие строения. Непонятная надпись над грязной витриной «Сартарошлик» ввела в ступор, впрочем, правее нашлось пояснение уже по-русски: «Парикмахерская». Зайти, что ли, подстричься? Хотя – нет, мне же нужен почтовый ящик и... еще одно заведение с литерами «М» и «Ж». Поспешил к человеку, сидевшему у входа в аэропорт. Колоритная личность, эх, мне бы время, уголёк и ватман, какой бы портрет получился. Синий китель с авиационными эмблемами явно указывали на принадлежность этого персонажа к авиации, а вот головной убор никак к этой благородной профессии не подходил, хоть тресни. Голову аксакала прикрывала простая тюбетейка. Седые усы и иссушенное солнцем лицо, испещрённое морщинами, не оставили бы равнодушным никакого художника.
          - Салам алейкум, дедушка, - вежливо поздоровался я.
          - И тебе не кашлять... внучек, - ощерился беззубым ртом дед.
          - М-м-м... в аэропорту я не нашел. Мне бы... не подскажете, где тут туалет?
          ХитрО глянув на меня сквозь морщины, аксакал усмехнулся и, широко раскинув руки, выдал:
          - А везде! - И раскатистый его смех перешел в сиплый кашель.
          - М-м-м... рахмат на добром слове.
          И действительно, чего это я привередничаю, ватерклозет мне подавай, со сливным бачком и туалетной бумагой понимаш. Ты, мил человек, уже не в Европе, так что не выпендривайся и привыкай... бегать в кусты, как очевидно поступают здесь и местные жители.
          Полевая форма из добротного пэша(6)* была явно не приспособленной для южных широт. Расстегнутые пуговицы не добавляли прохлады, ослабив до максимума портупею, я неустанно протирал лицо платком. Однако, жарко уже здесь, что же будет в Термезе? Ох, лучше не думать... Ага, а вот и почтовый ящик. Но какой-то он... не надёжный, что ли. Вид этого приспособления вызывал у меня недоумение и справедливое недоверие. Покосившийся ящик на дощатом заборе уныло поведал, что кисточка с синей  краской касалась его боков лет эдак сто назад. Дверка сбоку, откуда вынималась корреспонденция, была слегка приоткрыта и затянута паутиной.
          М-да, уж... Отправлять письмо с фотографиями через ЭТО, пожалуй, не стоит. И что же делать? На этот риторический вопрос ответа не находилось, зато зычный окрик солдата вернул меня к действительности:
          - Товарищ прапорщик! Скорее! Объявили посадку...
          Ну вот, не суждено отправить послание. Как-то всё складывается неудачно. Придётся отложить письмо до лучших времён. Определив конверт в планшетку, я скорым шагом направился в аэровокзал, где Мишка прощался с многочисленными родственниками. Они неплохо посидели в соседней чайхане и, несмотря на жару и мусульманство, усугубили что-то исконно русское. Взвалив его вещмешок себе на плечо, отдал команду, и солдаты подхватили ослабшего капитана, который в полудрёме бормотал:
          - Не роняйте Мишку на пол и подайте Мишке лапу, всё равно мешок не брошу, потому что он хороший, - с этими словами он попытался отобрать у меня вещмешок, но обессилел.
          Улыбаясь, бойцы помогли ему преодолеть гравитацию и расстояние до самолёта.
          И вот опять, под крылом замелькали барханы, верблюды, какие-то древние развалины полузасыпанные песком. Впереди нас ждал Термез и... неизвестность. А пока, вокруг начал распространяться умопомрачительный запах чего-то вкусненького. Я повел носом и, как настоящий разведчик точно определил место, откуда исходили аппетитные флюиды. Позади наши солдатики потрошили корзинку с деликатесами. Один из них поднялся и протянул мне чашку с пловом, сверху украшенным еще дымящимся шашлыком и лепёшку. Пообедать я как-то не успел, и теперь разбуженные запахом древние инстинкты отозвались где-то внутри категорическим требованием наполнить желудок.
          - Откуда такое изобилие? - поинтересовался я. - Караван сарай ограбили?
          - Нет, что вы, - заулыбался рыжий боец, - это нас родственники товарища капитана на дорогу снабдили.
          - М-м-м, - сглотнув, промычал я, - хорошие родственники у капитана, спасибо.
          Сзади что-то звякнуло и забулькало, очевидно, добрые самаритяне снабдили бойцов не только провиантом. Ну да ладно, я сделал вид, что ничего не замечаю, и принялся за трапезу. А сам же тёзка Медеу мирно посапывал рядом, улыбаясь во сне и что-то бормоча...

