Смерть

(Аркан XIII)

Когда всё, что ты умеешь, и можешь, и создаёшь доброго, отягощено злом...
                А.,Б.Стругацкие


Плакать Виктор Васильевич не умел с детства. Даже в третьем классе, когда его били восемь человек, и, казалось, что он уже дошел до предела человеческой прочности, слезы все равно так и не пришли.  Хотя, один раз, что-то такое, отдаленно напоминавшее слезы было, но тогда он, скорее, испытал потрясение от обиды, или, если угодно - от невозможности предугадать. Впрочем, он очень скоро понял, что вероломство вообще никогда невозможно предугадать, или, вернее, его и не стоит предугадывать, иначе вся жизнь превратится в сплошное подозрение и тотальное неверие. И с этого момента он стал относиться к своей обиде как к ссадине: поноет, да и пройдет со временем. Впрочем, даже тогда это были не слезы, а, скорее какой-то перехват дыхания, словно бы от дурного чуда, или как бывает, когда ударили по печени, глубоко, с размаху, от всей души.

Сегодняшний случай не был связан ни с предательством, ни вообще с чем-то неожиданным. Напротив, все было ясно как божий день, и сегодняшнее заседание являлось лишь вопросом времени, но, тем не менее, Виктор Васильевич на что-то в глубине души все-таки наделся. Как тогда в лагере он надеялся на то, что обязательно доживет до конца своего срока, и выйдет не спеша за ворота, подталкиваемый в спину толстым вертухаем Хомой. А иногда он верил и надеялся на чудо, каковым представлялась, например, смерть генсека. На это действительно стоило надеяться, ибо новая "метла" всегда метет по-новому, и бывало, что "выметала" по амнистии всех прежних мелких зэков, а вместе с ними и политических.  Надо сказать, к слову, что, в конце концов, все так и произошло.
 
Однако, сегодняшняя ситуация была куда более запутанной и непонятной. Страшнее всего была полная неизвестность, похожая на черную дыру, которая тянула к себе неотвратимым потоком времени, сливающимся где-то в мировую бездну. Попытки обрести хоть какую-то ясность казались нелепыми, ибо парадокс состоял в том, что было ясно главное: ЭТО КОНЕЦ. Но при этом внутри что-то восставало: что значит - "конец"? Это как? И потому это внутреннее течение, требовало ясности, ибо действительно было решительно непонятно, что впереди, куда идти и что делать дальше.  Темой, которой Виктор Васильевич занимался вот уже десять лет, более не занимался никто, а потому он остался один на один со всем миром.  В ученом свете он был один уже давным-давно, и только яркий финал исследований, которого ждали в этом году, должен был бы спасти ситуацию. Однако, результат оказался, увы, на «уровне фона», и вскоре неизбежно наступил сегодняшний день, с его заседанием ученого совета и очевидным последующим приговором. Но и это бы ладно.

Сегодня к нему в коридоре подошел Квазимодо - всем известный университетский стукач. Подошел и с эдакой иезуитской ухмылочкой осведомился:

- А вы, Виктор Васильевич, все народные средства транжирите? И это когда такая международная обстановка? Нехорошо, знаете ли, не хорошо... - да так и пошел себе по коридору.

  Квазимодо был тщедушен и уродлив, с непропорционально длинными руками, вечно слезящимися глазками и каплей на носу, которую он время от времени утирал платком. О нем ходили страшные слухи, будто в юности он лично расстреливал кулацкие семьи, а после подвел под расстрельную статью собственного отца и мать, и даже получил за это какой-то орден. Говорят, что отец, стоя уже у стенки прохрипел какие-то жуткие проклятия в его адрес, после чего квазимодо подряд переболел тифом и оспой, следы которой и теперь ярко видны на его и без того уродливом лице.

Но это все легенды. А вот то, что он ухайдакал уже третьего завкафедрой легендой не было. Его мотив был абсолютно неясен. Сам стать завом он не мог по определению, поскольку был лишь жалким ассистентишкой, и в добавок - ни при ком. Видимо, в этом было для него некое иррациональное удовольствие власти. Возможно, он становился ярче сам для себя, ибо зло может быть мерзким на вид, а может и не быть, но оно всегда ярче любой добродетели, которую зачастую еще нужно уметь разглядеть.

Накануне ареста последнего зава, Виктор Васильевич сам видел, как Квазимодо подходил к нему в коридоре. Бесцеремонно взяв зава за пуговицу, Квазимодо выговорил примерно тоже самое, что сказал сегодня Виктору Васильевичу. Академика Тернового - так звали зава - тогда забрали через три дня... А дальше, по кафедре ходил зловещий шепот: "двадцать лет без права переписки", что в переводе на нормальный язык означает "расстрел".

