Залп перед прощанием

 «Залп перед прощанием» -1



БЫЛО ЛЕТО, ВОСКРЕСЕНЬЕ
Турецкая песня протяжная
льется из окон воскресного дня...
А. Епремян

- Чтоб ты сдох... Чтоб достался волкам... Джу-джу-джу... - соседка Гехуш кормит в своем дворе птиц и, сыпая зерна, распекает нашего Богара.
Отец работает в нашем дворе. Он все слышит, но не реагирует. Между тем Богар рычит сердито за то, что на него возводят клевету.
- Курицу мою слопал, на меня же и лает. Джу-джу-джу... Оно и понятно, если хозяин в рот воды наберет, собака будет лаять...
Гехушин Ерамиш высовывает голову с веранды.
- Ахчи*, что случилось?
- Где это видано: выкармливаешь  курицу, чтобы чужая собака слопала?! – жалуется мужу.
- Опять пропала?
- Что, вчерашнего мало?! Это уже четвертая курица, которую эта мерзость лопает... Почему не выходишь, вчера же дома удальца из себя строил?
- Ахчи, тише, Андо услышит.
- А я и говорю, чтобы услышал. Молчать будем, весь наш дом вместе с имуществом на распыл пустят.
На голос выходит моя мать, но отец одергивает ее, велев зайти в дом, сам же идет погреб, где хранятся также его инструменты, и на каждое слово Гехуш отвечает ударом молота по наковальне. Я же, ожидавший пока отец войдет в погреб, тащу мяч из дому. Ведь если отец узнает, то разгневается – его не волнует, что ребята нашего околотка уже давно ждут меня.
- Ты опять катишь мяч в такую жару, - скажет он. – Смотри как туфли износил. Перед тобой не устоит и железо.
Теперь, когда я улизываю из дому, только Богар, кривя шею, рычит на меня, словно укоряя: опять стащил мяч.
Обливаясь потом, мы бьемся изо всех сил, проигрывая соседнему околотку, как вдруг рядом появляется младший мой брат с висящими соплями.
- Апер**, Богара увели, - говорит и тянет носом.
Будто не слово, а мяч с силой ударился о незащищенное место, причинив невыразимую боль. Значит, Гехуш свое слово сдержала. Ищу глазами среди ребят Мельсика – сына Гехуш и Ерамиша, и про себя говорю ему все, что могу.
Брата не спрашиваю, куда повели. Все знают, что собак ведут убивать в Хвосте. Кто бывал в Каджаране, знает, где находится Хвост. Это близлежащее ущелье, которое наполнили полуобработанным молибденом – белым мелким песком. И говоря «пустыня», мы, ребята, подразумевали Хвост. Очень многие из нас невзлюбили Хвост не только потому, что он являлся кладбищем для наших собак, но и за то, что раньше в этом ущелье росли деревья, и наши карманы всегда были полны слив. Купались также. Сейчас вода течет через туннель, сливается в другое ущелье.
- Кто увел собаку? – спрашиваю я.
- Отец, Ерамиш и...
Сердце скулит от боли – наверное, также, как Богар в Хвосте. Может, еще не убили? Надо бежать!
- Апер, подожди, и я с тобой.
- Куда тебе, молокосос? – бешусь я: пока будет идти, волоча мои старые ботинки, стемнеет. – Пошел прочь!.. Мяч отнесешь домой.
- Я же весточку тебе принес, а ты... – плачет за мной. А я уже бегу в направлении Хвоста.
По дороге – никого, а потому я даю волю слезам. Все вспоминаю нашего Богара и на ум приходят лишь одни хорошие воспоминания, слезы все увеличиваются, и плач мой становится плачем сироты.
Уже не ругаю Мельсика: он всегда играет со мной в футбол. Виноваты Гехуш и Ерамиш. Но Ерамиш по возрасту с моего отца, его я не в силах ругать. А сердце не остывает. Поэтому все плачу на бегу, скуля: Ерамиш, Ерамиш... и не нахожу слов. Проклятый же камушек в ботинке натирает мою босую ногу. Однако вытряхивать обувь нет времени. И, хромая, бегу, вытирая на ходу глаза, а от боли в ноге сердце все больше скулит: Ерамиш, Ерамиш... турок Ерамиш – голова емиш***, - произношу, на миг утешившись от своей выдумки. Впоследствии не раз будем дразнить вместе с товарищами взрослую дочь Ерамиша – Сусан:  турок Ерамиш – голова емиш. А пока рифмую один – бегу и кричу громогласно, чтобы и  все вокруг слышали.
Ерамиш - турок, потому что из-за своих потерявшихся кур отдает на смерть нашего Богара. Пустой человек думает как турок. И мой Богар, мой брат Богар, сейчас, наверное, лежит, застреленный, на белом песке Хвоста. Сердце мое воет от этой мысли, и я так хочу, чтобы эта дорога, эти деревья, эти кусты услышали мой жалкий плачь и плакали со мной...
Выхожу за поворот и с дороги вижу четверых, идущих чуть  ниже по белому песку. Направляются в сторону туннеля. Впереди идет Ерамиш, держа руки за спиной, за ним - Наполеон с ружьем на плече, в конце же - мой отец с поникшей головой, держа моего брата Богара за поводок на шее. Наивный Богар идет, виляя хвостом. Рад прогулке, или ему кажется, что ведут на охоту, как это бывало раньше?
Ерамиш берет из руки моего отца поводок, подводит Богара к пасти туннеля. Отец мой отворачивает лицо, а Наполеон вскидывает ружье на плечо, когда я, спустившись по тропинке между огородами под дорогой, бегу уже по песку, крича:
- Турок Ерамиш – голова емиш!
Не знаю, услышал ли Ерамиш мой задыхающийся от плача голос или нет, но отец замечает меня и не дает выстрелить. Я же, до этого бежавший устрашающе, теперь невольно замедляю шаг. Больше приближается отец. И я очень хочу, чтобы наша встреча помедлилась еще немного. Ведь если влепит пощечину, из глаз посыпятся искры. Но приблизившись, молча оглядывает меня с ног до головы, видит испачканное от пыли, пота и слез лицо, мое перебивающееся дыхание и сдержанно говорит:
- Зачем пришел?
- А зачем нашего Богара хотят казнить. Что он игрушка для них?!
- Бешеную собаку убивают.
- Бешеная – Гехуш, а Богар жалко.
- Жалко такого осленка, как ты, лишенного мозгов. Посмотри на его рожу. Пока не рассердился - с глаз моих долой! Иди прямо домой, слышишь?! Как моргну глазом, чтоб тебя не было...
- Но Богар.
- Не заставляй повторяться.
- Очень прошу...
Мое мокрое лицо вздрагивает от пощечины. Отец поворачивается, идет к месту преступления. На полпути останавливается, зажигает сигарету, не оборачиваясь назад. Идет тяжело, повесив голову. С этого момента я так возненавидел отца, что если бы он не был моим родителем, точно забросал бы камнями. Но я ухожу, всхлипывая.
Когда я исчезаю из поля их зрения за изгибом огородов, пригнувшись, возвращаюсь и притаиваюсь за песчаным пригорком. Как мое сердце билось о песок от пощечины отца и переживаний за невинного Богара. Хочу, очень хочу, чтобы Богар убежал, но наивен он – прядая ушами, смотрит на своих убийц, кривя шею. Не верит, что люди способны на это. А я, распластавшись на земле, кушаю со слезами на глазах песок – Богар, милый, беги! Однако мольба моя не доходит до Богара.
Наполеон снимает с плеча ружье и в окружающей тишине отчетливо слышу голос Ерамиша.
- Напайлон, дай я выстрелю.
- Опять Напайлон? Я тебе тысячу раз говорил: не Напайлон, а Наполеон. Ты даже имя по-человечески не можешь произносить, что там ружье держать!
- Я?.. А что я делал три года в армии. Дай... Посмотри как я меж глаз вгоню.
- Ладно-да, Ерамиш, не смеши нас.
- Дай, увидишь.
- Но ведь будешь мучать собаку.
Отец мой, который, отойдя в сторонку, повернулся лицом к горам, вмешивается:
- Наполеон, быстрей заканчивай свое дело. Собака – не игрушка.
- Напайлон, как брат, дай я выстрелю.
- Ладно, Ерамиш, займись своим делом, - после слов отца Наполеон становится серьезным.
- Короче, скажи, что не даешь, а то отговариваешься тем, что неверно произношу твое имя.
- Да?.. На, возьми, выстрели, но если будешь мучать собаку, сегодня с тебя пол-литра водки.
- А если застрелю?
- Если застрелишь... называй меня всегда Напайлоном.
Ерамиш берет ружье.
- Патроны внутри есть? – спрашивает.
- Есть, есть.
Приложившись щекой к прикладу, делает два шага вперед.
- Богар, беги! - песок скрежещет в моих зубах. – Богар, брат, беги, - умоляю я, - тебя хотят убить... Эх, ты, осел, беги же!..