          Термез встретил нас изнуряющей жарой и нескончаемым желанием: пить, пить, пить!  Чувствовалось, что здесь уже прифронтовая зона. Загорелые лица. До белизны выгоревшая на солнце форма, непривычные нам панамы вместо пилоток. Совсем недалеко граница с Демократической Республикой Афганистан. Хотя, что там может быть демократического? Азиатская страна, которую с нашей помощью пытаются перетащить из феодального общинного строя в современность. Судя по рассказам бывавших «за речкой», перетаскиваться они явно не горели желанием, и в современности их прельщало только новейшее вооружение. Впрочем, пользуется у них успехом и допотопное оружие времён Первой мировой. Ладно, всё это впереди,  попадём туда и узнаем все подробности. А пока... бойцы уже фотографируются на фоне гор и у приземлившейся около штаба вертушки, вертолёт им пока в диковинку, но чувствуется, надоест им еще эта экзотика. А вообще, хорошо солдату: никаких забот, выполняй себе приказ и считай дни до дембеля, а о быте и всём остальном должны командиры беспокоиться. Вот и нам с капитаном надо бы подумать о житье-бытье в новых условиях.
          Определив гвардейцев на постой, мы с капитаном отправились в комендатуру.
          Майор, просмотрев наши документы, куда то позвонил, посовещался и вынес вердикт:
          - Поселитесь пока в офицерской гостинице, встанете на временное довольствие и ожидайте дальнейшей команды.
          - А чем нам вообще предстоит заниматься? - поинтересовался Тлеуленов.
          - Создаются мото-манёвренные группы, в одной из них вам и предстоит работа.
          - И сколько ждать? - интересуюсь уже я.
          - Формируется команда, ждём, еще не все прикомандированные прибыли. Думаю, через неделю колонной выдвинетесь на Мазари–Шариф, а далее... куда Родина прикажет. Маршрут будет известен перед отправкой.
          - Товарищ майор, а вы точно знаете что только через неделю отправимся?
          - А тебе, прапорщик, повоевать не терпится? - хмыкнул майор, - Точно, раньше недели никак не уложимся, так что отдыхайте и много не пейте. А то бывало, что бравых офицериков солдаты как мешки с капустой в кузов загружают.
          - Так неделя... целая, это же... Товарищ майор, мне на день–два домой бы смотаться. Я успею!
          - Далеко?
          - Да нет, всего-то час лёту. Я самолётом быстро, одна нога там, другая здесь.
          - Ну-у, я не знаю, - штабист задумчиво барабанил пальцами по столешнице возведя глаза к потолку.
          - А вот вам сувенир из Германии, - я выставил перед ним красивую бутылку ликёра.
          - О-о, спасибо, - майор воровато оглянулся и припрятал бутылку за шкаф. - Давай сделаем так, ты ничего не спрашивал и я ничего не знаю. А не вернёшься к сроку... твои проблемы, и виноват будешь сам.
          - О`кей, я понял, спасибо.

          - А куда это ты, друг ситный, собрался меня не спросив? - хмуро поинтересовался капитан, когда мы вышли из комендатуры.
          - На Кубань смотаюсь, дома давно не был. Да я успею Миш, не волнуйся. А то давай со мной. Родители будут рады. На пару веселее, оплату билетов беру на себя.
          - И сам пока в состоянии за себя платить. Да... ты же сбрехал майору, в Краснодар лёту никак не меньше четырёх часов.
          - Ну соврал, ему без разницы, разрешил же. Полетели, а, Мишель?
          - И ничего не разрешил он, а сказал, что ничего не слышал. Не полечу... мне еще за двух дезертиров отдуваться, особисту отвечать – куда бойцы пропали. А ты... ладно, лети, не опоздай только вернуться к сроку, я на тебя надеюсь.