Конечно, для большинства людей земли этот день почти ничего не значил, и был лишь очередной серой страничкой календаря, безликим пятном, похожим на железнодорожный вагон, сцепленный с другими такими же, в многочисленные однообразные составы месяцев и лет, пролетающих мимо мутных окон облупленной гостиницы на каком-то безымянном полустанке. Для Виктора Васильевича, разумеется, все было не так, и день этот не был "серым", и даже начался он особенно. Во-первых, этот странный сон... а ведь раньше сны его почти не посещали... Увиденное же было страным, даже немного пугающим: он стоял в белом перед зеркалом и сбривал бороду, а за спиной ходил кто-то, тоже в белом, кажется Анюта, но, впрочем, это было неясно.

-  Все это похоже на смерть,- думал он, медленно бредя по аллее, усыпанной желтыми листьями.- А раз так, то умирать нужно достойно, без стонов и причитаний. А что потом? Говорят, можно попробовать родиться снова. Родиться снова...
 
- Как это малодушно помышлять о смерти, будучи здоровым и сильным... - словно бы одернул он себя.
Он остановился и несколько раз тряхнул головой.
- Как же так, ведь я не думал о смерти даже в лагере. Даже когда отсидел пять месяцев в карцере, что вообще не каждому дано... Иные сламывались уже через две недели, а я скрежетал зубами, но все-таки выстоял... Даже Аршин меня тогда зауважал... хм... стакан водки поднес... А теперь... Как же я так? Ну понятно, что осталось мне отсилы дня два-три... Анюта, вот тоже как почувствовала... все одно к одному... Ну и хорошо, что ушла... Может, ее и не тронут...

Он стиснул зубы и изо всей силы слепил веки. Кулаки сами собой сжались и затряслись...

- Ничего... Обойдется...

Он сел на лавочку.
- А может быть, это шанс? Или же я что-то упустил, не доделал... И с Анютой, и с темой...

- Ой, ну только не надо себя обманывать...- отвечал он сам себе, - Анюта уже давно была "не здесь". Все эти опоздания с последующими нелепыми объяснениями... Вся эта чушь... Значит... прошлое попросту изжило себя.

-  Значит, я нынче словно младенец. Также беспомощен и глуп, и все надо начинать сызнова... Господи, и это почти в сорок с лишним...- стенал некий внутренний страдалец.

- И что? Кому есть дело до твоих "сорок с лишним"? - отвечал ему менторским тоном "другой" внутренний собеседник.

  А ведь, если разобраться, то, чтобы умереть, достаточно лишь уничтожить собственное прошлое, и вместе с ним зачеркнуть прежнее "Я". Его попросту не должно больше существовать. И тогда произошедшее станет неотличимо от смерти, как, например, когда ты звонишь, звонишь... день, месяц, год... и никто не отвечает, не берет трубку. Тогда ты и решаешь, что, видимо, того человека уже больше нет.
 
А затем нужно выковать всего себя заново, деталька за деталькой, по тем чертежам, что уже сложились в голове за эти самые "сорок с лишним".

  В самом деле, подспудно ведь каждый думает о какой-то другой жизни, даже когда ему очень хорошо. Человеку свойственно идеализировать и пространство, и время. Вот "там-то" живут же люди... ни войн ни преступности, и зарплаты о-го-го, а налогов, говорят, почти вовсе нету... Или, скажем: "Вот раньше были врачи! Не то что теперь... Раньше они лечить умели, понимали суть происходящего, а теперь кроме антибиотиков и знать ничего не знают..." Так каждый подспудно идеализирует все, что находится вне его поля зрения, и потому у соседа почти всегда все хорошо и просто, и вообще: мне бы его заботы...

А между тем, если разобраться, мир построен так, что не то что царства божия на земле, но даже какого-то абсолютного бытия, или, ладно, еще проще:  даже стабильно приятного существования в отдельно взятой квартире, попросту не существует и существовать не может. Каждый предмет, существо или явление уже с первых наносекунд зачатия поражены ростками смерти! И это касается не только живого. Все, за что бы ты не брался, каким бы лучезарным и интересным твое дело ни казалось, изначально отягощено упадком и смертью. И эти ростки прорастают, развиваются все больше и больше, и уже скоро оборачиваются чем-то таким, что непрерывно мучает, ввергает в сомнения, устрашает последствиями, но, впрочем, и заставляет двигаться, шевелиться. Жизненное движение - это по сути и есть бег от смерти, точнее, от страха, что она настигнет и растопчет. Склонность человека к идеализации будущего или прошлого, мечты о дальних странствиях, это своего рода бегство от настоящего, попытка освободиться, обмануть, зайти "с черного хода", или же  просто хоть немного отдохнуть. Да...- думал Виктор Васильевич, - Выходит, что даже жизнь дорожного булыжника точно также отягощена смертью как и жизнь мотылька-однодневки...разница лишь в скорости их бегства от нее...

