Нирвана

Опустошая очередную рюмку, мужчина на миг взглянул сквозь хрустальное стекло на сидящую напротив женщину и улыбнулся. Увидев искаженное жидкостью лицо и уловив удивленный взгляд, он ласково произнес:
– Ты восхитительна.
Она в самом деле была восхитительна. Золотистые волосы спадали на плечи, два красивых локона висели на щеках, придавая лицу неизъяснимую грусть, отчего она становилась трижды желанной. Шея была открытой, белой и тонкой. Вместе с движениями женщины покачивался крестик на золотой цепочке, порой поблескивая.
От произнесенного глаза женщины засияли. Глаза ее также были красивыми, страстными. Сейчас это было лучше видно: желтоватый свет стоящего у дивана торшера освещал в основном ее лицо, распространяя теплую мягкость там, где они вдвоем ужинали. Появляющиеся на экране мужчины и женщины не нарушали своим присутствием их блаженство.
Пока мужчина опустошал рюмку, женщина положила ему в тарелку кусок жареного куриного мяса и картошку вместе с соусом. Она пила ликер «Амаретто» с шоколадом. Не пила, а смаковала: умп, умп. Мужчина пил водку. «Абсолют» был уже почти наполовину опорожнен, но желание пить еще было. Он не впервые был здесь и к подобным вечерам ему было не привыкать. А сидящая напротив ангелоподобная женщина не раз отдавалась ему, доставляя каждый раз непередаваемое удовольствие. И все же, сегодня все было по-другому, необъяснимо, ново. Быть может, причина заключалась в том, что он мог проникнуть сюда лишь с наступлением темноты, как тень, а значит, все для него было дорого, уникально. Ведь была осень, вечерний ветерок колебал кроны деревьев, и одна из веток, мерно касаясь стекла террасы, уже вызывала волну сладострастия в его душе. А может, причина была в том, что его любовницей являлась эта ангелоподобная женщина, и ужин с ней, ее ложе с ароматом розы бывали в его жизни не часто, от случая к случаю, становясь каждый раз праздником?
Он опорожнил еще одну рюмку, выпив за их дорогую, трудную любовь. Она наградила его лаской, мастерски выпила ликер, не повредив помады.
По телевизору шел концерт. Музыка располагала. Он поднялся и взял ее за руку. Это было приглашением к танцу. Женщина упала в его объятья.
На ней был пестрый атласный халат, длиннополый, с расстегнутым низом.
Мужчина ощущал своими ладонями знакомое сочное и упругое тело под халатом. При движении бедра женщины касались его ноги, как ветка терлась о стекло окна, и огонь раздувался раньше времени. Он погрузил свое лицо в ее золотистые волосы, и аромат их превращался в блаженство, заставляя забывать все, весь мир, в том числе себя... Несколько раз поцеловал обнаженную шею ангела. Распаляясь, он стал искать ее губы, но ангел воспротивилась.
– Потом, – прошептала она.
По завершении танца вернулись на свои места. На миг воцарилась тишина. Он сначала налил ей. Ему нельзя было так много пить – сердце у него было больное, однако хотелось насладиться этим вечером по-королевски, целиком, до дна, потому что такой праздник может представится ему еще не скоро. Тем более, что  каждая мелочь здесь располагала к одному – наслаждению, что по-другому называется счастьем. А таких случаев можно сосчитать на пальцах одной руки.
Она положила свою ладонь на его руку.
– Ты доволен? – произнесла она так, как во время танца.
Он поцеловал ей ручку.
– Ты можешь представить свою жизнь без меня? Я не могу.
– Нас ничто не может разлучить, – ответил он, разделил яблоко и положил одну половинку женщине в ладонь.
Она усмехнулась.
– Вот если бы все устроилось не так...
– Ты о чем?
– О нашей жизни.
– Не драматизируй. Об этом уже не стоит говорить.
– Я люблю тебя, Ваге, без тебя все бессмысленно... Завтра или послезавтра он приедет (она имела в виду мужа, который занимался торговлей и находился в Ереване по делам). Не хочу, чтобы этот вечер кончился, – женщина наклонилась в сторону мужчины, и в разрезе халата показались пышные белые груди, похожие на спелые яблоки.
– Не двигайся, – произнес мужчина и приблизил лицо к обнажившемуся ароматному яблоку.
– Безумец, – прошептала она, обняв его голову. – Если больше не хочешь кушать, поставлю кофе.
Встала, пошла на кухню. Оставшись один, мужчина закурил. По-королевски. Выдыхая дым, наклонил голову назад, почти тут же заметив позади себя большой портрет мужчины, глядевшего на него со стены.