          Выполнить задуманное оказалось непросто. Прямых рейсов до Краснодара не было, пришлось договариваться с летунами и военным бортом добираться до Ташкента. Но и оттуда улететь оказалось сложно. Билеты в кассе попросту отсутствовали. Задумавшись о превратностях судьбы, едва уклонился от встречи с военным патрулём, вовремя смекнув, что сейчас я как бы вне закона. Из документов у меня на руках было только удостоверение и командировочный аусвайс, хлебный город Ташкент в котором совсем не значился. Пришлось уединиться в кабинке туалета и сменить форму на «гражданку», чтобы в будущем не пересекаться с въедливым патрулём. А домой-то ох как хотелось. На паровозе только туда неделю «пилить» пришлось бы, и этот вариант отпадал. И тогда решил прибегнуть я к воинской смекалке.
          - Салам, сестрёнка! - Я влез в кассовое окошко едва ли не по пояс и голливудской улыбкой попытался ослепить кассиршу, девушку узбечку.
          Не ослепил и не очаровал... Не отвечая на приветствие, она, недовольно передёрнув плечиками, попыталась вытолкнуть меня обратно.
          - Гражданин, ведите себя цивилизовано!
          - Так я и веду... - Не поддаваясь её желанию вытолкнуть меня, я вдруг распахнул ладони. Желание распрощаться со мной ослабло, и девушка удивлённо уставилась на возвышающуюся горку жевательной резинки в цветастой обертке. Тут же эта горка исчезла, и уже более миролюбивый голос поинтересовался:
          - Вам куда?
          - В Краснодар, на... сейчас.
          - Хм... но туда нет билетов. Хотя, я уточню...
          Сзади ощутимо пихала в спину очередь, на разных языках требуя ускорения процесса, я обернулся и миролюбиво объяснил на-русском, что девушка проверяет мою бронь на билет и сейчас она вернётся. А вот и она, восточная красавица, любительница сладостей германских. Я опять перекрыл видимость в окошке, втиснувшись на прежнее место.
          - А у вас... еще есть? - отводя взгляд, смущенно спросила она.
          Ага, всё ясно, ясноликая выпрашивала бронь у начальницы, и добычу у нее, по всей видимости, отобрали, а ей же тоже хочется. Нет проблем... Неловко повозившись, я выгреб из планшетки всё, что было, и повторил манёвр, сопроводив словами:
          - Тогда уже сразу и на обратно... Один взрослый на верхнюю полку, через два дня.
          Оценив юмор, кассирша хихикнула.
          Уф-ф, повезло! Я чувствовал себя счастливчиком, выигравшим в лотерею ДОСААФ. Только в руках у меня были не лотерейные, а самые обыкновенные авиабилеты – туда и обратно. А девочка кассирша... Много ли ей надо для счастья? Всего лишь сладости, а какие проблемы разрешились. Впрочем, я просто уже привык, находясь в Европе, что такая мелочь, как продукты, там есть везде, всегда, в огромных количествах и в невообразимом ассортименте. Дефицит отсутствует, были бы деньги. А здесь Родина, Союз нерушимый республик свободных. Ракет, оружия – навалом, а с продуктами проблемы, ну а импортная жвачка вообще – деликатес невиданный.
          До вылета еще долгих пять часов, а прогуляюсь-ка я по столице Узбекистана, манящего шашлычным запахом с восточного базара.
          Город понравился жизнерадостным настроением, царящим повсюду. А ташкентское метро поразило разительным отличием от всего виденного ранее… Вспомнив берлинское, без турникетов, я упёрся в оные, причем не желающие открываться вовсе. Впрочем, местные пассажиры привычным ручейком тянулись к единственному открытому проходу у будки контролёра, где восседал аксакал в форме работника метрополитена. Перед ним на стойке лежала тюбетейка, в которую проходящие люди кидали пятикопеечные монетки за проезд. Да уж, Азия не Европа, ощутимая разница… А может быть всё гораздо проще, и я попросту вижу сломанные турникеты, причем все одновременно? Наверно так и есть. Улыбнувшись, я последовал примеру остальных и присовокупил свой пятак к копилке стража подземелья.