Брак с Анютой, видимо, стал умирать еще в самом начале. Ведь они с ней такие разные. Не то, чтобы кто-то был лучше, а кто-то хуже, но просто интересы были различными настолько, что между ними никак не могло завязаться никакого общего дела. Пусть это было бы, ну хоть что-то:  скажем, походы в горы, фанатом которых был  Виктор Васильевич, или же что-нибудь еще, пусть просто для души - бог с ней с наукой, не в ней дело вообще. Общее дело является иммунитетом отношений, их ангелом-хранителем. Если же дела нет, то ростки смерти развиваются стремительно и неотвратимо.

Что и говорить, их отношения завязались из-за большой страсти. Это - совсем неплохое начало, но это всего лишь - воспламенитель жизни, и не более. Строить дальнейшие отношения лишь на страсти также глупо, как пытаться ехать в машине лишь за счет стартера и батареи. И лишь общее дело соединяет людей по-настоящему, дает возможность идти вместе вперед без усталости сколь угодно долго... Нет, конечно, смерть все равно рано или поздно одолеет кого-нибудь. Более того, может умереть и само дело, но, все это обычно происходит совсем не так скоро, как увядает страсть...

- Да, но что же теперь? - думал Виктор Васильевич, - Что теперь... что теперь... Скорые похороны нынешнего бытия, а затем надо на что-то решаться...
** ** **
Утренний холод, пропитанный серым осенним туманом запросто забирался под куртку, и даже толстый свитер от этого почти что не спасал. Лев Николаевич, поеживаясь и переступая с ноги на ногу, ждал на берегу, пока Матвей - здешний егерь и, по совместительству, паромщик - наладит мотор и можно будет двинуться вверх по реке к заветному Антипову плесу, перед которым был широкий и очень глубокий омут- обиталище огромных, словно бревна, тайменей.

Лев Николаевич сдружился с Матвеем лет пятнадцать назад, когда будучи начальником геологической партии, со своими ребятами искал в здешних отрогах молибден. Собственно говоря, знакомство произошло на пароме со странным для Сибири именем "Турмас ". Название это было очевидно придумано самим "капитаном", и выполнено зеленой краской, наверняка позаимствованной в близлежащей воинской части. На вопросы относительно названия Матвей отвечал странно и по-разному: то, что мол был у него хряк с таким именем, да цыгане украли... Откуда в здешних краях цыгане, Лев Николаевич так ответа и не получил... А то, он вдруг изрекал, что это зашифрованный лозунг "турбины - в массы", мол, призыв такой за электрификацию всей страны.

Льву Николаевичу паромщик Матвей как-то сразу приглянулся. Они разговорились, и тот предложил к нему заезжать. Несколько раз Лев Николаевич со своими помощниками ночевал в его доме, а после неоднократно бывал в гостях, привозил с большой земли нехитрые гостинцы: патроны, мыло, спички и всякое такое. Матвей был радушен и очень гостеприимен. А когда лет семь тому Лев Николаевич привез Матвею в подарок щенка лайки - непоседливый мохнатый комочек, норовящий цапнуть за палец - между ними завязалась настоящая дружба.

Наконец мотор завелся, и Матвей махнул рукой:
- Давай, Лева, залезай!
Лев Николаевич, встал одной ногой в лодку, а другой оттолкнулся от берега. Мотор взвыл, и лодка, не торопясь, стала забирать вверх по левому рукаву. Собственно, место, где жил Матвей было особенным. Здесь сливались две реки Кукуна и Навакуна и в месте своего слияния они образовывали реку Тагавана. Названия эти пришли из ныне мертвого языка, на котором давным-давно говорил какой-то забытый кочевой народ. Нынешние кочевники этого языка уже не знали, однако уверенно утверждали, будто Кукуна, значит "левый", а "Навакуна" - правый. А "Тагавана " - это вроде бы означает - "хребет змеи". И в самом деле, после слияния двух рек, Тагавана сильно петляла, изобиловала плесами и шиверами , и по осенней воде была для моторок практически не проходима. Местами, в ее русле изобиловали большие валуны, словно бы расставленные в очередь, и потому действительно напоминали хребет какого-то древнего ящера.