Хотя он видел этот портрет не первый раз, встал, будучи в хорошем настроении, и, стоя, некоторое время рассматривал его. «Лопух», – пронеслось в голове, пока выдыхал дым в сторону стены. Синеватые клубы дыма в один миг накрыли глядевшего из рамы, словно для того, чтобы не увидел, как его жена плавно вошла внутрь, положила поднос с кофе на стол и, обняв все еще стоящего мужчину, прошептала с умилением:
– О чем ты думаешь?
– Ты любила меня, а вышла за него...
– Теперь мне сказать: не драматизируй? – произнесла она и потянула его за рукав, приглашая садиться.
На телеэкране танцевали полуголые девушки. Ваге пил кофе, не отрывая глаз от телевизора. Женщина смотрела на него испытующе. Терпение лопнуло.
– Алло... забыл меня? – упрекнула она.
– О чем ты?.. Ты незаменима.
– Мне верить?
– Иди ко мне, – он протянул руку.
Женщина села ему на колени. Когда она закидывала ногу на ногу, обнажилось бедро – белое и тугое.
– Не хочу, чтобы кончилась эта ночь, – прошептала она  и поцеловала. Знакомый вкус помады вызывал головокружение. Мужчина положил руку на обнаженное бедро, чтобы удвоить удовольствие. Немного спустя рука пошла вверх, войдя под халат. Пальцы поймали шелковые трусики.
– Ы-ы... – произнесла она, перестав целоваться, – не балуйся.
– Больше не могу терпеть.
– Ой, ой, – произнесла она шаловливо и встала. Выключила телевизор: передачи уже завершились. Включила магнитофон.
– Не скучай. А я зайду в ванную.
Шарль пел о  богеме. Ветка опять терлась о стекло, издавая шорох. От этого шороха ожидаемое удовольствие превращалось в наслаждение. И он уже решил, что будет происходить чуть позже, в какой позе и как ангел будет вести его к вершине наслаждения.
Переместился на диван, погрузился в него, раскинув руки. Прикрыв глаза, слушал Шарля, с нетерпением ожидая появления ангела. «Жаль, что счастье дается человеку по щепотке, – подумал он в блаженстве. – Но нет, в противном случае человек сошел бы с ума».
Магнитофон замолк, Шарль переводил дыхание. Он раскрыл глаза, вздохнул с шумом. Наверное, сидел в неудобном положении: в желудке неожиданно кольнуло, затем почувствовал тяжесть. Отрыгнул и, кажется, полегчало. Почти в тот же миг дверь ванной открылась, и появилась ангел с до конца расстегнутым халатом. Едва желтоватый свет коснулся ее обнаженных частей, как улыбнулась: я готова. И халат сполз вниз. Как тут устоять?! Груди, не кормившие ребенка, упругие, готовые к тому, чтобы их тискали, напряженные от жажды этого, теснились под лифчиком. Свет ласкал гладкий живот и бедра, а влажный пушок под животом прилип к шелковым трусикам, напоминая розу за тюлевыми занавесками. В иной раз Ваге непременно встал бы на колени перед ангелом, осторожно опустил бы тюль, чтобы вкусить усладу розы, но беспокойство от испытаннной минуту назад боли не проходило, разрушая храм блаженства.
На миг ангел застыла в изумлении от безучастности возлюбленного.
– Хочешь помыться? Есть вода, – сказала и, подняв с пола халат, вошла в спальню.
Ваге обожал ее опрятность, в особенности перед тем, как лечь в постель. Виолетта была другой: она делала все ради блаженства, давала вкушать себя целиком, без остатка, и ночь становилась неповторимой, жизнь – сладкой...
От тепловатого воздуха ванной он снова испытал неприятное чувство. Казалось, не хватало кислорода. В один миг у него даже промелькнула мысль оставить все это и удалиться. Но нет. Потом не сможет взглянуть в глаза ангелу, больше не будет «потом»... Осмотрел в зеркале свое лицо, язык, хотя ничего в этом не смыслил. «Все нормально», – подумал он, скорее чтобы успокоить себя. Хмель почти уже прошла, оставив после себя пустоту.
Он тоже принял душ. Теплая вода была приятной, стало легче. Хотя все еще дышалось тяжело, однако он отогнал от себя неприятные мысли.
– Виолетта, – позвал он, выходя из ванной.
– Выключи свет.
Одежду он бросил на диван, оглянулся на стол, не стерпел: налил рюмку водки, скорее в надежде вернуть прежнее настроение. Поднял глаза вверх. «А ты охраняй нас», – пробормотал он и проглотил водку. Пока он выключал торшер, водка разлилась по всему телу, сметая последнюю кроху противного чувства.
