Закат- сочащаяся тоска

Женщина хотела устроиться на заднем сиденье машины, но села рядом с водителем, так как перед ней, как приглашение внутрь, открылась эта дверь. Садясь, она успела краешком глаза заметить букет гвоздик на заднем сиденье и тут же поняла, почему не села там. Она также догадалась, что эти цветы не для нее, а будут положены на могилу Лорика.
Ее охватило двойственное чувство: мужчина был другом детства и даже больше, чем друг детства. С его помощью она впервые почувствовала свое превращение  в барышню. И сейчас, двадцать лет спустя, их встреча не была отмечена хотя бы одним цветком: кто знает, где и когда были распылены юношеские чувства, как, впрочем, и сама юность. В то же время что-то вроде благодарности защекотало ее женское сердце - оттого, что он, мужчина, намерен положить цветы на могилу своего друга детства. А друг его детства был ее братом.
- Знаешь, если бы не подал знак рукой, не узнал бы, - сказала женщина с чувством и села боком к водителю. -– Ты сильно изменился.
- Что поделаешь, давно уже мне не двадцать, - сказал мужчина. – А ты такая же красивая, как раньше.
Он говорил правду: она действительно сохранила прежнюю красоту, хотя ей уже перевалило за сорок и бедра раздались.
- Когда ты позвонил, я опешила... И подумать не могла, - сказала женщина.
- Не ожидала?
- Честно говоря, не ожидала. Столько лет... Кто бы мог подумать? Знала, что живешь в Ереване. И вдруг ты здесь, да еще и звонишь.
     - Приехал навестить сестру, - сказал мужчина.
- Знаю, что в год раз приезжаешь на несколько дней, - сказала она, - пару раз случайно встретил твою сестру. Если честно, то даже обиделась, что приезжал и не звонил.
   Мужчина скрыл, что и сейчас бы не позвонил, если бы мог самостоятельно найти могилу Лорика. Взамен, помолчав немного, завел двигатель и произнес:
- Слышал, что вышла замуж, детей имеешь.
- О себе расскажи, - сказала женщина, - в моей жизни ничего интересного. Все, что радует, так это дети. Они выросли уже: дочка в 10-м классе учится... Рассказала о тебе.
   Оставив дорогу, он посмотрел на нее. И уловил в ее глазах что-то знакомое, очень знакомое, теплое и далекое, которое шло из солнечных дней детства.
- Две из твоих книг прочла, Лорик давал! - вспомнив брата, она взволновалась, углубилась в свои мысли. Немного спустя произнесла, неизвестно для кого:
- Год и восемь месяцев уже...
Он знал о кратковременной болезни и причине смерти друга. Поэтому не стал спрашивать об этом и не попытался утешить. Вспомнил, когда и где подарил эти книги.
- Не сказал, кто у тебя есть? – заговорила женщина.
- Имею четыре книги.
- Я не о том. Дети, жена.
- Понял, у меня лишь четыре книги, - сказал мужчина.
- Во второй раз не женился? – удивилась женщина.
Мужчина снова посмотрел на нее. И ответил, уже глядя на дорогу:
- Ошибаются один раз. Ты не согласна со мной?
Ничего не ответила, но внутренне была согласна, потому что и она не стала выходить замуж во второй раз. И он имел ввиду именно это.
- Не ставь меня в пример. С двумя малышами я не могла. Я должна была жить для детей, растить их,  - женщина замолчала, раскрыла ридикюль, который держала на коленях, стала искать там что-то.
Мужчина загрустил. Загрустил о том, что его жизнь была усечена, а точнее, эта жизнь не состоялась, потому что... она жила для детей. Между тем ни он, ни кто-либо из ребят в возрасте, не могли увидеть этого из дали лет, и каждый завидовал тому незвестному счастливцу, кого предпочла бы ангел по имени Софа с тонким станом, с волосами, ниспадающими на плечи.
- Ничего, если закурю, - голос женщины отрезвил его, она уже держала в руке сигарету и зажигалку.
- Куришь?
- После развода, - услышал мужчина, а спустя миг после щелчка зажигалки, усмехнулся у себя под носом.