Вообще-то, Тагавана пользовалась дурной славой. Вниз по ее течению ходили лишь единицы, и потому по всей округе множились странные жутковатые легенды о волосатой женщине, свирепой и беспощадной, живущей гдн-то в чаще, верстах в семидесяти ниже, о россыпях крупных как фасоль изумрудов, трогать которые - не дай бог! И тому подобном. Особенно все это всколыхнулось, когда по весне ушел вниз на своей лодчонке Мишка Ермолаев. Ушел, да и пропал. К зиме его и ждать уж, понятно, перестали. Когда, гляди - весной возвращается - совсем седой и немой. Ни с кем ни слова за все время не сказал, ни даже жестом каким ничего не показал. Весь в себе был. Мать говорила, будто он часто плакал по ночам, даже выл словно бы... а к осени - помер. А когда омывали его, на груди мешочек нашли, а в нем три изумруда: один - величиной с наперсток, а два других, как хорошие фасолины... Матери тогда будто бы видение было, чтобы мешочек тот закопала неглубоко рядом с могильным крестом. Так она, вроде бы и сделала...

** ** **

Солнце уже показалось над горизонтом, и на обратном пути уже стало слегка припекать. Лев Николаевич сидел на носу, сгорбившись и время от времени всхрапывал. Матвей лишь усмехался, поглядывая на приятеля и потягивая цигарку. Он  осторожно обходил знакомые подводные валуны и коварные топляки, разбросанные по всему руслу. В лодке уже вяло бил хвостом двухпудовый таймень, которого насилу вытянули с берега: на воде из лодки такого монстра было бы не взять. Он очень долго водил, выскакивал из воды, пытаясь дать слабину на стальке , а затем резким ударом ее порвать. Но, не на тех напал: и Лева и Матвей не вчера родились и такая добыча была у них далеко не впервой. В общем, измотали того тайменя, да и вытянули. Матвей тотчас оглушил чудище колотушкой и просунул сквозь жабры кукан. Можно было возвращаться.
** ** **

Лева уже у  дома наловил еще немного всякой мелочи, и после, смешав пойманную рыбешку вместе с головой и хвостом тайменя, сварил хорошую, наваристую уху. Они сидели у костра, и причмокивали, орудуя в алюминиевых мисках деревянными ложками.

- Матвей, а ты давно здесь? - спросил Лев Николаевич.
- Давно, а что? - ответил Матвей.
- Ну, как давно? В начале 70-х ты уже был здесь?
- Ну был, - настороженно ответил Матвей. - А что такое?

На запах ухи, подошел Рахман и сел рядом. Это был большой, безусловно умный и в то же время угрюмый пес, тот самый, которого семь лет назад привез щенком Лев Николаевич. Матвей дал ему слизнуть с ладони кусочек белого рыбьего мяса. Рахман это сделал мгновенно, и тотчас деликатно отсев в сторонку,  принялся облизываться.

- Ты помнишь здесь егерем был Артем Сохатых? Его еще подстрелил кто-то у Сопки Крайняя? Тогда его дружка сперва подозревали, но потом отпустили. Он, оказалось за день до того руку сломал и у бабы свой отлеживался на хуторе Щебечаны.

- Не, не помню. - ответил Матвей.
- Вот как? А старика Никифора помнишь из колхоза Гастелло?
- Это который всех оленей на память знал? Кто чей был до коллективизации?
- Не, то был Иннокентий. Он всего лет десять тому как помер. А Никифор, тот помер в семидесятом. Он, говорил еще, что Тунгусский метеорит видел. Ему вообще мало кто верил, но я поверил, когда он поподробнее рассказал.

- Нет, не помню.- Ответил Матвей -  Вообще-то я пил тогда шибко. Только в середине восьмидесятых завязал. Может, поэтому память отшибло. Я, например, никого из одноклассников по имени не помню, и учителей тоже...

- Ну, может и так... - ответил Лев Николаевич, - тогда хорошо, что завязал. И с тех пор не пил больше?

- Ни-ни... Все! Я как память терять стал, так и в ужас пришел сильнейший. А после уж и бросить было не трудно, однако...

- А родился ты где?
- Вроде под Новгородом, так мамка сказывала.
- Что значит "вроде"? - удивился Лев Николаевич? - У тебя что метрики что ли нет?

- Есть, - ответил Матвей. - Но это так - для властей. Ты-то не заложишь, я думаю?

