Тотем

Я помню свою первую охоту. Мне исполнилось пятнадцать. Возраст инициации. Вчера еще я бегал по лесу, собирая шишки да ягоды, а сегодня отец ведет меня на первую тихую охоту. Не рыбалку, рыбалка – привилегия женщин. Отец научит меня ставить капканы, большие и маленькие. Тихие, хорошо смазанные свиным жиром. Чтобы не скрипели. Чтобы идущий по соседней тропе зверь не услышал стука захлопывающихся дуг. Лишь писк или оглушающий вой. Когда волк или росомаха перегрызают себе лапу, вереща от боли.
Сегодня я поставлю свой первый капкан. На лису. Или, если повезет, волка. Или колонка. Медведь легко переломает дуги и, поливая кровью траву, уйдет в берлогу. Его можно выследить. Но раненый медведь опасен. Загнанный в угол берлоги. Зализывающий рану. Свирепеющий от запаха человека. Такой зверь становится умнее. Он не ходит старыми тропами, протаптывая новые через буреломы и кустарник. Он не боится человека больше. От запаха охотника он немеет от ярости, несется сквозь лес и бьет. Наотмашь, впивается зубами в шею, крушит череп мощным ударом лапы. Это я сейчас знаю. Видел своими глазами. Видел, как медведь убивает человека. И ничего не мог поделать. А может мог. Но я был слишком мал, чтобы понять это. И потому струсил, бесстыдно заплакал и убежал. Подальше, пока не найдет меня медведь, чтобы наказать за мою трусость. Но медведь меня не нашел. Или не искал. Зато я потом, как осмелел, пришел на ту поляну и увидел растоптанного, растерзанного здоровенными желтыми когтями человека. Маленького, лежащего навзничь моего товарища.
Мы вместе отправились в лес за ягодами. Но черника и малина в этом году не уродились. Раньше, в прошлом и позапрошлом сезонах, мы собирали ягоды поблизости от деревни, на опушке, которую называли Придорожная. Потому, что через три ряда деревьев от нее шла протоптанная конями и людьми проселочная дорога. Отсюда бежать за помощью было недалеко. Но не оттуда, куда мы пошли, чтобы принести мамам побольше ягод. Чтобы мамы не расстраивались. Чтобы дети малые не пухли от голода, пока отцы их на промыслах. Чтобы мамы не плакали над колыбелями с трудом уснувших детей. Собрали мы полные лукошки, еле тащили. Радовались и песни пели. А потом из кустов вышел медведь. Не знаю уж, на что он больше клюнул: на ягоды или нас. Мы оторопели. Хотели попятиться, спрятаться, сгинуть. Но медведь уже почуял нас. Маленьких и таких питательных. Пахнущих человечиной. Пахнущих Человеком. Он ринулся за нами. Мы побросали лукошки, развернулись и бросились бежать. Но моему товарищу не повезло. Он ударился головой о нависшую ветвь и упал. И так и остался лежать. Я наклонился, но тяжелое дыхание медведя, казалось, било волной мне в самый затылок. И тогда я струсил. Я бросил товарища и бросился наутек. Нас учили, что притворившегося мертвым медведь не трогает. Я надеялся, что это так. А еще я надеялся, что мой друг не станет трясти обескуражено головой. Не будет оглядываться удивленно по сторонам. Не попытается встать на ноги.
Он попытался. И тут же получил сильнейший удар по спине. Надеюсь, этот удар сломал его позвоночник, и сердце, ударив в набат еще пару раз, остановилось до того, как медведь стал грызть его голову. Но что-то мне подсказывает, что голубые, освещенные пуще прежнего болью, глаза еще жили. Жили и смотрели на мою удирающую спину.
Я никому не рассказал про свое бегство. Наврал, что медведя отвлекли шорохи в кустах, и он не стал меня трогать. Ушел посмотреть, что там такое. Или кто там. Словно его не интересовало, кто здесь. Перед ним, за деревом, трясется, словно кролик, и смотрит на растерзанного друга.
Меня все жалели, а я плакал. Не от страха, от стыда. От бессильной ярости. Я поклялся отомстить за друга, отомстить за свое трусливое сердце, отпустить мои мысли на волю, где нет места самоуничижению и боли.
Я стал охотником. Тихим охотником, шаг которого чуть слышен. А звери и вовсе не знают, кто побывал на их обычной тропе к водопою или накидал палой листвы под обычно помечаемым деревом. Сильный запах животного – вот ориентир тихого охотника. Костяной, с заточенными в волосок зубцами, капкан – вот его орудие.