Софи была соседским ангелом, и от нее его отделяла лишь низкая изгородь дома. Ее отец был директором Дворца культуры, мать – буфетчицей. И привезенный напоказ хороший фильм каждый раз менял жизнь маленького города, а их вечер превращался в сказку, длившуюся до тех пор, пока родители вернутся с кино. Сестра ангела была старше нее и выходила на свидания.  Так что им никто не мешал, и встретившись у него дома, курили сигареты из пачки отца, оставленной у всех на виду. Не они курили - курила комната, которая вмиг превращалась во что-то, наподобие горна. Они просто соревновались в том, кто больше выпустит кружочков дыма... Если это им быстро наскучивало, играли подобно старшим в карты, но только на свой манер: проигравший выходил, садился на балку  и кричал посреди ночи ку-ка-ре-ку. В тот же миг дом начинал дрожать от хохота...

- Стефан.
- Да, - мужчина отрезвел.
- Ты хотя бы счастлив?
«Глупый вопрос задаешь», - однако Стефан произнес другое, глядя на дорогу:
- Не задавай неправильных вопросов, чтобы не получить ложного ответа.
- Во время одного из интервью по телевизору сказал, что... Случайно смотрела... Действительно, веришь в счастье?
Он не ответил. Посмотрел на Софи: она бережно тушила окурок в пепельнице, улыбнулся, а про себя вспомнил некоторые строки из своей новой книги.
...Детство наше было нашим счастьем. Были все, и мы жили вместе со всеми. За нами стояли наши родители, и в наших днях была их скрытая молитва. Мы жили беззаботно, и удары судьбы были неведомы нам... Однако в один из дней наши дома снесли, чтобы на их месте построить высотки. Эти высотки и исковеркали нам жизнь.
Он включил магнитофон. Мануэл пел о слезах счастья. Для женщины стала неожиданностью затерявшаяся в дали лет песня, навевающая грустные  воспоминания.
- Живешь прошлым? – спросила.
- Не сказал бы, что живу прошлым, но прошлое помогает жить.

...Наверное, в сто первый раз переписывал три приносящих счастья предложения: исписал целую тетрадь для того, чтобы выразить прорастающее в сердце чувство, и получилось: «Я люблю тебя! А ты?.. Ответь, пожалуйста». Сто один раз же перечел с невероятным удовлетворением, затем лишь сложил тетрадный листок, превратив с кусочек сахара, и, словно поднося сахар, положил в ладонь сестры.
- Передашь Софи, - произнес. - Не давай кому-либо из ее домашних, только -  Софи. Поняла?
- Ладно. Пусть будет у меня, передам.
- Отнеси сейчас же. Если отнесешь сейчас, куплю мороженое.
- Не обманываешь?
- Честное слово.
- А голос почему дрожит? Ты любишь Софи?
- Заткнись!
- Думаешь, не знаю – любовные вещи написал.
- Тебя это не касается!
- Ну дай почитать.
- Нет, сказал, отнеси! Вместо одного мороженого куплю два.
- И все-таки, любовные вещи написал?
- Не твое дело. Позаботься о мороженых. Ну, иди...
Из-за занавесок он следил за тропинкой, по которой шла сестра. И тысячу раз он сложил бумагу со своими тайными чувствами с тем, чтобы в случае, если сестра попробует выяснить, что находится в ее ладони, он успел оказаться рядом.
Сестра вошла в их двор. Ангелочек вышла. Стук сердца не позволял ему расслышать, о чем они говорили. Сестра передала ей «сахар», «сахар» раскрылся в руках у ангела, превратившись в тетрадный листок. Взглянула на бумагу, сестра же вытянула шею, чтобы посмотреть, что там. Софи посмотрела в его  сторону. Заметила ли она, что он то и дело выглядывает из-под занавеси? И пошли вместе с сестрой на меня, ангелочек - отставая на полшага... Легче птицу поймать на лету, чем его, удирающего из дому меж грядок фасоли, сам не зная почему.
Задний двор Дворца культуры служил им футбольным полем, где катили мяч, словно проводили чемпионат мира. Играли до тех пор, пока не стемнеет, и проливали обильный пот  для того, чтобы получить от проигравшей команды по одной бутылке лимонада и коржику.
Софи знала местонахождение поля и немного спустя появилась. Лорику показалось что сестра пришла за ним, однако она звала меня... Из дому удирать можно было, с поля - нет. Вынужденно подошел.
- Ты что это написал? – произнесла ангелочек.
Пот лился с моего лица.
- Я... Я...
- Чтобы больше со мной не разговаривал, хулиган, - сказала, повернулась и ушла. Сестра же моя - с ней. Нет, сестра, что-то забыв, вернулась.
