Дилижанс

Тиканье висевших на стене гостиной часов отчетливо доходит до моей спальни, между тем с каждым стуком часового механизма я смотрю на часы у меня на руке: проклятые стрелки словно приклеились к циферблату – без двадцати одиннадцать. Домашние уже легли, только мать, словно домовой, все еще ходит туда-сюда и перед тем как лечь в постель в последний раз обойдет все комнаты, как комендант замка, совершающий ночной обход. Когда очередь дошла до моей комнаты я, разумеется, притворился спящим. Знаю, что сейчас она пошла тушить свет на кухне, лишь после чего закроет с знакомым скрипом дверь своей спальни. И хотя я торопился,  однако, продолжая лежать, сосчитал до ста и лишь затем тихо поднялся. Продумал все до последней мелочи.
Итак, обняв сложенную одежду, я на цыпочках вошел в туалет, а там уж вылезти через окно туалета для меня – раз плюнуть. У нас одноэтажный дом финского типа. Прямо под стеной вмиг оделся: штаны, рубашка. Конечно, холодно, особенно ночью – в конце, концов на дворе осень, но в то же время - не в Сибирь, а к Тамар иду. В первый раз иду. Вообще впервые к женщине иду. Если откровенно, девушек целовал, только вот этого пока еще... И сейчас трепещущее в предвкушении таинственного наслаждения сердце рвалось вперед, в то время, как моя правая нога дрожала-слабела. Стало быть, сколько бы женщин я ни имел в жизни, первой для меня навсегда останется Тамар.
Наверное, и для нее будет приятно, если узнает, что открывателем глубокой для меня тайны является она, что в эту ночь именно она превратит меня в мужчину. Тамар – чудо! Нет, не буду преувеличивать, Тамар кажется мне чудом от воображаемого наслаждения. А так, если посмотреть чужим глазом, самая обычная. Даже толстая, и под платьем, обнимающем бедра, телеса словно пляшут, образуя складки. По меньшей мере лет на семь-восемь старше меня. Но без мужа. Говорит, что и не была замужем. А люди шушукаются, что многих мужчин имела. Мне все равно, что говорят, и что быль, а что вымысел. В голове мутнеет, как только вспоминаю мягкое тепло тела Тамар, которое почувствовал два дня назад. Все с этого и началось.
Итак, Тамар поет в группе самодеятельности в городском Дворце культуры. Я тоже пою, играю на гитаре. Но мы, длинноволосые ребята, поп-музыканты, а новосозданная Тамарина группа – что-то полуджазовое, полународное. И мы от безделья иногда присутствуем на репетициях этого чего-то. Мы с ребятами сидим молча, но внутренне ловим кайф от их исполнений в стиле «рабис». Я, конечно, чувствую себя не очень ловко за своего дядю. Дядя, который на 15 лет старше меня, является руководителем их группы, одновременно аккомпанирует пению Тамар на саксофоне.
Итак, два дня назад во время их репетиции мне приспичило писать: опершись о подоконник, редактировал текст своей новой песни, как вдруг спину мне обожгло что-то мягкое, похожее на комки теста. Тело мое обмякло от мысли, что прожигают меня женские груди, нога стала дрожать, но голову повернул лишь слегка, чтобы не отпугнуть свою усладу. Горячее дыхание Тамар ласкало мое лицо, духи заставили забыть, где нахожусь, а отблеск помады напоминал росу... Еще одно мгновение, и я бы стал целовать эти полуоткрытые губы... Ой-ой-ой, что было в глазах Тамар, между тем она другим голосом прошептала:
- Пишешь любовное письмо? – она делала вид, что до этого всего лишь наклонилась посмотреть через мое плечо.
- Нет, какое письмо? – проворчал я. Голос мой дрожал.
А она, видимо от того, что голос мой дрожал, стала смеяться и посмотрела в сторону сцены. Там начали новую музыку, и мой дядя, надув щеки, пучил на нас глаза. Я так и не понял, играл ли он всего лишь, пока Тамар шептала мне на ушко прежним голосом:
- Если будешь писать любовное письмо, вспомни и меня.
Затем она побежала на сцену репетировать свой номер.
Шок не проходил, как не проходили обволокший меня аромат духов и цепенящее тепло ее тела. Застыв на месте, затуманенным взглядом смотрел я на величавую Тамар на сцене. Бедра полные и тугие, живот явно большой, но это ничего – взамен груди трепыхались, как голуби. Смотрю и не верю, что чуть раньше именно эти голуби сели мне на плечи, между тем исклеванные места приятно щекотали... а шок не проходил.