Я шел на свою первую охоту, а рядом шел отец. В глазах его плясали огоньки азарта, а в правой, целой руке он держал лисенка. Маленького, рыженького, с черным носом и заплывшими кровью глазками. С раздробленным в труху основанием черепа. Лисенок был очень любопытен. Он засунул свою морду в капкан. Думал, просто кусок мяса. Он еще не распробовал мяса. Мама только недавно перестала кормить его молоком. Оторвала от сиськи. Пожевала кусок крольчатины и дала сыну. Тот, потявкивая и давясь, жевал мясо и не понимал, что это. Потом он еще долго не понимал мяса. До самой смерти.
Левая рука отца была лишена пальцев. Всегда, по крайней мере, как я себя помню. Я по детству не раз задавал вопрос отцу, но он отмалчивался. И мне казалось, что он не хочет об этом говорить. Но сегодня, в день моей первой охоты, он был необычно разговорчив.
- Отличный лис, не правда ли! – громко спрашивал он меня и хохотал.
Мне хотелось ему ответить, но я не решался: казалось, своими словами я нарушу какой-то обряд. Отцы всегда, приходя с тихой охоты, смеялись и шутили. Они хватали нас, малышей, на руки и подбрасывали высоко вверх. Они хлопали мам по плечу и заднице и смеялись своим же шуткам. Это был «Охотничий экстаз». Не знаю, но мне кажется, что именно в такие дни в нашей деревне зачинали больше всего детей. А потому и дни рождения наши, словно по команде, выстраивались в течении практически одной недели на деревянном календаре. На нем отмечались все дни рождения. Разными зарубками, насечками, надрезами. Моя зарубка стояла ровно посередине, темной запятой выделяясь даже на фоне грязновато-коричневой коры.
Сегодня отец был разговорчив. Он спросил меня:
- А ты знаешь, сынок, почему у меня нет пальцев на руке?
- Нет, папа, - так полагалось говорить. Из уважения к человеку нельзя было сказать просто «Нет». Да мне и в голову бы это не пришло. Всегда, в любом вопросе, ответе, приветствии я обязан был называть отца папой, мать – мамой, а соседа – по имени. Так я проявлял свое к ним уважение.
- Тогда слушай. Было это давно. На моей самой первой охоте. Я был так же молод, как ты сейчас, и мне не раскрывали всех секретов. И потому я шел на «тихую охоту» словно просто на охоту. Хотя потом оказалось, что это не простая охота. Это выбор. Да-да, сынок, это выбор своего тотема. Я поставил свой первый капкан, спрятался на дереве с надветренной стороны и стал ждать. Мне так велел мой отец, твой дедушка. Сидел я недолго, с полчаса. Вижу – к капкану подходит колонок и принюхивается. Вообще колонок очень осторожное животное. Редко попадается в капкан, а тут – такая удача. Я взмолился – пожалуйста, попадись – ведь поймать такой трофей на первой охоте отличный результат. Колонок принюхивался минуты две, а потом голод видимо пересилил страх, и колонок лапкой, даже пальчиками, попытался достать кусочек мяса, который я положил в качестве приманки. Я раньше такого не видел: колонок пользуется лапкой. Обычно такое делают кошки или медведь, но куница! Я опешил. Из оторопи меня вывел звук сработавшего капкана. Шелк – и истошный писк прокатился по окрестностям. Колонок попался. Я спрыгнул с дерева, но, не рассчитав высоту, больно ударился подошвами босых ног о землю. Предположив, что колонок никуда не денется из капкана, я немного помассировал пятки, встал и, прихрамывая, пошел к капкану. Каково же было мое удивление, когда вместо колонка я нашел в капкане лишь отгрызенную лапку. Отец потом рассказал мне, что некоторые животные отгрызают плененные конечности, чтоб спастись. Но отец не стал делать из этого трагедии, я же всю обратную дорогу всхлипывал от обиды. Иногда отец поглядывал на меня как-то странно и все время крутил в руке отгрызенную лапу.