- Ну вот еще! А зачем тебе метрика фальшивая?
- Не знаю. Я ее не выправлял. Дед мой, как теперь говорят, кулаком был. И было у него большое хозяйство, и даже свой молокозавод под Новгородом. Так мамка сказывала. Но, как я понял, где-то в 24-м году почуял он неладное. До коллективизации еще оставалось несколько лет, а он, словно старый пес уже вроде как стойку на зверя сделал... В общем, слезы и сопли на кулак намотал - жалко было распродавать кровью нажитое, а всеж-таки распродал все как было под чистую. Что-то пришлось по частям распродавать и за дешево. Ну, а после двинул в Сибирь, сюда  то есть. Больше уж не высовывался, жили тихо, в леспромхозе работали. Он всем и документы новые выправил, вроде как из Красноярска вся семья. И фамилии у нас раньше другие были. Не спрашивай, я не знаю какие. Мамка не говорила: боялась, что проболтаюсь где-то.
 
- Вот так история... - удивился Лев Николаевич.

- Да, история... - подтвердил Матвей. - А я, если честно, деду словно святому теперь молюсь. Если бы не он, мы бы с тобой не разговаривали сейчас. И он и мамка, все бы в лагерях сгнили... эх, сколько их тогда полегло. От нашей деревни меньше половины коренных осталось, говорят... Так-то... А скольким тогда чутье изменило! Ведь как жалко-то с добром своим расставаться... Даже когда уже земля под ногами горит и жопа дымится... Все равно, человек так устроен, что держится за свое и надеется на лучшее...

- Это понятно... - протянул Лев Николаевич. - Я и сам не знаю, смог бы я вот так все бросить и уйти куда глаза глядят...

- Да не то, чтобы совсем уж "куда глаза глядят"... - ответил Матвей. - Дед родом откуда-то из этих краев был. Не прямо отсюда, но откуда-то поблизости. Потому и друзей нужных сразу нашел. Ну, что с документами помогли. А маманя говорила, что его вообще-то всегда в Сибирь тянуло.

- Ну все равно, - возразил Лев Николаевич, - Я вот родом из Ставрополья, а живу в Москве. Ездил пару раз посмотреть на могилы предков, но так, чтобы совсем туда уехать... нет, не могу. Работа, связи всякие, друзья, опять же...

- Ну и слава богу! - ответил Матвей, облизывая ложку.- Живи, где тебе хорошо. А ежели - не приведи господь - петух в жопу клюнет, так ты знаешь куда приехать. Места всем найдется. И занятие тоже подыщется.

- Спасибо, - кивнул Лев Николаевич. - Скажи, а ты тоже в леспромходе в семидесятых работал?

- Нет.- я экспедитором был в облснабе, - а после вот в егеря пошел. Ну и паромом стал командовать по совместительству.

- В облснабе?  Это где Колпаков начальником был?
- Ну, он самый... Другого облснаба не было, кажись...
- Хм... понятно... - Лев Николаевич зачерпнул еще ложку и отправил ее в рот.
Матвей съел еще пару ложек, а после как бы встрепенулся:
- Что тебе понятно?
- То, что ты никакой не Матвей... Ну-ну, не сердись и не бойся, я никому не скажу. Честно. Мы же друзья, как никак...
Матвей сосредоточенно вылизывал тарелку.
- Ты это из-за Колпакова решил? Так я ж говорю - память у меня - совсем дрянь...

- Та нет, я это понял давно. Колпаков это так - мелочи. Главным образом меня твой паром озадачил. Еще пятнадцать лет назад. Кто бы здесь такую посудину "Турмасом" назвал? Это же, если не ошибаюсь как Харон, только у этрусков был, нет? Да и речь у тебя... хоть и пытаешься всякие словечки вкручивать, но не то это... Ну не от сего ты мира. Я не удивлюсь, если ты вообще какой-нибудь беглый, а в прошлом профессор или ученый...

- Лева...
- Молчи. Бояться тебе меня не надо. Я же сказал - я твой друг.
- Ну да... видел я такое тоже...
- Что видел?
- Да в лагере мне один вот тоже говорил, мол, мы же кореша... а на утро меня и отправили по этапу... подыхать на фосфориты. Знаешь что это?
- Слыхал... доводилось. Так ты оттуда когти рвал?
- Оттуда.
- А что потом?

- Да ничего. Добрался до ближайшего леспромхоза, представился начальником геологической партии. Вел себя нагло, документов они не спросили. Дали мне лошадь и два человека в помощь. Так лето и промышляли. Поставили зимовье, лабазы, мяса заготовили. Я их отпустил потом, да и сам в деревню вернулся, только в другую. В пятидесяти верстах оттуда. По моим понятиям, искать меня уже перестали: зимой одному не выжить. В общем, и там сказал, что геолог, что жду к весне основную партию. Поверили. А сам стал им помогать с ремонтами техники, ну...сам понимаешь: работы и зимой хватает. И вот как-то раз просит меня председатель, мол, езжай в район, запчасти получить надо. Ну, а мне что? Поеду, конечно. И что ты думаешь? Уже у самого райцентра едет нам навстречу полуторка. Внутри опер, вроде капитан, а в кузове два бойца с винтами... К нам в поселок, значит... Ну, по всему получается, что за мной... Больше не за кем ведь... А дорога та только к нам в леспромхоз и вела... До сих пор не понимаю кто это стуканул... В общем, пока водила на базе в моторе ковырялся, я на автовокзал... сработал там лапатник... денег-то не было ни копейки... ага, научился на зоне-то... и в первый попавшийся автобус прыгнул... Потом вот сюда прибился. Верно, я не работал в облснабе. Я меньше двадцати лет как здесь осел.