- Нам нисколько не нужно твое мороженое, - сказала и пошла догонять ангелочка...

- О чем ты думаешь? – женский голос отрезвил.
- Помнишь, как я объяснялся тебе в любви? - спросил мужчина, заметив, как на лице у нее в один миг появилось выражение блаженства.
- Глупой была, - сказала женщина, - вместо ликования чуть было не заплакала. Казалось, что мне нанесена самая большая обида.
Бегущая перед машиной дорога вела к окраине города.
... Баня примыкала к дому и благоухала ароматом, исходящим от тысяч роз на кустах, окружающих ее. Периодически баня превращалась в пароход, плывущий в розовом море, дымоход выдыхал обильный дым, как мы делали это в дни, когда показывали хороший фильм.
Вход в баню был виден с нашей застекленной веранды. И когда из парохода начинал  валить дым, я следил из окна, кто будет в этот день управлять им. И в предвкушении желанной встречи сердце мое пыхтело, как дымоход, когда  в пароход входила Софи с банными принадлежностями под мышкой.
Тайком от всего мира, затаившись в вечерних сумерках в кустах роз, время от времени льнул к покрашенному стеклу окна, которое заранее соскоблил размером с зрачок, и сейчас глаз мой удовлетворялся. Сквозь воду, пар и пену белая нагота ангелочка казалась видением, и я боялся моргнуть глазом, чтобы оно не исчезло. Задержав дыхание, с расстояния в один метр изучал все в мелочах, да так, что глаз начинал слезиться, уступая место другому.
Обычно оба ангела купались вместе. И несмотря на то, что груди Шушан были более пышными и зрелыми, и бедра были полнее, а под животом уже образовался обильный пух, все равно, когда в «зрачке» оказывалась Шушан, я закрывал глаза: Шушан не была ангелом, она была сестрой моего друга. А Софи... Софи была моей несбыточной мечтой и мучением.  И я страдал, торча по ту сторону окна, словно бабочка прильнув к стеклу...  И небом чувствовал вкус мыла, касающегося ее грудей размером с гранат. Мыльная пена, скользя, бежала вниз по ее телу... и темнеющее здесь, внизу на холмике еще не было пухом, а словно мокрым воробьем, никогда еще не взлетавшим, еще не научившимся летать.  Периодически пенная вода низвергалась подобно ливню, покрывая собой воробья, и время от времени позволяя ему выходить из-под воды.
И когда воробей скрывался под обильной водой и пеной, и это длилось долго, дыхание мое прерывалось по эту сторону окна. И голова моя кружилась оттого, что я долго задерживал дыхание, от запаха тысяч роз, от теплой воды на той стороне стекла и дымки испарений с мыльным вкусом, а белая нагота ангелочка казалась мне галлюцинацией. В этот миг казалось также, что весь мир – мой. Однако, несмотря на то, что я обладал всем миром, сердце тяготила какая-то необъяснимая тоска. Тоска, вызывающая слезы. Я в тогда не знал, но сердце, наверное, чувствовало, что нагота ангелочка так и останется для меня всего лишь видением и воспоминаением, что однажды я потеряю Софи, а она так и не найдет своей  любви...

- Отсюда заверни направо, - напомнила она, - а на следующей - повернешь налево, затем – снова направо.
- Нельзя было без зигзагов, - безадресно и незло пожаловался он.
- Что поделаешь – наша жизнь такая.
- А могла не такой быть. Я только что думал об этом.
- Да?
- Будто ты не знаешь? Я потерял тебя, а ты так и не нашла свою любовь.
- Это я потеряла тебя, - сказала женщина, - но я, понимаешь, до сих пор не узнала, как любят, тем более тогда не знала, как любить тебя, когда ты был для меня все равно что  Лорик.
- Давай не будем говорить об этом, хорошо? - сказал мужчина.
- Почему?
- Ну... я чувствую себя виноватым.
- Виноватым? В чем? В том, что моя жизнь не сложилась? – Софи растерянно посмотрела на него.
-Хотя бы поэтому.