В ущелье загремел выстрел: грохот устремляется вверх по ущелью, отдаваясь эхом. Со страхом открываю глаза. Богар... Богара нет, но визг его - в моих ушах. А Наполеон сердито выхватывает ружье у Ерамиша и бежит к зеву туннеля, по ходу заряжаясь.
Без прицеливания стреляет в темноту туннеля. И ущелье четыре раза подряд вздрагивает, не успевая откликаться на грохот. Потом, вскинув ружье на плечо, возвращается обратно.
- Ерамиш, я же сказал тебе, займись своим делом, замучаешь собаку.
- Ружье твое криво бьет.
- Глаз твой кривой. Клевещешь на мое ружье, чтобы водку мою не дать?
- Разве кто-нибудь говорил о водке?..
- Нет в вас ничего человеческого, - сказал отец и стал удаляться с Хвоста. Согнувшись, передвигаюсь по тропинке между огородами, выхожу на дорогу, бегу домой впереди отца. Бегу, не переставая скулить. Рад, что Богара не убили, но слезы наворачиваются на глаза и от визга Богара. «Как сейчас он, раненый? – думаю на бегу. - Может не успел убежать, и одна из пуль Наполеона убила его?» Эта мысль вклинивается мне в голову, и мир для меня пустеет - я чувствую себя один-одинешенек. От этого снова плачу, как сирота...
Братишка не копается в песке у ворот нашего дома, а сидит и дожидается меня. Увидев меня, идет навстречу, волоча мои ботинки:
- Брат, Богара убили?
- А ты закрой пасть, - едва сдерживаю слезы. – Грязная свинья, сопли хотя бы вытри, - говорю и вхожу во двор. А он сзади ворчит:
- Я с тобой по-человечески разговариваю, а ты... - и вытирает рукавом нос. – Больше для тебя вестей приносить не буду.
Иду, запираюсь в сарае и даю волю слезам. Здесь и мешающих нет, и сквозь дверную щель могу видеть пустую конуру Богара, валяющуюся на земле цепь, посуду для воды, из которой, закатив глаза, пьет с бульканьем одна из куриц Гехуш. Отец не поднимается в дом, садится под тутовым деревом во дворе. Вижу спину отца. Опираясь локтями о колени, курит. Не двигается. Долго курит, сидя. Мать не вижу, но наконец раздается ее голос.
- Иди покушай хотя бы, - говорит отцу, - что изменится от того, что будешь столько курить? Что было, то было... Лишь бы напраслины и клеветы избежать.
- Приготовь что-нибудь, иду, - слышу изменившийся голос отца. Сердце болит от того, что голос его не прежний. Пощечину уже забыл, и испытываю какое-то чувство вины оттого, что думал о побитии отца камнями.
Когда отец стал подниматься домой, у лестницы неожиданно появляется Ерамиш – с нашего  двора в их двор имеется дверь. Прямо на лестнице берет отца за рукав.
- Андо, - говорит, - подожди. Пришел, чтобы... Одним словом, мы должны идти к нам домой.
- Спасибо, Ерамиш, нет настроения.
- Андо, для этого и пришел к тебе на порог собственной персоной.
- Ерамиш, я не в обиде на тебя, отпусти мне руку, - настаивает отец. А я вытираю глаза, прильнув лицом к дверной щели, и доволен, словно возмездием, тем, что отец не хочет идти в дом к этому турку Ерамишу.
- Ерамиш! – со своего крыльца вдруг подает голос Гехуш. - Ну где ты?
- Иду... Андо, послушай что скажу, - Ерамиш снижает голос, - прошу, войди в мое положение, не затаптывай мою честь перед Гехуш, ведь ты мужчина.
Отец некоторое время молчит, затем произносит:
- Ладно, пошли, - и вслед за Ерамишем входит в их двор.
Я не могу понять отца, и это кажется мне предательством. Снова вспоминаю пощечину, вой моего раненого Богара, и мой плач возобновляется.
Вдруг из щели двери слышится шушуканье:
- Апер, апер.
- Ну что?
- Плачешь?
- А тебе какое дело?!
- Богара на самом деле убили?
- Да, да избавились.
Потягивает носом, готовый заплакать:
- Открой дверь, и я зайду.
- Пошел прочь!
- Ладно, прошу.
- Выйду, отдубасю.
Немного спустя смотрю в щель двери – ушел или нет? Брата не нахожу, зато вижу Сусан Ерамиша с тарелкой в руке. Встала у лестницы, зовет мою мать... Снова зовет. Я знаю, что мать притворяется, будто не слышит. Видя, что никто не выходит, Сусан поднимается по лестнице, ставит тарелку на полке и говорит:
- Мать отправила, - а сама спускается во двор.
Выхожу из своего укрытия, в бешенстве бегу, беру тарелку, бросаю ее содержимое в сторону конуры нашего Богара. В тот же момент мать хватает меня за ухо.
- Ты что вытворяешь?!
- Нам не нужны яйца их куриц.
- Тебя никто не спрашивает, что нам нужно. Почему ты гадишь двор? Сейчас же иди и убери! - она идет в дом, а я запираюсь в сарае.
Из открытого окна веранды доносится до сарая веселый голос Гехуш. А воодушевленный Ерамиш разглагольствует о мужестве. Наполеон же встревает, подчеркивая:
- Значит, выпьем за мужество.
- За мужество Андо, - говорит Ерамиш.
- Бери свой стакан, Андо, - подсказывает Наполеон.
Затем до сарая доходит пустословие Ерамиша о важности хорошего соседства... И снова голос Наполеона:
- Андо, подними свой стакан.
Гехуш произносит слащавое слово, Ерамиш хохочет, Наполеон смеется... Потом включается телевизор – будет играть «Арарат». Но ведущий сообщает, что пока еще рано и предлагает пирующим смотреть мультфильм. И из телевизора собачонка начинает жалобно петь:

Собака бывает кусачей,
Только от жизни собачей...

И хохот Ерамиша все усиливается, Наполеон же освежает свой смех – то ли по поводу жалостности собачонки, то ли оттого, что сумел убить еще одно воскресенье.
Песня полна печали, и от этого мне снова хочется плакать. Сквозь дурман плача вдруг чувствую горячее дыхание Богара. Кажется, если выйду, непременно увижу моего брата Богара. Но не шевелюсь.  Боюсь, боюсь, что это будет неправда. И в полусонном состоянии чувствую, как мой Богар смотрит из полуоткрытой двери наших ворот на пустой двор, свою конуру, валяющуюся на земле цепь, перевернутую посуду, из которой пили курицы Гехуш, затем... Затем идет в сторону огорода Ерамиша, прислушивается к жалостной песне, доносящейся из окна, за забором замечает куриц Гехуш, торжественно роющихся в земле, поднимает ногу, обильно мочится на забор, и курицы на той стороне разбегаются от брызгов.
- Эй, парень, - вдруг слышу голос матери с лестницы, вижу брата, держащегося за ее подол. – Хватит там оставаться. Иди домой. Слышишь, тебе говорю?
В голосе матери чувствую тайное сочувствие, и это берет меня за сердце. Хочу сейчас же броситься в объятья матери, утешиться, плача у нее на груди. Однако иду тяжело, с опущенной головой. Проходя около конуры поправляю перевернутую посуду для воды, а мать входит в дом, говоря:
- Иди, детка, иди.
Поднимаясь по лестнице, смотрю в сторону Хвоста. Вдали на шоссе я вдруг вижу собаку, которая, хромая, удалялась, волоча бечеву между ног...
   
«Залп перед прощанием»-2

ГОРАДИЗ

Одноэтажное, построенное в старом стиле здание железнодорожной станции было неопрятным, отталкивающим. Хотя уже за полночь, но стоит удушливая жара: никаких колебаний воздуха, ни один листик не шевелился на чинарах вблизи станции. Не найти и капли воды – ни крана, ни фонтанчика, кругом засуха. И неопрятная станция, привычная к зною и пустоте, с удовольствием дремлет, разомлев среди неприятного, не имеющего названия запаха. Бодрствуем лишь мы – я и брат, единственные путники. Где-то то и дело кукарекает петух, чей сон нарушен, и вдруг, наверное, с дерева вблизи станции, подает голос филин – монотонный, безразличный...
Здесь мы впервые. Оказались случайно. Я жил и работал в Алтайском крае и приехал на каникулы к родителям в Капан. Брат, который в это время учился в Капанском профтехучилище, поехал вместе со своим сокурсником, карабахским другом Максимом, отдыхать в Гадрут. Обещанный срок возвращения истек, а он все не появлялся. И отец посоветовал мне:
- Давай и ты поезжай: и Карабах увидишь и ребенка заберешь.
Ребенку было 16 лет, а Карабах стал для меня «эврикой».
В Гадруте  я понял, почему брат не возвращается. Люди здесь были родными, с распахнутыми сердцами и патриархальным простодушием. Разве сможешь расстаться? Даже дома и улицы были такими же чистыми и простыми, как сердца людей. Однако вместе с восторгом на душе у меня остался осадок, как после того, как вы насладитесь вкусным кофе, на дне чашки остается гуща: необъяснимая жалость и убогость присутствовали в увиденном мною. Гадрут нельзя было сравнить ни с Капаном, ни тем более с увиденными мною городами и селами России. Словно оторванное от мира, забытое Богом поселение. Однако больше всего грусти наводили на меня переливы тягучего баята, который слышался всюду с утра до вечера.
