Рассказ Певица и соловей

                ПЕВИЦА  И  СОЛОВЕЙ


    Знаменитая московская оперная певица Милашкина Лариса в этот осенний вечер была,
как говорится «в ударе», на высоком эмоциональном подъёме: в опере «Манон» Ж.Массне
- у неё получалось буквально всё.
    Известная всем меломанам ария Манон, носящая название «Жалоба» вызвала такую
бурю аплодисментов, каких за столетнею историю существования этого губернского
театра ещё не было, хотя эта сцена немало дала талантов – оперных певцов на столичные
подмостки. На этой сцене получила «путевку» в большой театральный мир и наша геро-
иня. Финальная сцена оперы прошла в абсолютной тишине: либимица публики Милаш-
кина – Манон умерла в объятиях своего возлюбленного кавалера де Грие, которого испол-
нял тенор Арсеньев. Более десяти минут зал находился в немом оцепенении, вернее вос-
хищении, и вдруг взорвался бурными неистовыми аплодисментами с криками: «Браво!
Браво!»
    По окончании спектакля, нагруженная цветами, Милашкина направилась в гримёрную:
хотелось побыть одной – перевести дух. Бросив цветы на диван, она устало опустилась тут же рядом с брошенными цветами. В этот, можно сказать, очень неподходящий момент, в гримёрную буквально влетел главный режиссер театра Перцель. Это был «сгусток» какой – то невероятной энергии: маленький, толстый, лысый, с огромными «не по росту» ушами, - человек. В минуты общего успеха театра  он был необычайно забавен.
    - Ласонька – лисонька, а после слов: …забудь навек мечты и все желания.., даже я
- гуйман от музыки, готов был плакать, и плакал, душа моя! Как ойганически ты чувство-
вала музыку… Этого не передать словами.- Здесь он хитро подмигнул примадонне, раз-
ведя руки, склонил к ней голову.- Принимай гостей до - ягая… Сам губейнатор с супъюгой…
    - Могу же я себя хотя в порядок привести! Снять грим…- пыталась возразить певица.
    - Нет и нет! Гости уже у твоих двеей!
    Сановная пара вошла в гримёрную. Милашкина поднялась с дивана. После общих фраз благодарности за предоставленное удовольствие землякам, супруга губернатора препод-
несла оперной диве огромный букет роз, а сам губернатор, открыв небольшую коробочку,
показал присутствующим дорогой подарок: кисть калины на черном фоне, выполненную
из местных  драгоценных минералов. После того как высокие гости покинули гримёрную в сопровождении главного режиссера, к ней забежал тенор  - Арсеньев, по спектаклю кавалер де Грие – очень «правильный» мужчина, пожалуй, безупречно правильный…
Этой чертой характера он был почему – то неприятен женщинам. Обычно о нём говорили:
«Без «вывиха» мужчина»… Его сменила хохотушка, беззаботная и ироничная меццо –
сопрано Верочка Иглина, а затем появился бас Хлебников, по спектаклю Гильо де Мор-
фонтен, от него всего исходил легкий запах коньяка… Поздравления, лобызания, поцелуи
и поцелуйчики… Она устала. И только через полтора часа она смогла снять грим, а ещё
предстоял вечерний ужин с традиционным шампанским, который обычно накрывает местная администрация театра с организаторами гастролей. С ужина Милашкина, сослав-
шись на усталость, ушла на много раньше обычного.
    Номер гостиницы, расположенный в непосредственной близости от театра, на противо-
положной стороне проспекта, она открыла в первом часу ночи. «Почему – то тихо?» -по-
думала она. Насторожилась… Включила свет… «О, Боже!» - вскрикнула актриса и броси-
лась к журнальному столу.- Фёдор! Не может быть! Кто смел?
    Фёдором Лариса называла соловья, которого вместе с сибирским котом Пахомом постоянно возила с собой на гастроли.. Это был «кусочек» её московской квартиры, без
«наличности» которой она не могла жить, хотя большинство знакомых ей артистов воспринимали это как причуду примадонны, другие, которых было явное меньшинство,
расценивали домашних животных певицы в качестве своеобразного талисмана.
    Проволочная клетка, где обитал соловей, была открыта, на столике лежало лишь серенькое крылышко и немного пуха с алой капелькой крови. Кот Пахом прижался к ногам  хозяйки и нежно певуче замурлыкал. Милашкина взглянула на него и всё по-
няла: на длинных усах кота остался птичий пух…
    - Злодей, ты убил артиста. Мерзкое и гадкое животное; загубить такого певца…
Нет тебе прощения,- певица схватила кота за толстый загривок, и быстро выбежав
из номера, спустилась в вестибюль гостиницы.