Ночью у меня сильно зачесалась рука. Нестерпимый зуд вгрызался в нее и не давал спать. Я почти плакал. Мать с отцом сидели надо мной. Мать плакала, а отец многозначительно поглядывал на меня и на нее. Наконец увещевания матери, колыбельные и звуки тихой отцовской речи усыпили меня. Утром я проснулся в мокрой постели. Мне показалось, что я вспотел, но мать, которая оказывается всю ночь просидела надо мной, объяснила, что это не пот. Вся моя постель была залита кровью, словно на ней только что зарезали с десяток кур. Странное сосущее чувство в руке пришло позже, когда я окончательно проснулся. На левой кисти не было четырех пальцев. Рана, которая должна была появится поздно ночью, уже затянулась и не кровоточила, хотя огромные пятна на простыне свидетельствовали о том, что она кровоточила всю ночь. Моя рука лишилась своих пальцев.
Потом, когда я успокоился, отец рассказал, что теперь я приобрел тотемное животное. Когда на первой охоте в капкан попадает дикий зверь и освобождается из него даже ценой своего органа, охотник, поставивший этот капкан, становится с животным чем-то вроде побратима. Несмотря на боль, животное принимает охотника в свои собратья. И до конца дней моих моим животным является колонок.
Помнишь своего товарища, которого задрал медведь. Накануне он как раз был на первой охоте. И представляешь, ему попался в капкан заяц. Но твой товарищ струсил и побоялся добить животное, чтобы оно не мучилось. Он стоял и смотрел, как лопоухий бьется в агонии. Долго бьется. Мы обнаружили мальчика с еще дергающейся добычей часа через два. И как только мы подошли к нему, из кустов вышел медведь, рыкнул на нас и схватил зубами уже спокойное тело зайца. В капкане осталась только голова. И от твоего товарища осталось только тело. Медведь забрал то, что не смог унести в первый раз – голову.
- А я тоже получу свое тотемное животное сегодня?
- Да.
- А что будет, если в капкан никто не попадется?
- Не волнуйся, все будет в порядке. В таком случае твой выбор тотема просто откладывается. Видимо, звери не решили между собой, кто будет твоим тотемом. Обычно они собирают совет и решают на нем общим голосованием.
- А может в капкан попасться мелкое животное? Белка или мышь?
- Может.
- И в таком случае моим тотемом будет мышь?! Это не хорошо. Я хочу волка или росомаху.
- Мышь не менее опасное животное, сынок, чем волк. Только много меньше. Она коварна как росомаха, хитра как лиса и прожорлива словно вепрь. Хуже будет, если в капкан твой попадет хорек. Он – самое злобное животное. Тогда злоба вспыхнет в твоем теле, наполнит тебя и не дай боги оказаться рядом с тобой в этот момент. Но ты не волнуйся, хорьки редко попадают в капканы. Они слишком осторожны.
- А если животное, попавшее в капкан, погибнет. Со мной будет то же, что с моим товарищем?
- Нет, если зверь попадет в капкан лапой, - добей его, пока он не вырвался. Хорошо. Если он освободится – ты все равно обретешь тотем. Если же зверь умрет своей смертью, тогда плохо. Это значит, что жить тебе осталось недолго. Ты ведь охотник, сынок, а на охоте всякое может случиться. Выбежит на тебя разъяренная свинья или проткнет рогами свирепый марал. Потому ставь капканы осторожно, так, чтобы зверь не полез в него головой. Иначе будет тоже, что с твоим товарищем.
После этих слов я немного испугался. Что же получается, я поставлю капкан, какую-нибудь землеройку он перерубит напополам, а мне за это отдуваться смертью. Нет уж, какие-то дурацкие правила. Что-то тут не то.
Но отец не дал мне подумать. Он громко вскрикнул:
- Ну вот, наконец то мы пришли. Это та самая звериная тропа, на которой мы и проводим инициацию. Присмотрись внимательно, что ты видишь?
Годы обучения не прошли даром. Оказывается. Я заметил на ветке клок рысьей шерсти, чуть поодаль в грязи отпечатал лапу большой медведь, а слева, между кустами, виднелась куча помета крупного копытного, лося или марала. Положа руку на сердце, мне очень хотелось, чтобы в мой первый капкан попалась рысь. Мощное мудрое красивое животное. С непревзойденной кошачьей грацией и внутренней мощью.
- Ну, сынок, иди, поставь свой капкан у той березы, - он указал мне рукой на еле видное издали небольшое деревце.
- Но отец, почему я не могу поставить свой капкан здесь.
- Потому, что для инициации важно, чтобы ты прошел по этой тропе. И не забывал о том, что здесь полно капканов.
- Отец, ты пускаешь меня на тропу, которую сам же обложил капканами. Это жестоко. Я боюсь, в конце концов.