Это было в 1974 году. Из Гадрута отправились  в путь около полуночи, на «Жигулях» одного из соседей хозяина.
- В Горадизе сядете на поезд Капан-Баку, утром будете дома, - сказал отец Максима, прощаясь. – Так дорога короче и спокойнее.
Наивный человек!
Когда наконец в кромешной ночной темноте показалось море огней, водитель, который, чтобы укоротить путь и отогнать сон, рассказывал смешные истории, сказал:
- Скоро доедем.
- Горадиз?
- Да.
Мне показалось, что если бы все жители Гадрута взяли в темноте по одной зажженной электрической лампе, все равно, это не сравнилось бы с увиденным. Водитель остановил «Жигули» на привокзальной площади, а скорее, майдане, сам вошел в здание вокзала, немного спустя вышел, подошел и сказал:
- Еще порядочно времени есть. Вещи пока пусть останутся в машине.
«Вещами» была небольшая дорожная сумка со сменой белья брата, одежда, подаренные нам хозяйкой сорочки и еда на дорогу. Пока водитель был с нами, Горадиз словно и не существовал, был ничто. Но через полчаса подъехал поезд Баку-Ереван, и вокзал проснулся. С поезда спустилось несколько пассажиров, которых водитель повел к своей машине, сам взяв две их сумки.
- Ну, нам пора ехать, - сказал он, закончив укладывать вещи в машину. – Доброго вам пути... Да, ваш поезд прибудет вон с той стороны, - показал на запад и пожал руку. – Всего хорошего.
Немного спустя машина растворилась в темноте. На всем вокзале остались вдвоем – я и Сейран. Если до этого на «майдане» были еще две машины и трое-четверо турков разговаривали возле них, хохотали, довольные жизнью, то теперь и эти вместе с удаляющимся поездом словно провалились сквозь землю. Были мы и пустой вокзал. Не знаю, откуда и почему заползла мне в душу необъяснимая тревога. Это было не столько чувство одиночества, сколько подавленность. Внутренне я ощущал отчужденность, что-то вроде враждебности, хотя для этого не было видимых причин. Я, обошедший вдоль и поперек город Тюмень,  бродивший по улицам Барнаула и Новосибирска – ночью, один-одинешенек. И все, абсолютно все было мне нипочем. А сейчас, на этом проклятом вокзале, что-то невидимое угнетало меня. Чувство предательской отчужденности вызывали даже яркий зеленый цвет стен зала ожидания, пустота перрона, висящие на перроне часы без стрелок и со сломанным стеклом, запах горячего железа и мазута, исходящий от рельсов...
Будучи пустым, зал ожидания, в центре которого спина к спине выстроились деревянные скамейки, казался еще большим. Скамейки были и под стенами. Когда мы с братом перебрасывались словами, зал тупо грохотал, на миг отгоняя дремоту вокруг, однако это отнюдь не пугало откуда-то взявшуюся  жирную крысу, которая грызла пакет с едой, выброшенный под скамейку, расположенную под стеной напротив. Хотел толкнуть брата локтем в бок, чтобы посмотрел, однако, заметив, что Сейран склонил голову к груди, наверное, не столько от усталости, сколько отягощенный окружающей расплывчатостью, не потревожил его. Хотя, честно говоря, меня раздражала и дремота брата. Я инстинктивно чувствовал, что здесь нельзя расслабляться. Не знаю, сколько времени убил, меря шагами перрон из конца в конец. Но трижды связал в слово буквы – «Горади...». Буквы «з» не было. Часы же без стрелок торчали передо мной и, ходя взад-вперед по платформе, я невольно косился на них... Наконец в конце перрона показалась бродячая собака. Шла лениво, подаваясь из стороны в сторону. Остановившись в нескольких шагах, отвела морду назад, заурчала...
Черт побери! Это было единственное движущееся, живое существо на этой станции, не считая крысы. И она воспринимала нас враждебно. Я пошел обратно. Собака тоже удалилась в том направлении, в каком пришла. Хотя бы светофор, который вдали в темноте казался угольком, быстрее перешел на зеленый. Не тут-то было. Линия продолжала оставаться закрытой. Между тем я так хотел, чтобы по возможности скорее убраться отсюда. Время шло медленно, мучительно медленно. Вместе с тем, чем дальше оно шло вперед, углубляясь в ночи, тем увеличивалось мое беспокойство. Никогда я так не переживал. Как хочешь это назови, но не страхом, потому что... на крайний случай у меня было оружие. Не пистолет, а красота! В нагрудном кармане пиджака. Пиджак же носил с собой, перекинув через плечо.
Я не сказал, что на Алтае работал в органах внутренних дел. Да, работал в милиции. Однажды вечером из дискотеки забрали семерых хулиганов и повезли на  «Газ-69» в отделение. Открыл заднюю дверь машины и, построив всех семерых в ряд, ввел вовнутрь здания, сдав дежурному. Когда вернулся и хотел закрыть дверцу машины, чтобы снова отправиться в город, вдруг заметил под скамейкой что-то черное... Пистолет! В первый миг хотел сдать и это, однако... Кто из семерых признается, что парабеллум принадлежит ему, не говорю уже о том, что начальство будет распекать меня за небрежность, за то, что предварительно не обследовал. Одним словом, пистолет достался мне, и даже водитель не узнал...
Вернувшись в зал, подошел к окошечку кассы, находящейся в левой части помещения. Несколько раз с силой постучал в дверцу. Постучал сердито, будучи уверенным в том, что никто мне ее не откроет в этом мертвом городе. Однако, к моему удивлению, дверца со скрипом подалась назад. Это был сюрприз! Оказывается, вокзал не был беспризорным, мы тоже не были одни.
В проеме показались только глаза, толстые усы и рот: турок ужинал, усы его были мокрыми от огурца, который он ел.
- На олуф? – спросил.
- Извините, - сказал я на русском, - могу узнать, когда приедет поезд, а то нигде не написано?
Выпученные глаза сначала обследовали меня, пытаясь сквозь пепельные стекла моих очков разглядеть глаза. Затем, продолжая жевать огурец, турок сказал:
- Когда подъедет, узнаешь.
- А...
- Слуши, ни видиш – абед делаю, - сказал грубо и закрыл дверцу.
«Абед делаю», - наверное, и в школу не ходил.
Внутренне озлобленный, вернулся назад. Брат, который поднял голову на наш разговор, спросил:
- Что говорит?
- Ничего. Говорит, что я кейфую, не ломай мне кайф.
Понял ли меня Сейран или нет, но тут же сменил тему:
- Амо, это крыса?
Высунув голову из пакета, крыса под скамейкой вытаращила на нас глаза – сматываться или нет? Но, наверное, думая, что это его станция, а чужие здесь - мы, продолжала ковыряться в пакете.
- Здесь, - я припал к уху брата, - здесь - все крысы.
Он недоуменно посмотрел на меня. А я еще хотел сказать, что здесь – не то место, где можно дремать. Вышел на платформу покурить. Не знаю почему, но мне казалось, что этот идиотский кассир следит за мной, и из-за курения в зале могут возникнуть неприятности.
Наверное, прошло полчаса, когда я снова подошел к кассе. Постучал. Снова заскрипев, окошечко открылось.
- На олуф?
- Могу купить билет?
- Куда едешь? – спросил, хотя и знал, что другого поезда нет.
- В Капан
- Паспорт есть?
Подал. Он посмотрел, полистал. Я не удивился тому, что попросили паспорт, думая, что здесь пограничная зона и, наверное, таков порядок.
- Арменин?
- Армянин.
- Яхши.
Было непонятно, что «яхши».
- Билет продам, когда приблизится поезд, - сказал, возвращая паспорт и закрывая дверцу.
Вернулся к Сейрану.
- А тебе хватит дремать.
- Что же мне делать, встать и танцевать? – брат обиделся.
Не ответив ему, я вышел на перрон. Опять эти часы без стрелок и «ст. Горади...» Уже в который раз! Оттуда, откуда появилась собака, вдруг показались трое. Военные с автоматами. Они шли в ногу, и от топота их сапог платформа так содрогалась, словно на вокзал с характерным грохотом въезжал поезд. Шли на меня. Дошли. Это были солдаты приграничной заставы. Патруль. Внимательно посмотрев на меня, прошли. Только один из них отстал.
- Можно прикурить? – сказал он и, прикурив сигарету, догнал товарищей. Мне казалось, что зажигание сигареты было лишь отговоркой – его интересовало что-то другое.
Военные дошли до конца станции и уже должны были раствориться в темноте, как на перроне открылась дверь и рядом с ними вырос кассир. С полминуты они шептались. Турок выплеснул воду из стакана в руке, вошел в свое логово, а военные исчезли в темноте.