Женщина, по всей видимости, чтобы скрыть свое волнение, повернулась к стеклу. Немного спустя сказала безадресно:
- Все бы отдала для того, чтобы вернуть прошлое... Часто думаю о том, какое же каменное сердце должен иметь человек, чтобы суметь выстоять под столькими ударами... Лучше меня знаешь, что означает остаться один-одинешенек в этом большом мире, а чем больше мир, тем он беспощадней. Со смертью моих родителей я как-то примирилась, но смерть Лорика сломила. Понимаешь, уже от одной мысли о том, что у меня в этом мире есть брат, жить становилось легче... А сейчас за спиной у меня никого нет, - и приложила сложенный платок сначала к одному глазу, потом – к другому. – Блаженны те дни, когда мы все были вместе...

...Земля уже покрылась толстым слоем снега, но крупные хлопья продолжали падать. Под пучками света электрических столбов снежинки, казалось, были тысячами муравьиных парашютов, которые появлялись из бездонного мрака и мирно, плавно опускались на землю. До нового года еще было время. Пока наши мамы занимались в лорикином доме накрыванием праздничного стола, а мой отец играл в нарды с отцом моего друга, я и Лорик катались неподалеку от дома, скорее, трамбовали снег, навострив уши в ожидании, что вот-вот нас позовут.
Улица была на склоне, и от обильного снега машины с трудом одолевали подъем. А мы катались. Одна из машин, пустой автобус, наконец осилил подъем и должен был проехать мимо нас. Водитель, опаздывающий на новый год, к тому же злой от того, что измотал душу машины, погрозил нам пальцем. И едва автобус отъехал метров на десять, как снежок, пущенный Лориком, ударился об его заднее окно и, разбившись, оставил на стекле комок снега. Вообще-то снежок предназначался мне, но, погрозив нам пальцем, водитель направил удар на свой автобус. Лорик же был метателем отменным – одним камешком мог сбить любую консервную банку  с изгороди. Так что моя очередь целиться не пришла. Автобус зафыркал и остановился. Сердитый водитель, теперь уже вконец разъярившийся, спрыгнул с автобуса и побежал в нашу сторону. Бежать не имело смысла: водитель был ближе, чем наш дом. Я остался на месте, между тем Лорик, который шагов на десять был дальше меня и ближе к нашим домам, удрал и остановился, когда дом уже был под носом, а водитель – очень далеко, а точнее, когда не услышал за собой топота моих ног. Именно в тот момент, когда Лорик остановился, взбешенный водитель достиг меня.
- Ах ты, негодник!.. – и вместе с матом влепил мне пощечину.
- Негодник - твоя жена, скотина! Не виноват он, зачем бьешь? – услышал я голос Лорика - его самого в темноте не было видно. Может быть только силуэт его темнел в снегах, но я не видел и этого, потому что от пощечины мои глаза потемненли, полетели тысячи искр – это был мой грустный предновогодний фейерверк.
Оценив расстояние, водитель не пошел за Лориком, только выругался у себя под носом и вернулся к получившему в зад снежок автобусу, который спустя миг снова зафыркал и тронулся с места.
Я пришел домой, но так, чтобы новогоднее настроение домашних не испортилось: они только что сели за стол и мой приход встретили бурными аплодисментами.
- А вот и наш Дед мороз, - заявил отец Лорика. Но заметив, что вслед за мной в дверном проеме никто не появляется, стал серьезным, спросив:
- А где Лорик?
- Он пришел до меня, - сказал я невольно и только сейчас заметил, что два стула вокруг стола не заняты. Воцарилось недолгое молчание. В этом неподвижном молчании лишь разнообразные яства источали аромат, исходя паром. Взгляды всех были направлены в мою стороны. Вынужденно рассказал об автобусе, водителе и его «подарке».
- А Лорик где остался? – встревоженный голос матери поднял всех на ноги.
Пропавшего под падающим снегом товарища искали во всевозможных местах. Нашел мой отец. Лорик добровольно заперся в сарае и, сидя на холоде, молча истязал себя. И когда услышал моего отца, его зовущий голос, не стерпел больше, всхлипнул и дал волю слезам, тем самым обнаружив себя.

Мужчина сам не знал, почему из тысячи случаев сейчас вспомнил именно этот. Может, по той причине, что в этом отрывке воспоминания были все: как будто на фотографии они сидели за праздничным столом в ярком свете комнаты, неподвижные и веселые, и запечатленную в памяти эту сцену он всегда носил в себе.
