Присяга

  Почему-то, кем не известно, но так принято, что новобранцы обязаны принять присягу.
  Что это за действо, в какой конституции и каким моральным законам отвечает, непонятно. А если служишь по контракту,  присяга зачем? Там же в контракте  всё прописано четко, кто и что обязан, и какие санкции, что ещё надо? Понятно был царь-государь.  На верность его высочества и присягали, клялись, присягали на Библии, перед Богом, все были верующие. Неверных к присяге не допускали. Царь  посланник бога на земле к  нему так и относились, клялись, что верят, что он и есть посланник и будут ему служить верно,  почти как богу. 
  Это было нормально и понятно.
   
  Теперь другое, теперь меня заставляют присягать народу, но я и есть народ. Присягать, клясться в верности самому себе, глупость какая-то. Ну, мне, во всяком случае, непонятно. В начале правления советской власти к присягам относились шутовски, теперь всё серьезно,  а относясь шутовски, военнослужащие придумали ради забавы и свою шутовскую присягу, раздевали друг другу штаны и со смехом и шутками лупцевали друг друга ремнями.
  Не присягать было нельзя, иначе в армию не возьмут, а в то время голод,  другой работы нет, есть охота,  многим и семью кормить. Вот и присягали, но что бы не казалось уж всё так глупо, принимали ещё  шутовскую присягу. Так раньше и жили: грустно и весело.   
  Постепенно всё это стало серьёзнеть, и официальная присяга и шутовская стали более строги. А сейчас, когда полная глупость официальной присяги очевидна, шутовская переродилась в злобную, от безнадёжности пережить эту глупость, видимо.  И теперь каждого солдатика ждёт в армии настоящее издевательство.
   
   Случилось это и со мной.
   Много вопросов ставит срочная служба, и серьёзных и всяких. Вот например почему помещение, где старшина хранит всё, что нужно солдату, называется «каптёрка»? До сих пор понять не могу. Кто там кого коптил? Или там вещи, положенные для выдачи так долго не находят своих хозяев, благодаря излишней бережливости того же старшины, что их уже можно копчёными назвать, не знаю, но в каптёрке есть всё. Как оно там помещается – загадка, но есть.
       - Старшина, гуталин кончился.
       – На.
       - Зубной порошок?
       - На.
       - Наволочка
       - На.
       - Сапог порвался.
       - Вот клей, вот подошва, ремонтируй.
    Каптёрка это армейское чудо. Полки и антресоли по всем стенам и на потолке даже. Завешаны байковыми одеялами плотно. Полотно так, что не увидишь спрятанных  там богатств. 
    Вот в этой каптерке и присяги раздавали. Заманят солдатика зубным порошком,  или ещё чем-нибудь, а там трое-четверо старослужащих, которым на дембель, они его скрутят, положат а табурет животом вниз, и по мягкому месту бляхой от ремня. Не то что бы больно, обидно очень почему-то. Но есть и выдумщики: Нагреют бляху на спиртовке и приложат, да так что бы след, хоть не на долго,  остался. А это уже и не только обидно.
    Фантазёров много, разное выдумывают, что бы унизить человека. Потому, что самих унижали. Потому, что делать в этой армии нечего. Потому, что вся служба – сплошное унижение. Потому, что солдат уже и не совсем человек - разумный, за него командиры думают и любую глупость по их закону, который уставом обзывается, солдат должен сначала совершить, а уже потом пожаловаться именно тому командиру, который и распорядился эту глупость  исполнять.
    А может это быть всё, что угодно, фантазии не хватит, что бы придумать нечто, что солдат может обдумать и не выполнить . Вот они и злятся, но злиться можно на всех, а вымещать свою злость на немногих.
   
    Вот выпало и мне занять это место, стать одним из немногих.
   Захожу в каптерку. Помещение длинное и узкое, как трамвай, или кажется таковым, потому, что по всем боковым стенам во всю длину полки, полки, полки завешенные одеялами. В конце у окна стол, за ним сержант и двое старослужащих по бокам.
  Иду к ним. Вдруг слышу сзади «Щёлк», замок сработал, оборачиваюсь, там ещё один, я уже успел с ним познакомиться. Парень с Украины, Любич фамилия. Сразу всё стало понятно. Я понял их озлобленность, понял, что они хотят, понял, что сейчас будет. 
      
   Все мышцы тела разом как-то обмякли на мгновение, и вдруг налились новой, неведомой мне ранее, силой. Голова обрела не просто ясность, а уверенность и предсказуемость всего. Я, стоя спиной к стене, почему-то видел и чувствовал всех. Особенно Любича у двери. Он  сказал:
   - Ну что, присягать будем?.
   Остальные молчали. И мне все они вдруг показались какими-то маленькими, глупыми, беззащитными, но опасными, как загнанные крыски.
   
   -Так!- Это уже сказал я и не узнал своего голоса: -Ты Любич, открой замок и проходи пере до мной, но очень осторожно, спокойно, не делай резких движений, я не хочу причинить тебе зла, не хочу увечий, открой дверь и иди плотно вдоль стены. Остальных я не видел, но мой новый голос привел их в оцепенение. Одновременно со словами я снял свой ремень, взял его в правую руку таким образом, что бляха висела сантиметров в тридцати от ладони, я её чувствовал и был совершенно уверен, что сейчас я этой бляхой дерево срублю, если надо.
   
   Любич всё сделал, как я и просил.  К стене прижимался проходя мимо так, что одеяла попадали. Когда наши глаза встретились, я увидел такой животный страх, что стало легко и смешно. И только тогда, когда он был уже со своими, сказал, обращаясь к ним:
   -Псих какой-то.
    
   А я спокойно вышел, меня  ни кто не задерживал. Уже в казарме одел ремень и поправил гимнастерку.
   Два дня были тяжёлые, всё время где-то ездил, приезжал поздно, уже после отбоя, когда все спали. На третий день после завтрака подошел ко мне этот Любич и пожаловался, что у него голова так болит, что спать невозможно:       
   -Весь   лоб ноет, огнем горит, как будто я расшиб его вдребезги.   
    Тут и меня отпустило! Отпустило разом, я тоже вдруг почувствовал, что был ещё под тягостным впечатлением пережитого, и в каком-то напряжении. И вдруг, всё! 
   -Ого!,- удивился  сержант-, голова прошла! Чудеса!