За все время нахождения на вокзале, невзирая на то, что от скуки часто выходил и заходил, я постоянно держал в поле своего зрения нашу с братом единственную сумку. Из большого окна просматривался зал, и сейчас, несмотря на то, что находился на платформе, я видел своего брата, сидящего, как и раньше, с поникшей головой. Светофор же продолжал смотреть на меня издали, откуда начиналась станция, своим красным глазом. Обернулся... На месте брата увидел солдат. Поспешил в зал. Интуиция не обманывала меня: что-то должно было случиться, а беспокойство мое зашло волнами. Понял, что солдаты вошли в зал с противоположной стороны здания. Их было двое. Третьего не было видно.
Вбежал в помещение – Сейран сидел на своем месте. Я проглотил слюну: солдаты, встав перед братом, закрыли поле моего зрения.
- Что случилось, ребята? – произнес я, стараясь быть спокойным. Я понял, что брата допрашивают.
- А вы кто такой? – сдержанно, одновременно сухо спросил меня стоявший ближе других – тот, который прикуривал у меня сигарету: мое появление явно не смутило его.
- То есть?
- Ваши документы.
- Пожалуйста, - из заднего кармана штанов вынул и протянул ему служебную книжку.
Тут он растерялся, украдкой посмотрев на товарища, прочел книжку до конца, затем произнес:
- Снимите, пожалуйста, очки.
Только сейчас вспомнил, что я в очках, снял их.
- Противосолнечные?
-Оптика, - сказал тоном, означающим – кто же ночью надевает противосолнечные очки?
- Ясно, - сказал мне, глядя на фотографию в книжке.
«Еще до того, как стал расспрашивать, должно было быть «ясно», - мысленно упрекнул я. Он протянул мне книжку, однако неожиданно, почти из моих пальцев ее выхватила появившаяся сзади рука. Теперь уже я опешил. Это был третий военный с погонами лейтенанта. Он вошел в зал вслед за мной, да так, что я и не заметил.
- Позвольте, - произнес он, когда я невольно обернулся.
Теперь он стал изучать документ. Пока читал, я заметил над затылками стоящих перед Сейраном военных открытое окно кассы, вытаращенные оттуда на нас глаза и усы. Немного раньше так настороженно таращилась на нас крыса, высунув голову из пакета.
- Как попали сюда из Алтая? – спросил лейтенант.
Я вкратце рассказал как и почему. Пока я объяснял, мне показалось, что глаза офицера на миг поискали окошечко кассира и снова остановились на мне.          
- Знаете, что здесь приграничная зона?
- В Гадруте узнал.
- Пропуск имеете?
- Не знал, что это необходимо.
- Как это не знали?.. Хотя бы Вы... как не совестно, врете как ребенок!
- Товарищ лейтенант, - встрял патрульный с рябым лицом, - этот вообще не имеет документов.
- Что ты говоришь?.. – лейтенант приободрился. – И тоже будешь утверждать, что не знал?
Чувствуя неприкрытое коварство, я с тревогой посмотрел на брата.
- Действительно у тебя нет с собой ничего, - спросил я на армянском.
- Нет.
- Боже мой! Разве так поступают? – уже теряя надежду, обратился к русскому. – Товарищ лейтенант, это мой брат.
- Так вам я и поверил, есть более убедительные аргументы?.. Ладно, не будем канителить... Вам, хотя и не имеете пропуска, на первый раз прощаю, можете идти. А он пойдет с нами.
- Куда?
- На заставу, для установления личности.
- Но я же говорю, что он – мой брат, неужели вы не верите сотруднику милиции?
- Верю, но он пойдет с нами.
- Прошу вас, войдите в положение: через полчаса поезд приезжает.
- Нам некуда ехать.
- Понимаю...
- Значит, не будем растягивать.
- Застава очень далеко?
- И не близко, - сказал лейтенант, который до этого хотя и говорил, но явно медлил, словно торговался на базаре, и только сейчас, видя, что решил пойти с ними на заставу, дал ребятам знак двигаться.
Гуськом вышли с перрона, шагая к красному светофору. Через плечо я посмотрел назад, на перрон, в конце которого в дверном проеме стоял кассир, отпивая чай и провожая нас взглядом. Прошли рельсы, от которых все еще несло горячим железом и мазутом, некоторое время шли вдоль какой-то изгороди. Двигались молча. Впереди шел лейтенант. Между мной и Сейраном – тот, кто прикуривал сигарету, другой замыкал ряд. Вошли в контрольно-пропускной пункт заставы. Сопровождавший нас лейтенант сказал дежурному:
- Гостей к Дудину привели.
- Минут десять назад майор уехал на «Вилисе», - сказал дежурный. – До утра не будет.
Я посмотрел на лейтенанта.
- Товарищ лейтенант, прошу вас, ради Бога, отпустите нас... Скоро поезд приедет.
- Нельзя.
- Почему? Вы считаете нас нарушителями границы? Но ведь мы тоже советские граждане.
- Знаю.
- Ну тогда...
- Нельзя. Надо подождать. Утром майор приедет, разберется во всем.
Черт побери, упрям, как вол, все твердит: «Нельзя, да нельзя!» Никак не хотел понять, что пропустить поезд означает ждать до следующей ночи, а это было невероятным мучением для нас.
- Товарищ лейтенант, может...
- Замолчите, наконец, - повысил голос.
Замолчал. Нас ввели в одно из помещений караулки – здесь должны будем ждать. А комната, словно камера: койка, табурет и мы в ней  - это уже тесновато. Воздух спертый. Окно не открывалось и было обнесено решеткой. Единственную лампу так засидели мухи и комары, что стекло помутнело. Хотя бы дверь не заперли, а то задохнемся. Впрочем, необходимости в этом не было, тем более, что прикуривший у меня сигарету все время находился в коридоре с автоматом на плече.
Сейран сел на тахту, на которую было брошено несколько кусков ветоши.
- Видишь, куда мы попали из-за твоей глупости, - сказал и пожалел – и без того он переживал по поводу всего случившегося.
Замолчали, хотя было много о чем говорить. Чувствовал, что это приведет к спору. Оба были взвинчены.
Немного спустя он нашел невинный предлог для разговора.
- Кушать не хочешь?
- Завидую твоему аппетиту.
- А что собственно случилось?
- А что должно еще случиться? Попали из-за тебя в это г...
- Что же теперь делать – сидеть и плакать? Рано или поздно отпустят. Отстали от поезда? Да пошел он... не пропадем.
- Ну и бахвалом ты стал! – за два года моего отсутствия брат порядочно изменился. – Передай мне блокнот, он в кармане моего пиджака.
Пиджак лежал на тахте рядом с ним. Протянул руку... Сидя на табурете, я наблюдал за ним. Он выпучил на меня глаза. Опешил на миг. Затем, склонившись на бок, посмотрел в сторону открытой двери, после чего обратился ко мне:
- Ну и что ?.. Имеешь ведь право ношения?
- Но не на него. Обнаружат, заведут дело.
- Говори яснее.
Я рассказал, как все было на самом деле.
- Извини меня, но настоящий глупец – это ты. Кто просил тебя, чтобы пошел со мной? Да, я не был в курсе, но ты-то знал, что за ноша у тебя. Сел бы в поезд и спокойно укатил домой.
- Не мог... Что бы сказал дома, приехав один?
- Не знаю. Сказал бы что-нибудь... Сказал бы, что приедет лет через десять. Но зато такого бы не было. При случае же скажешь, что чекист. Слов нет – отличный чекист!.. Ну зачем не поехал?.. Эх, кто просил тебя?!
- Не мог... Будь ты на моем месте, уехал бы?
- Да это я так... Как теперь быть?
Думали как найти выход. Плоды древа мысли были пустыми.
- Давай положим в сумку, под едой.
- Ты что, если откроют, то первым его и обнаружат. К тому же еще и тебя причислят к соучастникам, ведь внутри твоя одежда.
Думал спрятать в старых тряпках на тахте: после встречи с майором вернемся, заберем и айда!.. А если больше не позволят зайти сюда? Это еще ничего, а если пока мы будем у майора, кто-то зайдет сюда и случайно найдет?.. Тем не менее, спустя некоторое время, кажется, появился лучик света. Я засунул пистолет под штаны, небрежно свесил подол своей рубашки над ним, вышел в коридор.
- Можем сходить в туалет? – спросил я нашего дежурного. Для надежности даже немного втянул в себя живот.
- Можете, но по очереди, - сказал и запер за мной дверь. Сам проводил меня, разговаривая.
- Вон, - показал кивком головы, и пока я заходил внутрь, попросил сигарету.
Единственная уборная заставы была достаточно большой, с каменными стенами. Рассыпанная повсюду хлорная известь и запах известки, исходящий от побеленных стен, свидетельствовали о чистоте и недавнем ремонте. «Очки», которых было в достатке, располагались в два ряда, спина к спине. Единственная электрическая лампа висела над дверью. Пока дежурный наслаждался моей «стюардессой», внутри я обошел уборную – никого не было. Но не было и подходящего места для того, чтобы спрятать. Идя сюда, я намеревался спрятать пистолет под кровлей: между шифером и одной из досок, держащих шифер. Однако проклятая крыша находилась на высоте двух человеческих ростов. Подняться же -  никакой возможности. И ни одной посуды для воды, ни бачка.