- А что это за история с дедом-кулаком?

- Да так... в лагере услышал от одного доходяги. Он про себя мне тогда почти все рассказал: любил поболтать. И его-то Матвеем и звали. Из старообрядцев он был вроде бы... Через полгода помер от чахотки.

- А "Турмас" откуда взялся?
- Ну, ты правильно же все понял, я до посадки филологом был. Доцентом в ЛГУ. Специализация - античная литература...

- Надо же...- почесал затылок Лев Николаевич, - а загудел-то за что?
- Как это? А за что все? Скажешь тоже... Сам что ли за дело мотал?
- И то правда... Хм...- встрепенулся Лев Николаевич, - что значит...сам мотал?...

- Ай, тоже мне бином Ньютона. Во первых - татуировки. В карцере ты вот вижу хорошо посидел... - Матвей прутиком указал на синие пять точек у основания большого Левиного пальца, образующие "доминошную" пятерку.

-  Во-вторых, если какая неожиданность, у тебя рука сразу к сапогу: р-р-аз...- Матвей изобразил рывок к сапогу, - За нож, значит, до сих пор хватаешься. Так что, ты мне лучше скажи, кто ты таков?- Матвей сделал сильное ударение на "ты".

Лев Николаевич опешил.
- Ты ведь тоже, такой же Лева, как я Матвей. Или не так?
- С чего ты взял?

- Только давай без этих волчьих понтов с ножом и  прочим. Ты же в прошлом интеллигентный человек был, судя по рукам. Как и я. Я сразу это понял, еще тогда, как ты пятнадцать лет назад появился. Ну какой геолог в альпинистских вибрамах в тайгу приедет? Ты бы еще кеды напялил. А костер как разжигал, помнишь? Газетку все припасал... Да и в породах ты понимал, скажем так, даже меньше меня. Что за пацаны тогда с тобой были - я так и не понял. Те вроде правильные, а ты вот... Но то не мое дело, если разобраться...

- Да, сказал Лев Николаевич... надо же...
- Что?
- Да нет... говорят, что даже великие шпионы прокалывались именно на таких мелочах, как ты заприметил...

- Так ты шпион, что ли? - Матвей отшатнулся назад в недоумении.
- Ну ты даешь, в самом деле! - возмутился Лев Николаевич. - Какой еще, на хер, шпион?! Случай мне просто удачный подвернулся. Я вроде как помер для всех. А поскольку к тому моменту ни друзей ни близких у меня уже не оставалось, то и горя никому большого не было...

- Объясни, - потребовал Матвей.
Лев Николаевич опустил голову на ладони. Он вспомнил, как пытался перековать себя, с тем, чтобы умерло, исчезло прежнее "я", чтобы новая жизнь сама ворвалась и захватила его.

** ** **

Вот, скажем, одежда, - думал он, -  С нее, пожалуй и начнем, поскольку это проще всего.

Отворив шкаф, он долго рылся в запыленных чемоданах, уже почти позабытых свидетелях прежней жизни, а затем выволок один из них - клетчатый, перепоясанный ремнями поперек. Под ремнями виднелись незапыленные полосы: доставали этот чемодан в последний раз, кажется лет семь тому назад, когда еще жизнь фонтанировала, и им с Анютой удалось даже разок съездить к морю...

Звонко клацнув застежками, крышка отвалилась и внутри обнаружились шорты и футболки, которые Виктор Васильевич никогда не носил. Разве что в ту далекую бытность, когда он пробовал играть в теннис. Однако, ему всегда казалось, что если только он выйдет в этом одеянии на улицу, так тотчас же на него обрушится всеобщее людское внимание, которое сомнет и превратит его в жалкую лепешку.
 
- Нет, так не пойдет. Если я стесняюсь и чувствую себя неловко – это прежний я, а не новый. Это ничего не даст.