          Старый «пазик» пересёк «греблю» и, скрипнув тормозами, замер у «ожидалки», визгливо распахнулись двери, выпустив пассажиров на улицу. Станица Раздольная, всё вокруг знакомо и любо. Мимо, со свистом, поднимая клубы пыли, промчались мальчишки верхом, без сёдел, ловко вцепившись босыми ногами в крутые бока лошадей. Когда-то и я вот так же, с друзьями... Вспомнилось детство... Захотелось выйти из автобуса, рухнуть в высокую траву, и, закрыв глаза, наслаждаться покоем...
                Лежу, раскинув руки, я,
                В траве высокой и духмяной.
                Колышет ветер ковыля,
                Шутя игриво, словно пьяный.
                Лишь только жаворонка трель,
                Тревожит тишь полей в округе,
                Пчела жужжит, от тучи тень,
                Плывёт без спешки и натуги.
                Прикрыл глаза, покой и нега,
                В душе, от скучной суеты,
                Как снова в детстве вижу небо,
                И я верхом, а рядом вы.
                Мои друзья в восторге диком
          Галопом гоним лошадей.
          Аллюр со свистом, смехом, гиком,
          И нет как будто лучших дней...  (8)*    
          Но не судьба поваляться в траве. Времени мало, всего-то пару дней, и ждут меня высокие горы Гиндукуша…
          Следующая и конечная, остановка в хуторе Верхнем. В автобусе остались я, две бабушки едущие с рынка, да в Раздольной подсел дед Малышка с неизменным орденом Отечественной Войны на груди. Старушки без передышки балакали не замечая ничего вокруг, дед же меня признал, подсел поближе и заскорузлой мозолистою ладонью пожал руку.
          - Здоров Юрка! Шо, до дОму на побывку?
          - Да, домой. Давно не был. Как мои?
          - Та ничЁго. Усе живы-здоровы. Батьку зАраз бачив на МэТэФе, там шось с проводкой нелады, чинит. А Фёдоровна-то мабудь дома.
          Господи, хорошо-то как! Хуторской говорок словно ручеёк по камушкам. Так же, наверное, говорили здесь и сто, и двести лет назад. С тех пор как запорожские казаки осели в этих местах, волею самодержицы всея Руси переселившись на южные рубежи государства Рассейскаго.
          Ну вот и наша, конечная остановка. Попрощавшись с дедом, подхватил сумку и скорым шагом направился к дому.
          Ну откуда?! Откуда и как она узнала, что я приеду?! Телеграммы не слал, но сюрприза не получилось: у ворот стояла бабуля и, прикрывшись ладошкой от солнца, подслеповато вглядывалась в переулок.
          - Юрка... - всхлипнув, она уткнулась в грудь, - давеча сон привиделся, едешь будто, только в форме... в руку сон-то ...
          - Бабуля... Вот... Ну, что ты? Я же приехал... Не плачь... - бессвязно бормотал я, поглаживая исхудавшие плечи.
          - Ну всё, всё... Не плачу я, айда в хату, - всхлипнув еще раз, она промокнула глаза уголком платка и увлекла меня во двор.
          Звонкий радостный лай не дал пройти мимо. Да и как мог я не поздороваться с постаревшим псом. Жучок вертелся колесом под ногами и, звеня цепью повизгивал от восторга.
          - Узнал, узнал, бродяга, - смеюсь я, уклоняясь от шершавого языка дворняги.
          И так мне сделалось хорошо, что навернулись слёзы, и... где вы: Германия, Термез, Тлеуленов и дезертиры? Всё это было где-то далеко, в другой не взаправдашней жизни. А сейчас... Пусть рухнут небеса и расколется вдребезги мир, мне было плевать на всё с высокой колокольни! И ни о чём не мог я думать сейчас, кроме того что я ДОМА! Вдыхал и не мог надышаться родными запахами, упивался бездонно чистым небом, тарахтевшим в поле трактором, гоготаньем гусей и улыбкой родного человека на пороге.
          Ах, какие изумительные ароматы! На столе: пельмени, домашняя колбаска, сыр, зелень и запотевший графинчик. А за столом знакомые мне лица: соседи, друзья, родственники.
          Но вот за окном уже и стемнело, задёрнуты кружевные занавески, но всё не утихают разговоры, воспоминания, вопросы... Батя достал старую гармонь, проверил лады, и закружила над хутором знакомая с детства мелодия. Как жаль, не знал и не ведал я, что выпадет оказия заехать к родным, набил бы чемоданы гостинцами подарками заморскими, но и без них мне рады здесь всегда.