- Эй, ну что ты там?
- Иду, - подал я голос.
«Проклятье!..» Другого выхода не было. «Это лучше, чем быть задержанным», - подумал и отпустил пистолет в «очко». Отхожее место было чугунным, с воронкообразным отверстием. Раздался один стук, второй.
- Ну что ты, заснул что-ли?! – услышав недовольный голос входящего, тут же пошел навстречу.
- Я же сказал – иду.
- Ну и  долго же ты сидишь, - сказал дежурный уже заметно умиротворенно.
- Сейчас мне некуда спешить.
Вернулись в караулку. Отпер дверь, я вошел в нашу «камеру».
- Опоздай еще немного, - сказал Сейран, весь покрытый испариной, - точно отнес бы в деревню одежду Гикора*.
- Не время шутить, теперь иди ты... проверь третье справа очко. Вот тебе спички. Внутри – полутьма.
Теперь настала моя очередь потеть. В ожидании, пока Сейран вернется, прилег на тахте, пытаясь осмыслить произошедшее. Куда ехали - куда попали! С одной стороны сожалел о потере, с другой – чувствовал облегчение оттого, что избежал очень большой неприятности. Воспроизводя в памяти разговор с патрульными на вокзале, делал предположения. Если бы не повел себя легкомысленно, предъявив вместо удостоверения паспорт, точно все приняло бы иной оборот. Тем более, что поведение лейтенанта свидетельствовало об этом. Взяли бы деньги и отпустили на все четыре стороны, спокойно поехали бы домой. И пистолет бы сохранился... А то с чем теперь остались?..
Дверь открылась, вошел Сейран.
- Ну?..
- Верно поступил, - сказал он, протягивая спичку. – Застрял в «горле», ногой протолкнул... Жалко, но что поделаешь?
- Да, конечно.
Наводящую сон симфонию сверчков вдруг заглушил грохот въезжающего на станцию поезда.
- Прибыл.
- Ага.
Было слышно, как поезд остановился. Стоял, наверное, с минуту. Мысленно добрались по поезда, который, тяжело фыркая, стал удаляться... унося в одном из вагонов и нас.
- Если бы дома узнали, что мы здесь, перепугались бы до смерти.
- Хотя бы осознаешь это? – сказал я, оторвавшись от своих мыслей. Вышел покурить. Дежурный снова завел со мной дружбу. Немного спустя, когда я вернулся, Сейран спал, прислонившись спиной к стене. Осторожно положил на бок, хотел поднять и ноги на тахту, как вдруг вскочил:
- Что ты делаешь? Не надо, не сплю.
- Ложись, я тоже прилягу. Отдохнем немного.
Как только сомкнул глаз, приснился сон.
Затерялся я среди железнодорожных путей незнакомой станции, не знаю, что ищу. На одной из линий вижу железное корыто на колесах, напоминающее детскую коляску. Как ни хочу выправить его, все равно, едва отпускаю, носовая часть перевешивает, опрокидывая корыто вверх ручками... Удаляюсь, сам не зная в поисках чего, когда немного спустя в железном корыте, похожем на гроб, вижу... брата... Он в военной форме. В первый момент смотрю в растерянности – курит что-ли? Нет, лежит в гробу, а в изголовье, у плеча из водосточной трубы на него обильно льется вода. Испуганно подхожу, спрашиваю:
- Что с тобой?
- Умираю, брат... - и стонет.
- Нет, нет, говори, брат... Говори, умоляю тебя, - взяв его под мышки, приподнимаю, чтобы говорил. Губы с трудом размыкаются, застывают  в полуоткрытом виде.  Изо рта  брата льется кровь...
- Нет, нет! – кричу я безумно, тряся его в своих объятьях.
Я вскочил в ужасе.
- Проснулся? - произнес солдат, убрав руку с моего плеча. Я не сразу понял, где нахожусь. – Майор ждет вас.
Когда я увидел брата встающим, сердце вернулось на свое место. Однако тяжелое чувство от сна не прошло. Вышли из «камеры».
- Сумку не оставляйте, - сказал дежурный, и Сейран взял ее.
Застава уже была на ногах: оголенные до пояса солдаты были всюду. Одна группа делала физзарядку, другая несла ведрами воду, третья занималась чем-то другим. А на тропинке, по которой мы шли, солдат белил разложенные по краям камни, периодически макая кисть с длинным черенком в ведре  с известковой водой.
Когда мы вошли на первый этаж какого-то здания, сопровождавший нас младший лейтенант сказал около одной из дверей:
- Подождите здесь.
Сам, открыв дверь, вошел. Я еще находился под впечатлением кошмарного сна, связанного с моим братом. А Сейран, неизвестно почему, вспотел. Он показался мне бледноватым.
- Не заболел ли ты?
- Нет. Дай платок.
- У тебя нет своего?
- Из сумки должен новый доставать, - сказал, вытерев моим платком свой лоб. – Мой остался в камере.
Дверь отворилась, движением головы младший лейтенант пригласил зайти. Сам он вышел. Сидевший за письменным столом майор был пожилым мужчиной с приятной внешностью, светлым лицом. Пригласил сесть, заговорив с нами очень вежливо. Это был не допрос, а беседа, как военного с военным. Такого развития ситуации я не ожидал, и это вконец испортило мне настроение: все громаднее для меня становилась потеря.
Через 15-20 минут он закончил свой разговор, спросил нас о дальнейших планах. Посоветовал отправиться автобусом, вместо того, чтобы ждать до полуночи на вокзале, и подсказал, откуда и как ехать. А прощаясь, неожиданно спросил:
- Не завтракали, правда? – и не слушая каких-либо возражений, снял трубку и позвал какого-то Еремина. Пару секунд спустя вошел прапорщик.
- Алексей Фомич, дай, пожалуйста, ребятам завтрак, им предстоит далекий путь.
Я выразил отчаянную, смущенно-прочувствованную благодарность, и мы вышли. В офицерской столовой прапорщик посадил нас за свободный стол, сам пошел в сторону кухни. Спустя немного времени солдат принес нам на подносе завтрак: кашу, чай, сливочное масло, хлеб. Человеку, потерявшему иголку, кусок в горло не лезет, что говорить о... Двое братьев сидели молча, с трудом глотали чай и не могли смотреть друг другу в глаза.
Прапорщик даже проводил нас до двери. На тропинке, ведущей к воротам заставы, неожиданно снова встретили майора.
- Ну что, позавтракали? – спросил.
- Да, премного благодарны.
- Доброго пути, - пожал руку, снова напомнив: а документы впредь всегда носите с собой.
- Обязательно. Счастливо оставаться. Спасибо.
Почти уже дошли до караулки, когда встретили нашего дежурного: сейчас он был без автомата, нес ведро с водой.
- Уходите? - ставя ведро на землю, спросил он, хотя видел нас прощающимся с майором.
- Да, уходим. Осталась лишь твоя подлость, – не скрыл я своей горечи.
- Э-э, на меня зачем обижаешься? – сказал, понизив голос. - Обижайся на своего земляка.
- Кто мой земляк – кассир? – удивился я. – Мы его раньше и не видели.
- Факт, что отстали от поезда.
- Верно...
Попросил сигарету, но не зажег, а положил за ухо.
- Значит, проверка документов была лишь отговоркой? Ничего не понимаю, - сказал я.
- Думаешь, я понимаю.
И он же показал у ворот, как вернуться на дорогу, по которой шли ночью. Она показалась нам намного более короткой, чем вчера. Не знаю, что думал Сейран, когда мы молча возвращались вдоль забора, но я чувствовал себя крайне униженным. И был взбешен – вонзи мне в сердце нож, и капли крови бы не было. Трофей свой потерял – раз! Отстали от поезда – два!  Сколько еще часов должны были мучаться, как и когда доберемся домой  - было неизвестно. Уже не говорю о том, что внутри у меня все разворачивало при воспоминании морды турка. Кто этот идиот, что его слово имеет такой вес?! Делал деньги с лейтенантом на таких как мы? Черт его знает. А может причиной всего было то, что мы армяне? И это черт знает. Факт, что турок сыграл с нами недобрую шутку.
Перешли рельсы, вошли в перрон. В углу здания спокойно дрыхла собака, которая ночью рычала на меня. Мы не стали обходить здание, пройдя через зал ожидания на противоположную сторону. Проходя по залу, который, как и вчера, был грязным и пустым, бросил взгляд на закрытое окошечко. Так хотелось, чтобы парабеллум был при мне. Превратил бы это зеленое окошечко и все, что за ним в щепки. Прицелился, вытянув указательный палец:
- Трахк... трахк... трахк... трахк...
Сейран, шедший впереди, обернулся:
- Кончай.
- Кончаю... крыс.
В голосе брата чувствовалась озабоченность. Это показалось мне странным.