- Не только я клал там свои капканы. Долгие годы все, проходящие инициацию, оставляли их тут. Мы прекрасно знали, как знали это и наши предки, введшие такой обряд, что последующим поколениям будет не в пример труднее пройти по этой тропе. Но чем труднее дорога, тем слаще финал. Тем сильнее ты будешь чувствовать свое превосходство. Все последующие поколения охотников были умнее и выносливее своих предков. Вашему поколения выпала славная участь – обойти своих отцов.
- Но, отец…
- Иди, я буду молить за тебя богов.
С этими словами он толкнул меня вперед. Мне не оставалось ничего иного, как идти по этой ужасной тропе. То тут, то там мой взгляд натыкался на раздробленные кости и проломленные черепа. Это не были кости животных. А из глазниц посеревших черепов на меня словно смотрели мои предки, дяди, дедушки и братья. Что за жестокий обычай. Но, думал я, с другой стороны если (ЕСЛИ!) я пройду этот путь, я с таким удовольствием отправлю на него своего племянника, своего сына, своего внука. Пусть и он испытает то, что испытал я. Ощущение безграничного страха от ожидания того, как в твою ногу вопьются острые зубцы, смешивалось с дичайшей эйфорией, с каким-то животным восторгом. Мне стало казаться, что животные не просто так ходят по своим тропам. Они прекрасно знают, что их ждет. Каждый шаг может оказаться последним. И в следующий момент острая боль, а потом удар дубиной между глаз и вечная темнота. Но пока зверь идет, крадется, принюхивается. Он знает, что все капканы ждут именно его. Они страдают от жажды крови, они хотят сомкнуть свои голодные челюсти и насладиться последней агонией умирающего животного. И если зверь проходит эту тропу, он уже не боится человека. Не боится его капканов. Не потеряв на тихой охоте своей лапы, он не страшится охотника. Но он свысока смотрит на своих покалеченных собратьев. Они обступают его, тряся обрубками передних лап, прихрамывая на культях задних, жалобно демонстрируя отрубленные уши и носы. А прошедший тропу зверь стоит выше них. Он показывает им свое превосходство. И в войне с людьми он будет управлять ими, он будет вести их на бой, он возьмет на себя лидерство. И за ним пойдут миллионы тех, кто не струсил, лишил себя части собственного тела, но навсегда приобрел в сердце ярость ко всему человеческому роду.
И в таком случае я, если (ЕСЛИ!) пройду эту звериную тропу, созданную моим отцом и его предками, и предками его предков, стану таким же, как он, воином человечества в войне против животных. Но что за дурная мысль, какая война – просто битва за выживание. Если я хочу есть, я убиваю. Если меня хотят съесть, то убивают меня. Все очень просто.
Моя голова беспрестанно работала, но и глаза мои жили словно собственной жизнью. Они шарили по сторонам, оглядывали кусты, осматривали каждый клочок земли, прежде, чем моя нога опустится туда. Шаг за шагом я приближался к злополучной березе. Шаг за шагом все больше страха оставалось позади. Не так уж и страшна эта тропа. Не постарались предки. Я не уверен, но мне кажется, что капканы ставились там, куда доходил кто-нибудь из идущих по тропе. Кто прошел два шага – ставил капкан там, кто прошел сто – оккупировал это место. И так поколение за поколение делало все больше шагов по усыпанной капканами земле, пока не пришел я и не был отправлен к березе.
Но до нее совсем немного. Я уже почти дошел. Я дойду, потом поставлю капкан, в который обязательно попадется рысь или волк, затем вернусь (обойду) к отцу и стану полноправным охотником. Тогда я смогу женится, произведу на свет мальчика, выучу его тому, что знаю сам, что знал мой отец, отец отца, и все прочие поколения. А потом пущу его по этой тропе, чтобы он поборол свой страх и понял, что чувствует зверь, идущий по тропе и знающий, что его ожидает опасность или, может быть, смерть. И лишь тогда он сможет поставить СВОЙ КАПКАН, обрести свой ТОТЕМ и жить полноценной жизнью.
Но вдруг резкая боль пронзила мою правую ногу. Я опустил взор и увидел желтоватый костяной капкан на волка, который вцепился в ногу не хуже зверя и не желал отпускать. С болью во взгляде я обернулся на отца и, клянусь, я увидел на его лице улыбку. Он ничего не понял. Отец помахал мне рукой. Идиот. Мне же больно. Но как я покажу это ЕМУ. Я не буду стыдить себя. Я не смогу заплакать. Ради себя, ради него, ради убитого медведем товарища. Я пойду дальше, насколько позволит веревка. А если она не позволит, я перегрызу ее.