Есть ли смысл говорить о том, что ночью не сомкнул глаз: мысли мои зациклились на Тамар. Бесчисленное множество раз переживал случившееся, каждый раз по-новому наслаждаясь и все более и более убеждаясь, что Тамар – то, что нужно мне, что иметь Тамар – вполне реально. И от этой мысли, кажется, влюблялся. Однако не знал, какое любовное письмо написать – обделать дело хотел посредством письма, тем более, что вчера дядя не позволил мне присутствовать на их репетиции, более того, выйдя в коридор, поговорил со мной строго, но по-родственному:
- Займись уроками, а девушки всегда будут.
Но все равно, я был пленен  Тамар и мысленно все обнюхивал ее юбку.
Наконец сегодня, после того, как несколько раз неудачно исчеркал бумагу, письмо мое было готово. И, кажется, неплохо поллучилось. Понятно, что я написал - даже птица в небе упадет в обморок! А в самом конце приписал: «Многое еще я имею сказать, Тамар, любимая, но пером этого не передать. Сегодня приду к тебе, обстоятельно поговорим. Только жди меня. В какой бы час ни было, приду. Слышишь, любимая, только жди, это крайне важно для нас обоих. Возраст не имеет значения, я уже зрелый мужчина. Ты не знаешь, как у меня кипит кровь. Тем более для тебя. Будь моей и не пожалеешь! А если мой дяда сказал что-то насчет того, что я еще ребенок, не обращай внимания – он просто хочет помешать нам. Обнимаю тебя, целую. Твой Хиппи*. Жди меня».
Тамар живет одна. Знаю, где находится ее дом. Знал также, что сейчас ее дома нет – полчаса назад их группа отправилась на концерт в деревню. Приедут поздно вечером. И тем не менее, войдя в подъезд (она живет на первом этаже), я приложился ухом к замочной скважине и лишь после этого просунул письмо в щель под дверью. Казалось, не бумагу, а что-то другое просунул, и наслаждение стало переполнять мне душу. От мысли, что вечером произойдет чудо, колени подгибались. С Тамар будем до самого утра! Ночь будет сладостной, приятной!.. Это будет неповторимая, исключительная ночь... Однако проклятое время остановилось, не темнеет, хотя в мыслях уже успел несколько раз обласкать Тамар.
И сейчас, когда наконец одевшись под стеной туалета, спешу к Тамар, в голове у меня одно – лишь бы не спала. И еще издалека я заметил, что в окне нет света. Сердце мое прищемило в безнадежности: не дождалась. Не везет мне, не везет, черт побери! И тем не менее бесшумно вошел в подъезд, приложился ухом к дверному замку – некоторое время в темноте говорило только радио. Для верности просунул под дверь конец оторванного от стены телефонного провода и шарил до тех пор, пока на мое счастье не показался край знакомой мне бумаги. Значит, ничего еще не потеряно: чудо-ночь – моя! Как только Тамар войдет в дом, я – за ней. Вряд ли откажет мне войти вовнутрь, тем более после прочтения такого письма. А остальное получится само собой – не девственница же, чтобы ломаться. Тем более, она сама посадила голубей мне на плечо. А чтобы ласкать голубей, сейчас нужно немного потерпеть.
Радио с той стороны двери пожелало спокойной ночи. «Благодарю», - сказал я про себя, но ждать в подъезде я не мог, также как и торчать, словно огурец, перед зданием. Удобнее затиснуться между двумя сараями во дворе. Место темное, а главное, нет ветра. А то челюсти мои, то ли от холода, то ли от волнения лязгали.
Присев на корточки, я, как щенок, выпучил глаза в сторону подъезда, жду. Время словно остановилось. И убивая время, я зевал раз за разом. Проклятый же желудок нашел место жаловаться! Знал бы, что все будет так, взял бы с собой бутерброд с сыром. Честно говоря, был момент, всего один миг, когда я пожалел обо всем – спал бы сейчас себе в теплой постели...
Окно веранды отворилось, кто-то некоторое время собирал высушенное белье, и периодически, когда тянули веревку, раздавался ритмичный скрип ролика. Окно веранды закрылось. По улице проехала машина. Затем снова воцарилась тишина. Воцарилась ли? Нет, первым услышало приближающийся цокот каблуков мое сердце. И первым же оно угадало Тамар.