Вовремя успели к автобусу, едущему в Физули. Пассажиров было немного. Взамен автобус был полон корзинами, сундуками, казанами. И всю дорогу стоял тарарам – звенела посуда, там и здесь прыгали индейки и гуси, хлопая крыльями. Мне, взбешенному от всего этого, хотелось поставить хорошенько на место всех сидящих в автобусе, начиная с самого водителя, но как только делал попытку двинуться, Сейран хватал меня за рукав:
- Обуздай себя, прошу... ради матери...
И я вынужденно закусывал губу.
Автостанция Физули была настоящим базаром – тысячеголосый шум и гам. Неряшливая и отталкивающая. Нервы мои уже не выдерживали. Казалось, что всему этому не будет конца. Тысячу лет не слышал армянской речи. Это было не путешествие, а настоящая Голгофа. Еще четыре часа мы должны были жариться под солнцем, пока из Кировадаба отправится автобус, едущий в Зангелан. Поди выдержи... Весь день мы были в пути, и для нас этот кошмар казался нескончаемым: непрерывная визготня на чужом языке, казаны, корзины, комары, духота, запах овечьей шерсти и ... поля, поля, поля.
К вечеру доехали до Зангелана. Солнце уже заходило за горы. Горы были далеко – с макушками цвета абрикоса. И не отрывая взгляда от макушек цвета абрикоса, думаешь о том, что твой дом – там. И душа твоя поет от удовольствия, от того, что твой дом в горах, что там – свежая прохлада, от которой подрагиваешь, что твой дом находится близко к небу, к солнцу, и там чисто, ясно...
Мы вынуждены были ждать в течение 5 часов на железнодорожной станции Зангелана. Единственное средство передвижения здесь – поезд. В полночь же отправляется «кукушка» – рабочий поезд. Я уже пересчитал все камни перрона. В десять часов проехал поезд, отправляющийся из Капана в Ереван. Господи мой, сколько было тоски?! Только от вывески на боку вагонов на армянском языке сердце затрепетало. «Свои!» - стоя на перроне, невольно думаешь о тех, кого видишь в освещенных окнах проезжающих вагонов. И хочешь кричать: «Мы тоже армяне!» Через минуту поезд растворяется в темноте. И снова остаешься сам с собой на пустой станции, но уже с ужасным бременем печали. И на этом, кажущемся бесконечным поле ты чувствуешь себя еще более подавленным, скованным. Может, причина в том, что душа твоя привыкла к горам? Но ведь в России, к примеру, тоже нет гор, но ты там не чувствуешь себя дискомфортно. Через пять дней отпуск мой завершится, отправлюсь в Россию, и больше нога моя не ступит на эту сторону, несмотря на то, что в Гадруте обещал приехать еще.
- Кукушка едет, поторопись, - сказал брату, который весь день сидел, почти не ходил.
- Иди, я догоню.
- Что случилось? – я заметил, что он как-будто хромает.
- В обуви у меня гвоздь, причиняет боль.
Оба вагона были почти пустыми. Вместе с нами поднялось несколько турков.
Только сейчас, когда станция наконец осталась позади, скользя, все удаляясь, я почувствовал, насколько устал и голоден. Кроме завтрака, которым угостил майор, ничего не ели – не было настроения. И весь день молчали. Почти весь день. Сейран, сев напротив меня, опять закрыл глаза. Это рассердило меня, я вспомнил увиденный сон.
- Хватит тебе – где садишься, там и засыпаешь!
- Ты вымотал мне душу: я что, не имею права сомкнуть глаз у себя дома?
- Мы пока еще не дома.
- Все равно, наша одиссея завершилась.
Не хотелось видеть брата таким, с закрытыми глазами - отвернулся в сторону окна. В этот миг ни я, ни он, ни кто-либо другой в мире не знал, что сегодня мы с Сейраном прошли по тому пути, который годы спустя станет дорогой смерти для моего брата... Сейчас, ни о чем не ведая, мы вместе ехали домой. Я также не знал, что спустя час, когда мы сойдем в Капане, брат заметно оживится.
- Приехали домой- язык развязался? - съязвлю я.
- Как называли царя, который на своей земле уподоблялся льву?
- Неужто и ты царь?
- Почему бы нет?.. Мы тоже не лыком шиты.
- И вправду ты стал бахвалом.
И видя, что начинаю сердиться, загрустит:
- Значит, не можешь простить меня из-за случившегося.
- Что было, то было. Хотя, если честно, пистолет очень жалко... Пригодился бы.
- Если бы турок узнал, что ты потерял, сейчас же устроил новруз байрам.
- Не напоминай.
Вдруг он вытянет перед собой руки, соединив в кулак:
- Трахк... трахк... трахк...
- Это ты меня дразнишь? – скажу я, взяв сумку в другую руку.
- Я тоже убиваю крыс.
Раздосадованный, я пойду вперед. Чуть позже замечу, что отстав, он присел на хромающую ногу, поднимает штанину. Я сбавлю свой ход на безлюдной улице. Спустя пару секунд догонит. Когда поравняется, неожиданно возьмет меня за руку. Затем... затем в моей ладони окажется... парабеллум. Я, опешив, застыну от этого чуда...
- Пригодится, - скажет незнакомым голосом.
- Но...
- Ничего не говори, - и одной рукой обнимет меня, вместе зашагаем к дому.
Все это еще будет, через полчаса. Сейчас же в монотонной тряске вагона он продолжал сидеть с закрытыми глазами, и как я ни старался не глядеть в его сторону, все равно, приснившийся сон не выходил из головы, и от мысли, что мой брат может действительно умереть, и его глаза вот таким образом будут закрыты, сердце мое разрывалось на части...

 «Залп перед прощанием»-3


НА МЕСТЕ ДОЛЖНЫ БЫТЬ ДО РАССВЕТА...

... Чуть раньше, уже в третий раз за день, над Степанакертом опорожнился «СУ» и, пуская молочную струю, как бы мочась, удрал на восток. Пока на улицах не было ни души, пока не растаяли над городом появившиеся от разрыва бомб грибки смешанной с дымом пыли, в очередной раз распространяя вокруг вопли, ужас и терпкую боль, пока радио периодично кричало: «Граждане, воздушная тревога!» и все еще завывали парализирующие сигналы тревоги, когда я, обернувшись, увидел военного, открывающего дверь в наш сад. Спустя миг узнал в нем моего брата. До этого же, торча в саду, я вперял взор в небо, словно собирался пресечь бомбардировку, если прилетит «СУ» или «МИГ» турка. И сейчас, видя Сейрана входящим во двор, опешил. Невероятно, но не видел его целых 7 месяцев. До этого же встречались от случая к случаю.
Весь зарос. В своих объятиях я почувствовал также сырость земли - это запах окопов.
- Ладно, ладно. Будь мужчиной, - сказал, хлопая меня по спине: волнение мое выплеснулось наружу.
Не успел я утолить тоску, как из подвала, щебеча, выбежали дети, отнимая у меня брата - как будто до этого не они застыли от страха. Сейран не был бы Сейраном, если бы при виде детей не организовал парад.
Сколь я был рад этой нашей неожиданной встрече, столь и... Я был похож на человека, застрявшего в зарослях: радио все еще трещало: «Воздушная тревога!»  Детей я хотел снова отправить в подвал. Но кто пойдет? Сейран же направился к воротам, говоря мне, ошеломленному, что он не один, с ребятами приехал. Это – его друзья. Двое. Зовут Ашот и Тигран – такие же небритые, как Сейран, с пропитанной сыростью земли одеждой.
Вошли в дом. Ребята прислонили автоматы к стене в углу. Говорили, шутили, смеялись. Словно радио давало симфонический концерт, а не оповещало зловеще: «Воздушная тревога!».  Только я, внутренне похожий на застрявшего в зарослях, думал: сволочи, точно испортят нам день! Хотя бы дети пошли в подвал. Но не тут-то было: каждую минуту они прыгали к Сейрану на колени или ласкали лицо его, щебеча:
- Вуй, вуй, ежик.
Сердце обжигается  крапивой еще и от того, что хочу, но не в силах накрыть достойный стол для брата и незнакомых ребят – в доме нехватка всего. Итак, одно свое ухо навострил на голоса снаружи, полвнимания - на рассказах ребят, а мысленно - вместе с женой рыщу по всем уголкам дома... В это время Сейран неожиданно встает со своего места.
- Я тебя знаю, - сказал он моей жене полушутливо, полусерьезно, - пока не приготовишь то, что задумала, хлеба на стол не положишь. Мы же не имеем столько времени.
И из вещмешка, находившегося у сложенных автоматов, вытащил весь военный сухой паек.
- Посмотри, что из этого можно приготовить на скорую руку.
Он пришел, сел на свое место, тайком от других бросил на меня взгляд - «не беспокойся». Вновь во мне поднялась волна смятения – дома имелись лишь хлеб да картошка.
Спустя некоторое время накрыли на стол, характерный для города, подвергающегося бомбежке. Но зазвенели стаканы: чего-чего, а во время войны выпивка была в достатке.