          Потихоньку разошлись соседи, прибран стол, вздохнув мехами успокоилась гармонь. Потом курили на крыльце ведя мужские разговоры, и опустел еще один графинчик, а над головою в ночном небе сияли такие далёкие и такие близкие звёзды. Мерцали вечные Стожары, куда-то за горизонт уплывал Млечный Путь, и почему-то совсем не хотелось спать. Где-то забрехала собака, спросонья хрипло прокричал петух, пора и в хату. Но не спит еще бабуля, ждёт меня разглядывая старый альбом.
          Поправив очки, она рассматривает привезённые снимки. Смотрит долго, внимательно. Вздыхая, вспоминает прошлое, поглаживая фотографии морщинистой рукой. Всё уже рассказано мною и пересказано, утаил я только то, что попал в тот музей заработав трое суток гауптвахты, но это и не важно. Важно, что она его узнала и вспомнила:
          - Смотри-ка, выжил-таки подстрелыш. Здорово ему тогда досталось. Две пули схлопотал в упор. Едва штыками не закололи. Оборонила я его, успела.
          - А как же ты тогда... пожалела его? Ведь он же в вас стрелял, а значит враг, и форма на нём фашистская была...
          - Форма ерунда. Я в оптику наблюдала, через дорогу в разрушенном здании была. Вояки хреновы, дети сопливые и с ними старый пердун, прости меня Господи. Старик-фельдфебель за командира... ну, старшина по-нашему на протезе. Я уж думала всех накрыло, в соседней комнате рвануло так, что стена обрушилась, а дым рассеялся смотрю, два заморыша живы и унтер инвалид живёхонек, зараза. Пыжится, орёт, командует, воевать пацанят заставляет. Ох и озлилась я тогда, бегу через улицу, думаю: охажу унтера прикладом-то по рёбрам, а пули вокруг так и вжикают. Не успела, меня ребята упредили. Ветеран этот хромой с мальчишками самоходку нашу умудрились поджечь. Ну... красноармейцы-то, знамо дело, всех там и уложили. А этот пострел ещё трепыхается. Помню, шибко ребята осерчали, ругают меня, все злые... добить хотели. А мне что-то так его жалко стало. Ну, дитя несмышлёное, плачет, трясётся весь... описался. Глазёнки на меня вылупил, такая обречённость в них и тоска. А я всё же баба... Шурка-то у меня такой же, но дома он, в ФЗУ(8)* учится... батька твой. А тут кровь вокруг, страх, горе, слёзы... а война-то уже заканчивается. Ну, перевязала я его, понесла в наш госпиталь. А он худющий да лёгонький, кожа и кости. Одежонку его форменную выкинула, документы сховала, в одном исподнем белье так и притащила. Сказала военврачу, что подстрелыша нашла. Врач добрым оказался взялся лечить, пули из него повыковыривал, заштопал. А тут и война закончилась. Мутер его потом обнаружилась. Как нашла не ведаю. Но мать, понятно, что бегала искала. Он указал, что я это его притащила да вынянчила. Ох и плакала она, да в ноги мне всё кланялась, и руку целовать пыталась, всё кудахчет по своему: данке, данке... За юбку ребятня держится, ревут все. Братик да сестрёнки этого подранка. Берлин весь в развалинах, как и Сталинград наш был, похоже. Тяжко им попервах пришлось... А парнишка-то смышленым оказался. Нашу речь прямо на лету схватывал. Лысенький, ушки торчком, глазёнками лупает и повторяет за мной названия разные. Так смешно слова коверкает. Но головастый. Дети-то они быстро учатся, тем более вокруг наши раненые бойцы лежали, все по дому и детям стосковались, вот и нашли себе занятие, общаться его обучали, подкармливали. А сейчас... смотри-ка, прям барин на фотографии. Нет, не барин, а... профессор. В очках, да галстук-то какой смешной, черный в белый горошек, как платье моё, в молодости носила... и всё равно лысый... с трубкой...