- Приехали, - сказала Софи, хотя не было необходимости в подсказке: водитель сам увидел появившееся перед машиной кладбище. Остановил автомобиль в удобном месте, хотя мог бы еще проехать вперед, тем более, что на кладбище не было служащих: за могилами ухаживали лишь родственники, да и то от случая к случаю. Эта огромная территория, город мертвых, не имела хозяина, была в ссоре с миром. И мрачное молчание нависло над этой долиной надгробий.
Был закат с навязчивой тоской.
На кладбище паслись несколько коров, и, развдинув ноги, одна из них обильно и продолжительно помочилась, забрызгав себе голени, затем выпрямилась и замычала на заходящее солнце.
Мужчина испытывал невыразимую боль за всех тех, кто лежал под землей, превращаясь в землю, в траву и цветы для коров. В ярости от увиденного, он пошел отгонять коров с кладбища и отогнал на порядочное расстояние, время от времени бросая за ними комки земли, попадающиеся под руку. Затем пришел и взял с заднего сиденья все цветы. Софи, которая, стоя, наблюдала все это, пошла вперед.
Шли молча: каждый со своими мыслями, женщина - впереди на два шага. Перед взором мужчины была ее спина, пышные бедра. Под тонким платьем кофейного узорчатого платья различалась тесьма ее бюстгалтера, протягивающаяся к плечам и подмышкам, однако мужчина не видел всего этого. Он шел на свидание с могилой своего детства,  и только сейчас, на кладбище сполна осознал суровую реальность. И хотя знал, что ожидает его, однако все равно был застигнут врасплох, когда оказался лицом к лицу с взирающими  на него с трех черных мраморных камней в человеческий рост родными лицами. Эти взгляды он видел... вокруг новогоднего стола.
Подобно Софи он поцеловал «их» по очереди, садясь на колени перед каждым надгробным камнем. Когда дошел до Лорика, не стерпел, сердце разорвалось. И не стесняясь присутствия Софи, расплакался, сидя на коленях: в этом маленьком уголке мира было похоронено его детство. Это было лучшее время его жизни по имени Лорик.
Затем, чтобы взять себя в руки, уединился, зажег сигарету: мысли блуждали, сердце сжалось. Рождаемся, живем, умираем. Порой умираем, не живя. Умираем в любом случае. Подумал, что и у него есть свое время отойти в мир иной. Это может быть завтра, на следующий день или десять лет спустя. Все равно, умрет.
Но что выиграет мир от его смерти? Ничего.Что выиграл мир от смерти его родителей, родных, знакомых? Тоже ничего. Именно в этот момент, когда его сердце ноет, кто-то видит этот закат в последний раз. Что выиграет от этого мир? Ничего. Просто нелепое шествие. Однажды умрет и Софи. Оглянулся: Софи ухаживала за могилами... Вместе с Софи умрет и легенда о пароходе, плавающем в море роз, как и распылились жизнь и мечты лежащих под тысячами надгробных плит... Лишь имя, фамилия, дата рождения и смерти. Не это ли остается  в качестве памяти?
Он посмотрел в направлении заходящего за ту сторону гор солнечного диска. И от подавленности и бессилия чуть не заорал. Он хотел так закричать, чтобы заходящее солнце испугалось... Ну, а что дальше?..
Скажи, а что ты знаешь о парне, добровольно заперевшемся в сарае? Знаешь ли, что он не мог простить себе за причиненную товарищу боль?.. Понимаешь ли, что терпеливым делает тебя легенда плавающего в розовом море парохода?.. Между тем коровы завтра снова придут сюда  - пастись легендами... Но ведь с каждым уходящим ты теряешь лишь себя. Даже этого не знаешь, мир. Что же ты знаешь?
Как ни несправедлива жизнь, во много раз неправа смерть. Это отчетливо видно на кладбище - наличием ухоженных и запущенных могил, больших и маленьких, дешевых и дорогих надгробных плит...
Сначала дошел аромат духов, затем  пришла Софи, которая молча села рядом с ним.  Взгляд же ее был направлен в сторону уже невидимого солнца, горы потемнели, и с места, где они сидели, до гор воздух был видимым – похожим на  голубоватый, прозрачный дым. «Жизнь - тоже дым», - так думала Софи.
- Как ты смогла со всем этим управиться, - спросил он: дверца кладбища,  казалось, не отворявшаяся тысячу лет, скрипнула.
- Поменяла свою трехкомнатную квартиру на однокомнатную, на вырученные деньги и построила, - ответила  она, как и раньше глядя на точку вдалеке.