Действительно, вскоре  из-за угла здания появилась Тамар. Цокая по асфальту, вошла в подъезд. До моего слуха дошел скрип двери, закрывание которой, казалось, запоздало. Точно, взяла письмо. Спустя немного свет простерся в мою сторону, под окно. Настало время идти, но не осмеливаюсь, нога так дрожит! «Будь, что будет», - говорю я и уже было двинулся... Но застыл на месте – на углу здания выросла тень. Бесшумно вошла в тот же подъезд. Секунду спустя до моего слуха дошел знакомый дверной скрип. Снова воцарилась тишина. Между тем в висках у меня стучало. Я был ошеломлен от подобного сюрприза. Ведь так не должно было быть. Моему дрожащему телу не хватало лишь холодного душа! Как же теперь быть? Однако я не способен соображать. Невольно подбежал на носках к окну. Окно же лишь на пядь выше земли. Приклеившись к стене, заглянул внутрь, и  глаза мои полезли на лоб – в середине комнаты стоял мой дядя, рядом – Тамар. Отобрав у Тамар тетрадный листок, он читал его. Земля уходила из под моих ног. Приседаю, но глазом не могу моргнуть. Тем более, что Тамар неожиданно начинает смеяться. И как смеется! А от ее смеха дядя буквально закипает.
- Ладно, не воспринимай всерьез, - Тамар произносит это так, что я вспоминаю посадку голубей на мое плечо. - Он же ребенок по сравнению со мной... Отелло! - и обняв шею моего дяди, целует.
Дядя, скомкавший бумагу, продолжая целоваться, сует ее в задний карман штанов. Не столько от увиденного, сколько от слов Тамар хочется зареветь, сердце вырывается из груди. Между тем я лишь скулю, кусая прижатый ко рту кулак. Как я был зол на обоих! На дядю – неописуемо зол. Мой дядя оказывается не только мой дядя с его женой и детьми, но и джазмен. Хорош джазмен! А еще читал нравоучения – «думай об уроках». Отелло!.. Со злости я не могу найти другое слово. А Отелло, бросив пиджак на спинку стула, идет и берет из холодильника пиво и пьет прямо с горлышка. И так свободно себя ведет, будто он у себя дома. От этого я схожу с ума. Не будь он моим дядей, вошел бы и избил. А он, расслабив галстук, идет и растягивается на кровати подобно султану. В это время Тамар затягивает шторы. Тем не менее все видно, просто сейчас словно смотришь в щель забора. Как бабочка прильнул к окну. Тамар стала раздеваться. Опытная сучка. Знает как  раздеваться, чтобы даже если в глаз вонзили шило, не моргнул. Сняла и рубашку. Рот мой не закрывался: тело ее было белоснежным, лиф же с черными кружевами – прозрачным. А груди - словно голуби в силках. Шелковые трусики были красными, маленькими. Нет, это были не трусики, а маленький костер, огонь, раздувшееся пламя. И все это предназначалось мне, было бы мое, если бы в комнате находился я... Тамар подошла легкой походкой, села на край кровати. Некоторое время она ворковала, потом начались многочисленные и продолжительные поцелуи. Из-за занавеси головы их не были видны, зато было видно, как Тамар села на ноги султана подобно всаднику. И знакомая мне рука пошла гладить выше по бедру... Тамар наклонилась, руки обняли спину... лиф расстегнулся, упал. Тамар выпрямилась, и голуби вылетели из сети, позволив перед этим освободившим их рукам обласкать себя... Сердце мое остановилось. Все было так близко, так реально и так знакомо – точь в точь так, как я представлял себе, что показалось, будто на кровати в комнате лежу я, тем более, что из щели занавеси виднелась только Тамар и ласкающая ее наготу пара знакомых рук... Тамар снова засмеялась. И от этого смеха я опомнился, найдя себя по эту сторону окна со стучащими челюстями... Нет, я не двинулся, даже не пикнул, и не знаю почему она вдруг выпрямилась испуганно, насторожилась (услышала что-то или вспомнила?), неожиданно встала и пошла выключать свет, колыша груди. Комната затонула в темноте. И все то, что было так близко, так реально и так знакомо, испарилось, исчезло.
Оставаясь на коленях перед окном, дрожа от холода, я почувствовал себя отвергнутым, униженным, уничтоженным. От бессилия и боли хотелось ругаться, орать - так заорать, чтобы все проснулись. Сердце мое выло, от обиды я задыхался. Не понял, как встал на ноги, почему стал ощупывать что-то в темноте и что нашла моя рука. Найденное с силой бросил в сторону окна. Однако не услышал звука разбивающегося в ночи стекла, женского крика ужаса и мужскую ругань. Минуту спустя свет зажегся в других окнах, открылась дверь на балкон... Но я ничего не слышал, ничего не видел: для меня в этот момент ничто в мире не существовало. Мне было наплевать на то, что минуту спустя милиционер схватит меня за руку на безлюдной улице и потащит в горотдел, который находится в десяти шагах, что немного спустя в кабинете дежурного появится мой отец, поднятый с постели, растерянный и рассерженный, что помощник начальника милиции даже влепит мне пощечину...
Для меня все было равно: сердце мое уже разбилось и боль... боль не проходила.