До березы оставалось с десяток шагов. Я дойду. Обязательно. Я посмотрел на ногу: кровь заливала траву, и без того почти бурую от кровавого дождя прошлого. Ох, боги, как больно! О, отец, зачем ты пустил меня сюда. Чтобы я стал мужчиной. Я стал им. Мужчиной становятся тогда, когда впервые почувствуют сильную боль. Физическую или душевную. И настоящей женщиной становятся тогда же. Вообще, тогда становятся настоящим человеком. Если лежишь на земле и выплевываешь собственное легкое – ты стал человеком. Если вместе с кровью из тела почти ушла жизнь – ты стал человеком. Если судороги другого отзываются в теле агонией – ты стал человеком. Я понял это. С капканом на ноге я повзрослел. Я буду смеяться только тогда, когда будет по-настоящему хорошо. Я буду плакать, если этого потребует ситуация. Я не буду бояться своих чувств. Я надеюсь только, что выживу. После того, как дойду до березы. И поставлю свой капкан. Свой… капкан… я практически… ставлю одной… рукой… правая занемела… немеет плечо… колет бок… почему-то косит глаз… я падаю рядом… с капканом…
Но через миг я беру себя в руки. Я стал человеком. Я должен вести себя также. По-человечески. Я обошел березу, приметил невысокое деревце неподалеку, с великим трудом вскарабкался на толстую нижнюю ветку и, свесив ногу в капкане, вцепился в кору руками. Я даже не думал о том, что зверь может почувствовать запах моей крови. Кровью словно полнился весь этот лес. По крайней мере, вся эта тропа пахла ею. Странно, почему до сих пор этот запах не отвратил зверей. Неужели они не знают об опасности, которую несет эта тропа. Понял! Они тоже проводят на этой тропе обряд инициации. Просто некоторым из них не везет. И они попадаются в капканы, чтобы стать тотемами охотников. А охотники в таком случае становятся тотемами зверей. Побратимами. Я наконец все понял. Я понял сакральный смысл этой тропы. Почему отец раньше, сразу, не рассказал мне о нем.
Я почти терял сознание. Я хватался за свои мысли как за соломинки. Я всплывал над волнами беспамятства лишь тогда, когда в круговороте мыслей вспоминал о капкане. Установленном мною орудии убийства. Я ждал щелчка. И я дождался его.
Я почти упал с дерева, но встать не смог. Я пополз к капкану, даже невзирая на то, что вокруг лес полнился смертельными ловушками. Когда мои глаза, вращающиеся от боли, вернулись на свои орбиты, я увидел попавшую в капкан рысь. Тонкие струйки крови в такт ее сердцебиению выстреливали на березу. Рысь рычала и билась, силясь вырваться. У меня нет сил бороться с таким противником. Пусть даже он в плену моего капкана. Я еле нашел в себе силы, чтобы встать. Схватившись судорожно за ближнее деревце, я поднялся во весь рост и смотрел на зверя. А зверь, прекратив биться, смотрел на меня. Смотрел спокойно, как будто не было больно. Как будто костяные зубцы не елозили по надкостнице, отдаваясь болью даже в мозгу. Мы смотрели друг на друга. Наконец зверь вздохнул почти по-человечески, вцепился зубами в собственную лапу, перегрыз ее и, хромая, ушел. Спокойно, оставляя за собой лужицы внутренних соков. Я заметил только, что добычей капкана стала его левая нога.
Потом, позже, отец принес меня домой. Он плакал. Но мне казалось, что он плакал не от моей боли. Он плакал от радости, что я прошел обряд. Что я выжил, обрел тотем-рысь и вернулся живой. Мою правую ногу отрезал сельский врач. Она не зажила бы никогда. А левая нога отвалилась у меня ночью. Так же, как у моего отца отвалились в детстве пальцы руки. И я задаюсь вопросом, зачем я проходил эту инициацию, если теперь, и навсегда, я не смогу ходить. Я ковыляю на костылях вокруг дома, дети кидают в меня комьями грязи, старики качают от жалости головой. Но их жалость неискренна. Они радуются что давным-давно, когда им было по пятнадцать, они просто прошли эту тропу, поймали в капкан енота, потеряли пальцы и носы, но остались не инвалидами. Совсем нет,  скажу я вам, никак не инвалидами. Уж я то понимаю, что такое инвалид. И лучше бы моя рысь была любопытна и попалась в капкан носом.