- Мои друзья, - Сейран это говорил для меня, - оценивают людей не по тому, что на столе. Ашот и Тигран - ребята другие, - он посмотрел на них.
Ребята, действительно, были как у себя дома.
- Так что, брат мой, не падай духом! Вот успешно завершим наше дело, такой шашлык в этом дворе зажарим, что запах до Кировабада дойдет.
- Шарапов, не забегай  вперед, пусть сначала Горадиз станет нашим, - вмешался Тигран.
- Да, - брат на миг замолк и обратился ко мне, - помнишь нашу одиссею в Горадизе? Продавцу билетов передам от тебя большой привет... лишь бы встретил.
Ребята рассмеялись по поводу «приветствия».
- Что это за продавец билетов?
- В Горадизе увидите.
По-военному отобедав, встали. С ними и Сейран.
- Что, уже уходите? – спросил я в растерянности.
- Шарапов, ты можешь пока остаться, - Тигран, по-всей видимости, был старшим группы.
 - Отдохни, утоли тоску по своим, - сказал он, видя мою растерянность. - Мы едем в рембат. Как движок будет готов, загрузимся и заедем за тобой.
Я немного успокоился от того, что брат остается. Час-два с братом, появляющимся от рождества к рождеству, и то утешение.
А они завели громадный «Урал» - и бывай!..
Синева неба помутилась от поднявшейся в городе пыли, помешанной с дымом. Разрезающие воздух сирены уже не выли и радио утихомирилось.
Проводив «Урал», мы сели на скамейку у ворот.
- Пока мы одни, положи это себе в карман, - вдруг сказал Сейран, протягивая мне имеющиеся у него деньги.
- Не надо.
- Не ребячься.
- Сказал - не надо, тебе пригодится.
- Что буду делать с ними? Там с турком мы ведем иного рода торговлю. Возьми, не создавай шума, - и засунул мне в карман.
Воцарилась короткая, но неловкая пауза.
- Что это за двигатель, который должны везти? – спросил я.
- Танковый двигатель, из-за него и приехали. В Горадиз отвезем. Ладно, оставим это... Ты расскажи про житье-бытье. Какие новости из дому?
- Ничего особенного. Мама и папа в порядке. За тебя очень тревожимся. Слушай, а не пойти ли нам на почту, может будет связь, поговорим. Знаешь как обрадуются?! Не поверят, что ты здесь, что мы вместе.
Не ответил, а в глазах появилась печаль. С печальными глазами он был похож на ребенка.
- Не могу, вдруг ребята придут, - сказал он наконец.
- Эх, - вздохнул я, - даст Бог...
- Потерпи, и это день настанет, - прервал, предугадав мое желание.
Зажег сигарету.
- О чем думаешь? – спросил после некоторого молчания.
А я не думаю, вспоминаю наше безвозвратно ушедшее детство, где было столько тепла, любви и счастья. Повзрослели, отдалились друг от друга. Отдалились настолько, что видимся от случая к случаю, мимоходом, на ногах...
- Помнишь, когда мама тебя в Одессу отвозила, - не знаю почему вдруг вспомнил.
... Ему было 10 лет. Заставил купить из военного магазина звездочки и прикрепил к плечам рубашки...
Вспомнив это, Сейран рассмеялся также чисто и звонко, как в детстве, в 10 лет.
- А ты помнишь нашего Богара? – спросил он чуть погодя.
- Да, конечно.
- И Ерамишина Мельсика?
- А как же.
- Ты тоже слышал, что Мельсик погиб.
- Что ты говоришь?!
- Ага... И Степа погиб. У Хндзореска.
- Кто такой Степа?
- Сын Хачо.
- Это который? Не помню.
- Младший. Старший был тебе ровесником – Лева.
- Степу помню смутно.
- Классный был парень.
Замолчали.
- Дай и мне покурить, - произнес он неожиданно.
- С каких пор куришь?
Виновато улыбнулся.
Спустя немного прибежала моя Кристик, передавая от мамы, что вода уже теплая. Сейран побрился по-военному – а то еще ребята придут и застанут его с мыльной пеной на лице. Затем, видя что ребята запаздывают, оголился до пояса, чтобы помыться. При виде на боку у брата рубца измученное мое сердце чуть было  не выскочило из груди, как вдруг вспомнил, словно сделав для себя открытие, что ему было 14 лет, когда прооперировали почку. Внушительный был шрам.
- Слушай, не думаешь ли ты вернуться домой? – произнес я, поливая ему на руки. Вода вылилась в таз, он посмотрел на меня снизу вверх.
-  Как это? – голос его похолодел.
- Очень просто: ты ведь добровольно пошел? Куда ты дойдешь, таская с собой в карманах лекарства.
- До наших исторических земель... Налей воды.
- Ты не жалеешь себя.
- Смени, пожалуйта, тему.
- Но...
- Именно это «но» и является причиной того, что там один за пятерых пашет.
- Не хочешь ничего понять.
- Это тебе кажется, что, сидя здесь, ты многое видишь.
- Блаженно то время, когда ты был маленьким.
- Когда был твоим покорным слугой.
И вспомнив что-то, вдруг улыбнулся, превратившись в 10-летнего, и неожиданно плеснул меня водой, которая была у него в ладонях.
- Ты что делаешь?
- Освящаю тебя: да здравствует король!
- Ах так?! Тогда держись! – я перевернул ведро с водой ему на голову. И обоих охватил гомерический хохот: вспомнили известный эпизод из детства.
- Увидела бы мама, - произнес сквозь смех, - сказала бы: опять взбесились!
Нет, мы не взбесились, просто это был счастливый день. Счастливый, несмотря ни на что. Не помню, когда в последний раз столько времени мы были вместе. И от шума каждой приближающейся к дому машины мое сердце прыгало, успокаиваясь лишь с ее удалением. Так хотелось, чтобы ребята в этот раз не пришли...
Вдруг, прервав концерт, радио начало оповещать о том, что нужна кровь для спасения жизни раненого. Сейран отодвинул в сторону чашку с чаем, встал.
- Что случилось? – не понял я.
- Не слышишь, кровь нужна.
- Слышу.
- Моя кровь совпадает.
- Но...
- Пошли в госпиталь.
- С ума сошел? А если машина приедет... будет искать тебя по закоулкам?
Уступил. Спустя немного говорит:
- Телефон поблизости есть?
- В доме рядом.
- Проводи меня.
Пошли, набрал какой-то номер. Не подсоединился. Попытался еще, еще,
еще... Заскучав, я вернулся домой. Немного спустя пришел и он. Был мрачен.
- Ну что, поговорил?
- Не получилось, - сказал, садясь на ступеньку лестницы, ведущей к приусадебному участку. – Дай покурить.
Некоторое время молча курил, сидя спиной ко мне.
- Как ты думаешь, доставили? - вдруг спросил поверх плеча.
- Что, кровь? Наверное – радио больше не объявляет.
Снова замолчали. Немного спустя:
- Ребята слишком запаздывают.
- И это тебя беспокоит?
Косо посмотрел на меня, задавил под ногой окурок сигареты.
- Сегодня обязательно должны доехать до места.
Я же хотел, чтобы он хотя бы сегодня остался, переночевал дома.
На мое счастье день прошел мирно. Самолеты больше не прилетали и необходимости скрываться в подвале не было. Однако с приближением вечера Сейран ходил словно неприкаянный, вопрошая:
- Что случилось с ребятами, почему не идут?
Разумеется, я тоже не знал причину их опоздания. Но внутренне был доволен тем, что вместе с уходящими часами моей надежды прибавлялось. И хотя приводил брату возможные мотивы их опоздания, но чувствовал, что больше выражаю свое желание  - наверное, еще не завершили ремонт... Уже стемнело, они же, утомленные, отдыхают, чтобы утром снова пуститься в путь. В конце концов это всего лишь двигатель, пусть и танковый. И в мире ничего не изменится оттого, сегодня или завтра он дойдет до места...
Домашние – жена и дети, наверное, уже уснули в соседней комнате, тем более, что предыдущую ночь провели в подвале, не сомкнув глаз. Тем временем, сидя в столовой, куда только не уносились мыслями мы, два брата, уходя, главным образом в детство и снова возвращаясь оттуда. И если невзначай я заводил разговор о войне, брат рассказывал мне только смешные истории, словно место, куда он уходил, не фронт с кровью и смертями, а настоящий цирк. «Цирк» – это его слово - им он завершал почти все свои маленькие истории.
- Послушай, поздно уже, не хочешь спать?
- Нет, ребята должны придти.
- Куда им еще приходить – скоро полночь, как не понимаешь?
- Ну и что?
Тем не менее мне кое-как удалось убедить его лечь в постель. Зато он остался непоколебимым в вопросе выбора постели: имелась всего одна кровать, и кто-то из нас должен был спать на застланной на полу постели. Однако Сейран не был бы Сейраном, если бы позволил старшему лечь на полу. Он имел свои критерии любви, уважения, чести и других красивых вещей.
