Реанимация

Где-то в глубине квартиры шумит вода, еще где-то слышен шелест газа, рядом разрывается телефон, а я сижу посреди руин, которые когда-то были моим домом, и рисую узоры на руке.

Когда ты позвонил мне и сказал, что скоро прилетишь, я, наверное, до потолка подпрыгнула. Честно. Невозможно описать, что я чувствовала в тот момент. Радость, счастье, любовь… Как-то все сразу и вместе. Я жила днем твоего приезда. Я считала дни, потом часы, минуты, секунды. Постоянно в голове я прокручивала сцену нашей встречи. Я не знала наверняка, как это будет, но сознание рисовало мне свою картину, свое видение. И я верила сознанию. Потому что мне нравилось его воображение.
Когда в аэропорту объявили, что рейс 4723 задерживается, я не волновалась. Мне казалось, что чем дольше мы будем томиться в ожидании встречи, тем эта самая встреча получится эмоциональнее. Я лишь улыбнулась и пошла пить кофе. Еще подумала, что не скажу тебе, что в аэропорт приехала на четыре часа раньше.
Когда всех встречающих пассажиров рейса 4723 попросили пройти к главному администратору, я запаниковала. Немного. Потому что подумала, что сейчас он скажет, что самолет совершил вынужденную посадку где-нибудь, и придется подождать еще пару дней. Я шла и чувствовала, что еще два дня разлуки я не выдержу.
Когда администратор сообщил, что самолет потерпел крушение, я не почувствовала ничего. Кто-то начал плакать, кто-то решительно направился в сторону администратора, а я просто сидела и не в тему думала об испеченном для тебя пироге, который наверняка давно остыл.
Когда администратор, растирая кулаком слезы, сообщил, что пришли списки выживших и погибших, я почувствовала облегчение. Я знала, я была уверена, что ты жив. Ты ведь просто не мог умереть, это просто невозможно. Поэтому я, разумеется, пошла к списку выживших. Мне хотелось убедиться в своих мыслях.
Когда я не нашла твоей фамилии в списке выживших, я подумала, что это ошибка. Я прочитала список еще раз. Потом еще раз. И еще. Пока на мои глаза не попался другой список. Я начала читать и – о чудо! – нашла в нем тебя. Где-то в середине. Я улыбнулась. И только потом поняла, что это список погибших.
Когда родственников погибших попросили остаться и опознать тела, я просто кивнула. И пошла за кофе. Все шло, как будто на автомате. Я шла по длинному коридору со стаканом кофе и ловила на себе сочувствующие взгляды. Ловила, но не чувствовала их. Чувственность как качество у меня атрофировалось. Я вернулась в кабинет администратора и, сев в углу, начала пить остывший кофе. Совершенно безвкусный.
Когда нам сообщили, что самолет с телами прибыл, я осталась сидеть на месте. Кто-то, вскочив со своего места, уже подбегал к трапу, кто-то медленно ковылял в ту сторону, держась за стены, а я осталась сидеть на своем месте, допивая безвкусный кофе.
Когда за мной пришел один из сотрудников аэропорта, я смотрела в окно, из которого было видно все здание аэропорта. Зала ожидания, в том числе. Я видела, как совершил посадку самолет, на котором прилетели все, кто летел с тобой одним рейсом. Я видела, как бежали они на встречу своим друзьям и родным. У кого-то была перевязана рука, у кого-то – нога. Но они были живы и с полными счастья глазами летели в объятия встречающих. Я стояла и ждала, что сейчас из этого самолета выйдешь и ты.
Когда я шла по коридору, по сторонам развернулось душераздирающее зрелище. Всех погибших выложили у стен вдоль длинного коридора и их матери-сестры-жены-друзья-дети сидели возле своих родных и голосили в голос. Они прижимали их бесчувственные тела к своей груди. Они заглядывали в их пустые глаза, стараясь увидеть в них хоть что-то. Они кричали их имена, надеясь достигнуть своим криком их сознания. Но все тщетно. Несчастные погибшие так и лежали, окровавленные и в лохмотьях, не шевелясь и не подавая признаков жизни. Потому что этой самой жизни у них больше не было.
Когда я увидела тебя, я подумала, что ты очень изменился за то время, что я не видела тебя. Ты возмужал, окреп, похорошел. Я, помнившая тебя еще глупым подростком, была обескуражена. И удивлена. В хорошем смысле этого слова. Это был ты, без сомнения, но какой-то другой. Я узнавала и не узнавала тебя одновременно. Не знаю, почему. То ли оттого, что ты так изменился, то ли из-за того, что половина твоего лица была залита кровью, а некогда живые глаза погасли и потускнели. Я ответила, что узнаю тебя.
Когда мне предложили отвезти меня домой, я лишь  безразлично пожала плечами. Тогда меня взяли под руки и увели от тебя. Я пыталась вырваться, но мне сказали, что завтра тело отдадут, а сейчас трупы увозят. Я дико посмотрела на человека, сказавшего «трупы» и смысл всего происходящего начал доходить до меня. Медленно, маленькими шажочками, но доходить!