В тот день шорты были отвергнуты. Он решил действовать поступательно: ведь классик советовал выдавливать из себя раба по капле, а не всего сразу... В самом деле, если выдавить всего сразу, то пожалуй, можно и душой заболеть с непривычки, а нам еще только этого не хватало. Короче говоря, поколебавшись, он надел джинсы индийского производства и кеды. Верхнюю часть туловища он скрыл довольно нейтральной рубашкой с коротким рукавом. Затем он взял паспорт и поехал на вокзал. Виктор Васильевич сперва долго думал ехать - не ехать, и если ехать, то куда? Но после решил пустить все на самотек: уеду куда получится, а там... в общем, в последнее время он очень много думал о Провидении, Колесе Фортуны и тому подобных вещах. Он как-то очень легко пришел к мысли, что смысл человеческого бытия если и существует, то непременно должен быть похож на что-то вроде маршрутного листа. Или даже, скорее, напоминать приказ на геологоразведку: пойти туда-то, сделать то-то... Выполнил - молодец, не выполнил - свободен покуда, если, конечно, вообще не "стенка" за это маячит.

- С другой стороны,- размышлял Виктор Васильевич, - если за каждым бытием действительно стоит некий "маршрут", то Провидение должно быть, в некотором смысле заинтересовано в моем правильном выборе. Провидение в виде суфлера выглядит, безусловно комично, но какие еще аналогии у нас имеются? В общем, надо пробовать и пробовать. То, чего в моем "приказе" нет, не должно, по идее, получаться легко и быстро, а потому и отвлекаться на это и не стоит. А вот то, что мое, должно ложиться быстро и точно, словно масть к масти в преферансе...

Сперва он попросился в отпуск. Но кафедральное начальство предложило - за свой счет.
- Понятно,- подумал Виктор Васильевич, - не мое.
Тогда он подал заявление об уходе, которое тут же и подписали.
- Как это странно!- думал Виктор Николаевич, - Почему меня это радует?
И сам себе мысленно отвечал:
- Потому что, когда идешь своим путем,- словно бы кто-то шептал в ухо, - Провидение делит свою радость вместе с тобой.
На удивление, все удалось распродать легко и быстро, всего за какую-то пару дней:
- Это еще один знак, - думал Виктор Васильевич.

А затем он собрался и пошел к вокзальным кассам. Билет взял до небольшой станции Дмитриев Льговский, о существовании которой прежде не слышал. Просто перед ним в очереди стоял мужчина и читал сложенную в четверо газету. В статье, которая бросилась в глаза Виктору Васильевичу два или три раза мелькнул этот городок. Что-то там случилось, в общем: кажется, большой товарный состав сошел с рельс и улетел под откос...

Билет, понятное дело, был куплен без проблем. Теперь можно было вернуться домой и сделать последние приготовления. Поезд уходил около одиннадцати вечера - времени было много - и с четырнадцатого, то есть - последнего перрона. Эта деталь тоже показалась Виктору Васильевичу любопытной: кажется, вавилоняне полагали, что число четырнадцать олицетворяет возрождение после смерти...

** ** **
Поезд тронулся и огни родного города сперва медленно, а затем все быстрее стали уноситься назад, увлекаемые потоками прежней жизни. Через полчаса город исчез совершенно, уступив место тотальной мгле. Спать не хотелось совсем и Виктор Васильевич просто сидел и рассматривал сплошную черноту за грязным, отродясь не мытым окном, которую время от времени прочерчивал далекий огонек какого-то одинокого фонаря. Соседей по купе пока что не было. Примерно через часа два поезд остановился на каком-то полустанке с единственным фонарем, стоящем на самом краю платформы. Фонарь тот, видимо, освещал лишь самого себя, оставляя все станционные вывески в глубокой тени. Собственно, поэтому  название полустанка так и осталось для Виктора Васильевича тайной. Стоянка длилась что-то около минуты и после снова лязгнули буфера, и состав тронулся, заскрипев своим металлическим нутром, медленно уводя назад пустынный перрон с  желтым пятном света на самом краю. Когда за окном потянулись редкие светящиеся окна одноэтажных домиков, в купе вошел угрюмый человек, и, буркнув дежурное приветствие, уселся напротив. Виктор Васильевич оглянулся и странное чувство словно окатило его неприятным холодом: он явно видел этого человека раньше, причем не один раз... Вошедший тоже как-то странно его рассматривал, и было видно, что он удивлен ничуть не меньше.

- Кто вы? - выдавил из себя Виктор Васильевич, уже понимая где он видел своего странного попутчика.

- Надо же... - не отвечая на вопрос, отметил тот.- А я думал, что такое только в кино бывает. Даже родинка на щеке...