    - Извините, пожалуйста,- обратилась она к дремавшему администратору,- не могли
бы вы пристроить этого кота…Не могу на него смотреть – съел соловья…
    - Кот чистый, упитанный… От самой Милашкиной…Отчего же не взять… Мои под-
руги от зависти лопнут…
    В эту  ночь певица уснуть не могла: мучила совесть – в то время как она приводила в восторг публику, принимала поздравления и подарки, здесь в номере, был последний акт
смертельной трагедии… Может он погиб в ту минуту, когда Манон умерла?.. Я в блажен-
стве славы, а он – великий певец умирает… И нет больше божественного соловья…
Как он пел! А кот-то какой негодяй… Мерзавец… В конце-концов она расплакалась,
долго рыдала, как ей казалось от одиночества, бессилия и невозможности что-то изменить
в этом мире…От его некрасивости и безобразности…
    В театре, на следующий день, вечером, Милашкина появилась перед самым спектаклем.
Ставилась «Норма» Беллини: был предпоследний спектакль гастролей.. На следующий день этим же спектаклем заканчивалось турне певицы в родной город. Перцель стоял у входа.
    - Опаздываешь! Быст-ей в гримё-йную. Скоро выход.
    Спектакль для примадонны прошёл без блеска: не было оваций, бурных аплодисментов.
Лариса чувствовала, что сегодня у неё нет нужного синтеза её пения с музыкой великого
композитора; она как бы «выпала» из музыкальной канвы повествования…Распалась
целостность авторского замысла и режиссерского видения постановки этой оперы. И это было так.
    После спектакля главный режиссер буквально «сходил с ума».
    - Ты, что сделала из «Чистой девы»? Где молитва, где восторг, уважаемая всеми Лариса Никандровна? Беллини восемь а-аз пеееписывал эту молитву для Джудитт Паста,
а ты – талантливое «чудище»  изгадило твоение  великого копозито-я в одночастье.
Где твоя вокальная гибкость?! Хааактер вокала на протяжении всей опеыы не изменяла.
На костёр пошла, как в баню…Мочалки и полотенца только тебе не хватало. Нет! Нет!
Заезала, заезала…Не меня…Великое искусство заезала! Видеть тебя не хочу. Убиайся
с моих глаз.- В гневе этот маленький человек уже был не забавен, скорее страшен:
напоминал огнедышащий вулкан. В этот миг лучше быть от него подальше. Милашкина
благоразумно покинула театр. В номере гостиницы, даже не раздевшись и не сняв обувь,
она бросилась на постель, предварительно отключив телефон: какого – либо сочувствия
со стороны членов труппы она не желала…
    Проснулась певица глубокой ночью. Комната мерцала странным голубоватым светом, и
«наполнена» была музыкой неземной красоты. Кто поёт? Поёт как Фёдор! Не этого не
может быть! Приглядевшись, она увидела небольшую беловатую птичку, похожую
скорее на призрак, порхающий у её постели. В начале она испугалась. Но вдруг сквозь
райскую мелодию она чудесным образом смогла различить едва слышный голосок: «Мне
казалось, что я был твоим возлюбленным. Теперь  моя Душа среди бестелесных птиц и
людей. Вот-вот на заре, улечу в другие веси…Из любви к тебе, я здесь пою райские песни.
Твой дивный голос был послушен только мне, береги его. Поэтому прошу: иди и пой!
Пой райские песни на грешной земле, прощай, моя любовь… Мелодия и голубоватый
мерцающий свет разом исчезли.
  Проснулась певица поздно, перед обедом. Не успела принять водные процедуры, как
появился бас Хлебников, и без всяких предисловий заявил: « Представь себе, этот «ушастый фаллос» не хочет тебя ставить сегодня в «Норме»…Мы верим в тебя…
Позвони ему…
    - Подожди, приведу себя в порядок…
    К телефонному разговору Милашкина не прибегла: решила лично переговорить с
Аркадием Исааковичем – он размещался в гостинице, этажом ниже… Каким был
разговор между примадонной и режиссером никто не узнал, но вечером на заключи-
тельном  спектакле в роли Нормы вновь была Лариса Никандровна.
    Спектакль прошёл с необычайным успехом. Публика в своём выражении любви и почитания певицы просто неистовала. Пелось необычайно легко, без особого напряжения, как будто неведомая сила помогала ей вести свою партию. Это был звездный час певицы на родине. После спектакля, как обычно, в благоухающую от цветов гримёрную, «вкатился» Перцель.
    - Лаисонька, не могу выаазить…Это было айское пение. Джудитт Паста лишь пошлый вздох, оставшийся в п-оошлом…Ты – звезда мировой сцены…Выше  Мосе-ат Кабалье…
    - Сам - то ты не из по-ошлого времени,- неожиданно грубо передразнила режиссера Лариса.
    - Сегодня тебе до-огая позволено всё: смейся, говори старому человеку гадости,-
обиды нет; ты сегодня была в превосходной степени...
    Затем как обычно пошли поздравления, поцелуи и поцелуйчики…Но никто, в том
числе и режиссер, не знали, что как несовершенно её пение; небесные звуки  «неземного Фёдора» были для  неё недосягаемы…