Мужчина кивнул, задумался, затем,  не вставая, вынул из заднего кармана бумажник.
Женщина сидела неподвижно, глядя немигающими глазами в сторону заката.
- Возьми это, - прознес он, протягивая стодолларовую купюру, извлеченную из тайников бумажника.
- Зачем? - женщина в растерянности посмотрела на него.
- Возьми.
- Нет, что ты говоришь?
Мужчина, наверное, в первый раз взял ее за руку, положив ей в кулак зеленую купюру.
- Возьми, - сказал он.
Женщина с благодарностью посмотрела ему в глаза. А сердце забилось: «Откуда узнал, что сейчас очень нуждаюсь в этом?» Но еще больше сердце возрадовалось оттого, что у нее за спиной есть кто-то родной.
- Я верну, - сказала она.
- Прошлое невозможно вернуть, - мужчина встал, - пойдем.
Предметы вокруг уже теряли свои очертания, мрак кладбища сгущался. Женщина устроилась на заднем сиденье машины.
Хотя, направляясь сюда, он решил сделать это перед расставанием, однако сейчас передумал, вытащил из бордачка книгу и протянул ей. До этого он с минуту надписывал, прислонив книгу к рулю.
- Твоя новая книга? – спросила женщина, пока он надписывал.
Мужчина в задумчивости кивнул.
«Закат: сочащаяся тоска», - приняв книгу, прочла она про себя, подняла глаза, но, увидев его затылок, прошлась глазами и по надписи с явным удовлетворением на лице.
- О чем? – спросила.
- О нас.
- О нас? - невольно переспросила она, положив книгу о них на ридикюль, лежащий на коленях - так бережно, как обращаются женщины с дорогостоящей косметичкой. Она не знала, насколько была отражена ее непрожитая жизнь в этой книге, но почему-то хотела, чтобы книга завершилась так:
«Женщина расположилась на заднем сиденье машины».
- Стефан!
- Да, - ответил он.
- Скажи честно, присутствую ли я в твоей жизни?
- Ты живешь в моих воспоминаниях.
- И все- таки присутствую...
- Да, конечно.
Воцарилось короткое молчание. В этом молчании женщина тайком вытерла слезы.
- Стефан, - немного спустя произнесла она.
- Слушаю.
Однако на этот раз молчание длилось дольше, и никак не могло оно превратиться в слово.
- Ты хотела что-то сказать? – спросил мужчина, пытаясь завести двигатель.
- Возьми меня.
-Что? - рука застыла на замке: он ожидал всего, но не того, что услышал. Потому и не сразу понял.
- Хочу... - голос ее прервался, затем прозвучал твердо, - овладей мной.
Мужчина обернулся к заднему сиденью, опешивот услышанного.
- Не смотри так, - сказала женщина.
- Понима... – но женщина закрыла своей ладонью его рот:
-Не говори ничего.
Мужчина нежно отвел ее пальцы  со своих губ, однако не отпустил ее руку.
- Однако ... не слишком ли поздно? – сказал он.
- Поздно бывает после смерти.
Мужчина, не то из жалости, не то... неожиданно вернулся ушедший вместе с закатами солнца тот чистый трепет, который он чувствовал, притаившись в кустах розы, не то просто понял женщину с ее бесконечно дерзким желанием, переместился к ней. Но в первый миг не знал, как быть. Взяв ее ладонь в свои руки, приблизил к губам. Ее свободная рука нежно гладила его волосы, пока мужчина целовал ее руку. В сумерках не было видно, но женщина знала, и сердце ее щемило оттого, что под ее пальцами были побелевшие от разбитой жизни волосы.
- Люби меня, - шептала она под его ухом уже с закрытыми глазами, - прошу, люби так, как любил бы в двадцать лет.
Но это была не любовь. Это было свидание, оставшееся от прошлого, запоздалое возвращение. Это была пощечина несостоявшихся жизней судьбе, это была месть смерти, уничижительная насмешка над смертью – прямо во владениях самой смерти. И от удовольствия мести Софи впервые в жизни отдавалась вся без остатка наслаждению не испытанной никогда ранее любви: страстно и самозабвенно, все более и более громогласно стонала, чтобы стоны ее наслаждения слышала тугая на ухо ведьма, бродящая по кладбищу...
Солнце давно уже зашло, между тем сочилась тоска, горькая, как дикий мед...