Между тем мое ложе казалось покрытым колючками: сердце болело оттого, что мой дом не заменил брату блиндажа, а я так хотел, чтобы хотя бы этой ночью он наслаждался, блаженствовал в мягкой постели. Словно читая мою мысль, воскликнул:
- Какое наслаждение, прямо по-царски, - и подмигнув мне, зарылся в одеяло.
- Не издевайся, было бы по-царски, если бы мы поменялись местами, - сказал я с последней надеждой.
-Ладно-ладно, не превращай это в вопрос повестки дня. Мы не в Национальном Собрании.
Лежа, смотрели телевизор. Шел зарубежный концерт: на экране друг за другом появлялись красивые, пышные, полуголые девушки. Я произнес несколько комплиментов в адрес девушек, но сделал это больше для Сейрана. Однако брат не отреагировал. Сам тоже замолчал. И лишь немного спустя, когда протянул руку за сигаретой и пепельницей, заметил, что спит. «Вот те раз – не успел лечь в постель, как!..»
Вместе с удивлением я сделал болезненное открытие: получается так, что пришедший из окопов прежде всего нуждается в самых обычных вещах, а не  в телевизоре. Осторожно встал, отключил телевизор и свет в комнате. Но не заснул. Не хотел или не спалось? Лежа на боку, подперев голову рукой, слушал в темноте размеренное дыхание брата, получая от этого необъяснимое удовольствие. Наслаждался прожитым нами днем, перживал наше детство, откуда появлялись все новые и новые, подзабытые обрывки, которые старался запомнить, чтобы утром, когда проснусь, обязательно напомнить брату...
Вдруг вскочил. В первый момент подумал, что мне показалось. Но нет – на улице сигналила машина. По звуку понял, что это «Урал». Быстро оделся, стараясь как можно скорее выйти с тем, чтобы машина замолкла, пока Сейран не проснулся. Я думал привести ребят домой. Но до того, как выйти, брат сел на месте.
- Ребята? – спросил спросонья.
- Думаю, да.
- Говорил же, что должны приехать.
- Ты ложись, я приведу их домой. Поместимся.
- Не суетись, - сказал и быстро оделся.
Вышли почти вместе. Все это время машина грохотала.
- Шарапов, готов? – произнес Ашот, пока мы приближались к машине.
- Готов, почему так опоздали?
- По дороге расскажу.
- Ребята, уже 2 часа, скоро – рассвет. Останьтесь, хотя бы передохните пару часов. Утром поедете, - встрял я, надеясь убедить их. – А то так, не поевши...
- Нет, дорогой, мы не голодны, оставаться же невозможно – до рассвета должны доехать.
- Ну что это за неотложное дело, не понимаю?
Вместо ответа рассмеялись, затем:
- Шарапов, мы тебя ждем.
Но Сейран уже вошел в дом за автоматом. Я тоже вернулся домой: убедить ребят было невозможно. Выходя из соседней комнаты, Сейран сказал:
- Хорошо присматривай за детьми, - он перекинул за плечо автомат и пустой вещмешок.
- Ну...
Я хотел что-то сказать, но голос мой прервался, сердце же затрепетало. Обнял брата и помимо своей воли не хотел отпускать.
- Ладно, ладно, будь мужчиной.
- Когда еще встретимся? - простонал я.
- Еще... в следующий раз.
- Э-э! – посетовал я. - Все оборачиваешь в шутку.
- В таком случае  говорю серьезно: хотя бы ты почаще звони родителям в Капан. И за меня тоже.
Машина снова просигналила. Я был в растерянности. За короткий промежуток времени бессмысленно входил и выходил, хотел что-то сделать, но что – не знал. Жена же только-только одевалась.
- Ребята, подождите минутку, всего минуточку, - сказал я и побежал домой.
Дома была буханка хлеба. Хлеб покупал с запасом на день вперед. Почти всегда делал так. Все горожане так делали – в бомбардируемом городе неясно, что будет завтра.
Схватив батон, выбежал наружу. Сейран, спустившийся с машины, увидев, что у меня в руках, приблизился и сказал, понизив голос:
-Это зачем? Не собираешься же ты опозорить меня перед моими товарищами?
-Прошу, возьми с собой, дорога длинная... другого ничего нет, - я тоже заговорил шепотом.
- Придержи для детей.
- Как брат... Тебе предстоит дорога.
- С мамы берешь пример?
- Путник должен иметь с собой хлеб.
- Говорю же - у мамы научился.
- Прошу, возьми.
- Шарапов, не обижай брата, возьми хлеб, - сказал Тигран, высунув голову из окна кабины.
Сейран уступил. Мы снова обнялись.Он быстро выскочил из моих объятий, чувствуя, что сердце мое разрывается. Прыгнул на подножку, и до того, как «Урал» просигналил в знак прощания, сорвавшись с места, он вошел в кабину. Грохоча, «Урал» поехал по пустой улице. Я не отрывал глаз от горящих красных фар, которые хотя и исчезли вскоре за поворотом, однако еще долгое время слышался удаляющийся шум, и я пытался угадать, по какой улице едут сейчас. Когда установилась абсолютная тишина, вошел в дом. Однако душа моя была опустошена. Все то, что было до этого, реально существовало, сейчас, в одну секунду... Лишь постель на полу свидетельствовала о том, что никакой иллюзии не было...
Не раздеваясь, сел на край кровати. Опустошенный, разграбленный. В постель я не лег. И не потому, что сон убежал – рука не поднималась снимать одежду и лечь, потому, что мне казалось, будто совершаю грех перед братом, Ашотом, Тиграном, всеми ребятами... И сел, окутывая дымом овладевшие мною мысли. Больше всего мое сердце возмущалось оттого, что не дали брату сомкнуть глаз. Оказывается, что отнюдь не все равно, когда отремонтированный танковый двигатель будет доставлен на место. В тот момент я еще не знал, что утром наша армия должна была перейти в контрнаступление на юго-восточном участке, в направлении Горадиза. Отдавшись мыслям, не понял, действительно ли задремал, сидя на месте... Что-то необъяснимое произошло со мной... Затерялся я среди железнодорожных путей незнакомой станции, не знаю, что ищу. На одной из линий вижу железное корыто на колесах, напоминающее детскую коляску. Как ни хочу выправить его, все равно, едва отпускаю, носовая часть перевешивает, опрокидывая корыто вверх ручками... Удаляюсь, сам не зная в поисках чего, когда немного спустя в железном корыте, похожем на гроб, вижу... брата... Он в военной форме. В первый момент смотрю в растерянности - курит что-ли? Нет, лежит в гробу, а в изголовье, у плеча из водосточной трубы на него обильно льется вода. Испуганно подхожу, спрашиваю:
- Что с тобой?
- Умираю, брат... - и стонет.
- Нет, нет, говори, брат... Говори, умоляю тебя, - взяв его под мышки, приподнимаю, чтобы говорил. Губы с трудом размыкаются, застывают  в полуоткрытом виде.  Изо рта  брата льется кровь...
- Нет, нет! – кричу я безумно, тряся его в своих объятьях.
... В ужасе я вскочил. Сразу же бросилась в глаза застланная на полу пустая постель, и пустота постели была ужасной. Я почувствовал острую боль под грудью - будто мне в сердце вонзили шило. Пока я не осознал то, что произошло чуть раньше, но я испытывал безотчетную боль и скорбь. И вторгнувшийся в мою душу  страх не проходил. То, что увидел я - не знаю, наяву или во сне, - было до боли знакомо мне. Было откуда-то знакомо. Было знакомо, как однажды уже пережитая потеря, горе. И как только вспомнил, что это был  сон, приснившийся мне 20 лет назад и теперь в точности повторившийся, ужаснулся. Чуть было не сошел с ума. Сердце было пронизано болью, дыхание перехватывало. Комната же давила на меня. Казалось, что вот-вот умру. И с каким отчаяньем сердце мое билось о грудь, словно, задыхаясь,  предпринимало последние усилия вырваться, проломив мне ребра!..
Вышел во двор. Предрассветная прохлада успокаивала лишь в первое время. В небе еще светились редкие звезды, до рассвета еще было время. Время было, но что я мог сделать? Вокруг не было никого, абсолютно никого. И в этот миг мир казался мне пустым, необитаемым, а я – единственное существо, жалкое и беспомощное. Остановился именно в том месте, где прощался с братом. Ошалело смотрел во все четыре стороны, устремлял молящий взгляд в небо, в пустую улицу. Хотел кричать, так кричать, чтобы голос мой дошел до брата... И хотелось завыть от бессилия. Хотелось, но я беспомощно стоял и смотрел на конец пустой дороги, в направлении уехавшей машины... Лишь сердце мое продолжало бешено биться о стенки, пытаясь вырваться наружу, и вмиг дойти до Горадиза, догнать машину, преградить дорогу с тем, чтобы предотвратить то, что должно было свершиться... Хотело, но ни оно, ни я не были в силах изменить что-либо в этом мире. И от мысли, что не в силах каким-либо образом, каким-либо способом помочь брату, от безнадежности, беспомощности зарыдал посреди улицы.
В этот миг я был единственный, кто уже знал: два часа назад отправил брата навстречу смерти...