Когда меня довели до машины, там уже стояла какая-то пара. Девушка летела с тобой одним рейсом, я видела ее. А парень, наверное, ее встречал. Они поздоровались со мной, а я подумала, что ее глаза похожи на твои.
Когда мы ехали в этой чертовой машине, я старалась не смотреть на эту пару. Мне казалось, что они украли чужую жизнь. Нашу жизнь. Это мы должны были вот так прижиматься друг к другу и шептать на ухо что-то успокаивающее. Это мы должны были сейчас сидеть и понимать, что жизнь дала нам второй шанс. А вместо этого сидела я одна и думала, что жизнь не только не дала второго шанса, но еще и первый забрала.
Когда мы подъехали к дому – а мы с этой парой жили в одном доме, оказывается, - они долго прощались и предлагали зайти к ним как-нибудь. Я вежливо улыбалась, чувствуя, как улыбка прирастает к моему лицу, и говорила, что обязательно приду. Хотя знала, что не приду. Более того, перееду отсюда. В другой конец города. В другой город. В другую страну. Потому что теперь всегда при виде этой пары я буду вспоминать нас с тобой и нашу разбитую жизнь. Я знала все это, но сейчас просто кивала в такт их словам и думала, как бы быстрее убежать отсюда.
Когда я вошла в квартиру, с порога почувствовала запах пирога. Он не только не остыл, но и продолжал соблазнять своим ароматом. Я побежала на кухню и, раскрошив его на мелкие-мелкие крошки, выкинула в окно. Тарелка, в окно не поместившаяся, с громким звоном упала на пол и разбилась. И вместе с этой тарелкой разбился какой-то кусок моей души, до последнего пытавшийся сдержать меня в руках. И до меня, наконец, дошел весь ужас сегодняшнего дня. Я, наконец, поняла. Поняла все. по глазам потекли слезы, смешивающиеся с тушью и оставляющие длинные черные дорожки на щеках. Мои руки сами хватали все, что им попадалось и били. Швыряли на пол. А ноги потом наступали на то, что упало и давили остатки.
Когда я подумала, что хочу умереть, я открыла газ на плите. Вдохнула его раз, другой… и поняла, что не хочу. Открыла окно. От резко ворвавшегося воздуха закружилась голова. В глазах помутнело. Я смотрела по сторонам, но видела лишь какой-то неясный психоделический рисунок, исходивший из головы.
Когда я увидела себя в зеркале, мне стало страшно от увиденного. Захотелось умыться. Не знаю зачем. Просто появилось жгучее желание это сделать. Я пошла в ванную. Открыла воду. И подумала, что хочу умереть. Я набрала полную ванну воды, с разбегу плюхнулась в нее, замерла на дне… И поняла, что не могу. Я вынырнула из ванной и начала кидать в нее, что попало. Вылила в нее все, что может пениться. Размешала. В итоге вся мой ванна превратилась в большую пенную комнату. Вода продолжала литься. Уже на пол. Уже в соседние комнаты.
Когда я вышла из ванной в полном оцепенении и  прошла в зал, я как будто опять очнулась. В груди возросло какое-то бешенство, отчаянное бешенство. И я начала крушить все, что попадалось мне под руки. Я свалила с полки телевизор и отпинала его. Грохнула компьютером по стене. Изрезала все кресла и диваны. Перебила все серванты. Порвала все вещи. Залила их чем-то и подожгла.
Когда вся моя квартира перестала иметь человеческий вид, я села и поняла, в третий раз за два часа, что хочу умереть. Я посмотрела на себя в каком-то отражении и испугалась, честно. Все мое лицо было покрыто черно-алыми разводами – смесью туши и крови. Одежда моя была мокрой, грязной и местами порванной. Кулаки сжаты и разбиты. Ноги, ниже колена – тоже. Я сидела посреди руин своей квартиры и понимала, что я не то чтобы хочу умирать, я просто не хочу жить. Не хочу.

Я не просто слышу шипящий свист газа, я уже чувствую его.
Я не просто слышу шум воды, я уже сижу в ней.
Я не просто слышу треск огня, я чувствую его приближение ко мне.
Я сижу и рисую на руке, но она почему-то дико болит. А вода подо мною окрасилась в буро-алый цвет. То ли оттого, что моя душа плачет кровью, то ли потому, что на руке я рисую острым осколком зеркала. Я пишу «Я люблю тебя». Я рисую самые важные в своей жизни слова, которые так и не услышала от тебя.
Я лежу в полузабытье и чувствую, как силы покидают меня. Вся вода вокруг меня – ярко-красная. Краем уха слышу, как кто-то сносит мою дверь с петель. Чувствую, как вода убила огонь и, кажется, взялась за газ. Мою дверь уже почти вынесли из проема.
Я не хочу никого видеть. Я не хочу никого слышать. Мне сейчас никто не нужен.
Через силу хватаю горящую штору и кидаю ее на кухню.
А там все еще не выключен газ.