- Да, действительно...- ответил Виктор Васильевич.- Как вас зовут?
- Лев Николаевич, можно просто Лева, - ответил попутчик.
- А я Виктор Васильевич, ну, или Виктор, если угодно...
- Но как же так может быть? - все удивлялся Лева, - чтобы вот так... Ведь даже близнецы обычно похожи меньше...

- Не знаю...- честно ответил Виктор Васильевич, - но думаю, что это нечто большее, чем если бы у нас были просто общие отцы. Шутка природы. Хотя, говорят, что встретить двойника - дурной знак. Впрочем, я ни разу раньше не встречал...

- Не знаю, как насчет дурного знака, я в приметы не верю, но вот мне в самом деле как-то не по себе. Я еще тут с похорон еду. Мать вот померла... Последняя она, кто из родных оставался. Так что настроение то еще...

- Выпить хотите?- спросил Виктор Васильевич, и полез за портфелем.
- Это можно,- отозвался Лев Николаевич, - у меня тут как раз кой-какая закуска с поминок осталась.

Он тоже полез в свой маленький старомодный фанерный чемоданчик, из которого извлек круг домашней колбасы, копченое сало, яйца, маленькие пупырчатые огурцы, похожие на буквы "С" и четверть круглого черного хлеба.

Виктор Васильевич поставил на стол бутылку азербайджанского коньяку. Лев Николаевич почему-то сказал:"Ага!", - и тотчас удалился, надо понимать - к проводнице, за стаканами.

Налили по первой, а затем и по второй. Лев Николаевич говорил много и как-то азартно, ему явно не хватало собеседника уже довольно давно. Его речь была простой и понятной без неологизмов и новомодных словечек, вырванных из других языков. Виктор Васильевич  не без удивления отмечал, что по странной иронии, даже судьбы у них были очень похожи, и что особенно удивительно, и родились они в один день. Сам Лев Николаевич был из Москвы, хотя родом из Ставрополья. Впрочем, как он говорил, оттуда они уехали давно, еще в раннем детстве и потому тех мест Лев Николаевич не помнил.

Работал он в геологоразведке начальником партии, но в последнее время ездил мало: то - одно, то - другое... но, видимо, на будущий сезон все-таки поедет к Становому хребту искать молибден. А пару лет назад от него ушла жена...

К концу бутылки они обменялись адресами, затем открыли окно и еще долго курили, выпуская дым в непроглядную тьму. Было удивительно хорошо и одновременно как-то странно на душе. Виктор Васильевич все не мог понять, что именно его словно бы колет, не дает полностью расслабиться.

Он вышел в туалет, а когда вернулся, Лев Николаевич лежал на сидении и хрипел, схватившись за горло. Виктор Васильевич метнулся к нему, расстегнул рубаху, затем еще шире открыл окно:

- Погоди, милый, я сейчас! - с этими словами он побежал к проводнице. У той дверь была закрыта на ключ и лишь после того, как Виктор Васильевич стал тарабанить ногами, за дверью послышалось какое-то шуршание и затем незнакомый голос недовольно произнес:

- Чего надо?

- Доктора! Человек умирает!
Дверь тотчас отворилась и показалась голова в синем берете, из под которого торчали растрепанные волосы:
- Кто умирает?
- Сосед мой. Есть врач в поезде?
- А я почем знаю? Пойду у начальника спрошу... Ты в каком купе?
- В десятом.
- Ах, да, помню... Вот дьявол... и остановка как назло через пять минут...вот уже ход начали замедлять... Хотя, может там и врач будет...- рассуждала в полголоса проводница, переваливаясь по узкому вагонному проходу.

Виктор Васильевич вернулся в купе, держа в руке стакан воды. Впрочем, это уже было не нужно. Лев Николаевич затих. Его лицо немного изменилось, и он теперь смотрел неподвижным взглядом в одну точку где-то на темном потолке. Виктор Васильевич закрыл ему глаза, а после накрыл лицо серым  вафельным полотенцем с надписью МПС. Поезд действительно останавливался и нужно было поторопиться. Он он без труда нашел в маленьком фанерном чемоданчике документы: паспорт, водительские права, еще кой-какие малозначимые бумаги. Там же были и ключи от квартиры. Все это он переложил в свой портфель, а на их место положил свой паспорт и просроченное преподавательское удостоверение. Он пожал еще теплую руку и перешел в другой вагон.

Поезд остановился на какой-то узловой станции, ярко освещенной откуда-то из поднебесья жгуче- белыми фонарями.

Лев Николаевич ступил на перрон, и, не оглядываясь, направился к билетным кассам, откуда теперь и начиналась новая, совсем незнакомая, и, наверняка, удивительная жизнь.

декабрь 2010 (о.Кюрасао)


Рецензии