                Э П И Л О Г

          Я слушал, слушал, слушал и не мог насладиться этими минутами счастья. Смотрел на седые пряди, на увлажненные от воспоминаний глаза, и вспомнились мне строки Юлии Друниной:

                Нет, это не заслуга, а удача
                Стать девушке солдатом на войне.
                Когда б сложилась жизнь моя иначе,
                Как в День Победы стыдно было б мне!
                С восторгом нас, девчонок, не встречали:
                Нас гнал домой охрипший военком.
                Так было в сорок первом. А медали
                И прочие регалии потом...
                Смотрю назад, в продымленные дали:
                Нет, не заслугой в тот зловещий год,
                А высшей честью школьницы считали
                Возможность умереть за свой народ.
          Но выжила она, не погибла, и хоть ранена была не единожды - вынесла всё, вернулась домой. Жила спокойной мирной жизнью, стараясь не вспоминать тяжелые годы войны, и не знала не ведала, что через много лет прошлое вот таким необычным образом напомнит о себе.
          Речь бабули лилась плавно и ровно, затихая в подсознании, убаюкивая меня, как колыбельная в детстве. Положив голову на руки, прикрыв глаза, я улыбался счастливым мгновениям и как-то отстранено думал, что хорошо вернуться в отчий дом, дом где тебя ждут всегда. А завтра... может быть... и...
          Незаметно для себя, уплывал я по волнам блаженства в сонное царство Морфея.
          А впереди еще светлый день счастья и – целая жизнь!

                К О Н Е Ц

Пренцлау, Термез, Кубань. 1982 год.

PS С Вячеславом Инякиным мне удалось связаться лишь через 30 с лишним лет, посредством интернета, но... 03 февраля 2020 года его не стало. Время неумолимо, и все мы, отнюдь, не молодеем.

(1)* Пренцлау - небольшой городок в 100 км к северу от Берлина. Город в Uckermark, впервые упоминался в документах уже в 1187 году.
 
(2)* - исторический факт: «Для согласования действий армий "Юг" в Запорожье прибыл Гитлер. Здесь он обратился к войскам с приказом, в котором призывал проявить "мужество, выдержку и ответственность". И именно здесь он попал под удар 25-го танкового корпуса Красной Армии».  http://gsvg33.narod.ru/rodgaz.html

(3)* - Рудольф Гесс (нем. Rudolf Hes) немецкий государственный и политический деятель, член НСДАП, заместитель Гитлера по партии (1933—1941). Один из главных немецких военных преступников, приговорённый на Нюрнбергском процессе к пожизненному заключению. 10 мая 1941 года совершил (по официальной версии — втайне от нацистского руководства) перелёт в Великобританию, с целью предложить британскому правительству заключить мир и совместно участвовать в войне против СССР

(4)* - Машиненпистоле – от нем. Maschinenpistole. Различные модификации пистолет-пулемёта на основе MP-36. Состояли на вооружении Вермахта во время Второй мировой войны. В просторечии - автомат Шмайсер.

(5)* - Медеу –  имя Медеу означает - надежда, желание (араб.)

(6)* - П Ш – полушерстяное сукно из которого сшито военное обмундирование.

(7)* - "Лежу, раскинув руки, я,
     В траве высокой и духмяной...", - стихи автора.

(8)* - ФЗУ - фабрично-заводское училище.


Рецензии
Здравствуйте, Юрий!
Этот рассказ я читала вслух вместе с семьёй.
Все слушали, сопереживали, вместе с Вами удивлялись, огорчались. Вместе с Вами приходили к мысли, что “хорошо вернуться в отчий дом, дом, где тебя ждут всегда“.

Молюсь о том, чтобы у всех нас, у наших детей, у наших внуков всегда было завтра и отчий дом.

С уважением к Вам,
Наталья

Наталья Алексеевна Исаева   20.09.2022 07:38     Заявить о нарушении
Спасибо за добрые слова! Дом, куда можно вернуться, это очень важно для каждого челвека. Это наш тыл, а с крепким тылом никакие невзгоды не страшны. И очень жаль тех людей, которые теряют такие дома в результате обстрелов сейчас на Донбасе. Дай Бог им сил выстоять все невзгоды, и отстроить новый дом.
Семье Вашей большй привет и массу наилучших пожеланий!
С уважением,

Юрий Воякин   20.09.2022 21:01   Заявить о нарушении
На это произведение написано 109 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.