Полулежа, Виолетта читала под лампой с абажуром.
– Мне казалось, что ждешь меня, – сказал Ваге, снимая трусы, для того, чтобы завоевать ее внимание.
– Пока ты согреваешься, я мерзну, – произнесла Виолетта иносказательно, отложила книгу. Между тем от ее взгляда не ускользнуло то, что всегда восхищало ее.
Ваге поднял край одеяла, чтобы войти в постель, однако свет ворвался внутрь чуть раньше, продемонстрировав высвобожденные из лифчика и ожидающие его груди с уже торчащими в предвкушении сладострастия сосочками, а также розу, освободившуюся от тюля.
– Хоть бы свет погасил, – прошептала ангел и сама же выключила.
В темноте огонь разгорался быстрее, становился костром, охватывая пламенем прошлое, настоящее, обыденные заботы, мир в целом. Ангел погружалась в нирвану в самом конце, когда огромный мужчина сжимался в комок, валился на нее своим обессилевшим, утомленным телом, уже беспомощно хватаясь  за ее ангельское тело, трясясь еще некоторое время, словно задыхающаяся рыба, и орошая розу... Это означало ее победу, очередную победу.
Потом незаметно наступал покой, бурю заменяла зыбь. В такие минуты она каждый раз спрашивала спросонья:
– Когда уйдешь?
– Останусь еще... – то есть зыбь была кажущейся, временной.
Однако сейчас мужчина повернулся на спину раньше времени. И никак не успокаивался. Дышал шумно, тяжело. Пару секунд спустя, он вдруг вскочил, сел на месте, застонав вместе с усилившейся одышкой.
– Что с тобой? – опешила Виолетта, раскрывшись.
– Сердце...
Еще ничего толком не понимая, она включила лампу.
От пота спина мужчины блестела.
– Ваге...
Ваге лишь застонал, жадно хватая ртом воздух.
– Что с тобой?.. Боже мой, – растерянная от неожиданности и явно перепуганная, Виолетта потрясла его за плечо. – Скажи, что мне делать?..
– В кармане моем... склянка... – и снова застонал.
Виолетта поспешила голышом на террасу. От растерянности даже не догадалась включить свет. В темноте она ворошила карманы брошенной на диван одежды, в спешке переворачивая несколько раз один и тот же карман и повторяя: «Куда запропастилась проклятая?» И не нашла то, что искала. От этого еще больше переполошилась. В таком состоянии вернулась в спальню:
– Нету... – непроизвольно произнесла она, глядя на лежавшего на подушке Ваге.
Остальное он не услышал. Для находящегося в припадке нитроглицерин был единственной нитью надежды, за которую он крепко цеплялся, лелея надежду спастись, ибо смерть была ужасно близка, а под ногами – пропасть. И теперь произнесенное без обиняков единственное слово было приговором, означало гибель. Он мучительно застонал и от ужаса смерти с мольбой посмотрел на Виолетту: сделай что-нибудь... А что ей делать, если дома ничего нет? По взгляду женщины он все понял и ахнул.
– Ничего, дорогой, сейчас все пройдет, – она села на край кровати, поправляя изголовье мужчины и утешая его.
– Не волнуйся... Слышишь? Поверь, сейчас пройдет...
– Нет, мне очень плохо, Виолетта... умираю... – слова выходили с трудом, поодиночке.
– Ваге, дорогой, не говори такие вещи, я боюсь.
Он, щупая поверхность одеяла, нашел ее руку, схватил. Его рука была холодной, и она стала лихорадочно растирать ее. Однако мужчина, который лучше понимал свое положение, прошептал:
– Оставь... вызови «Скорую помощь»...
– Сейчас, – женщина невольно встала, но тут же замешкалась и, то ли для того, чтобы выиграть время, то ли лишь сейчас почувствовала, что мерзнет, стала искать халат. Нашла, набросила на голое тело, решая за это время, как дальше быть. Вызывать «Скорую» было невозможно. Что завтра скажет соседям, людям, миру? Ведь в этом проклятом городке все друг друга знают. Она не сумела отвести свой взгляд от молящих глаз мужчины, однако произнесла:
– Ваге, дорогой, может, потерпишь еще немного? Поверь, цвет лица, пульс у тебя в порядке...
– Виолетта... – это были мольба, упрек, разочарование и еще много-много чего.
Женщина вышла на террасу, зажгла свет и стала ходить в растерянности взад и вперед, не спеша подойти к телефону. «Ведь пройдет», – едва сдерживая слезы, говорила она себе, ломая пальцы. Однако услышав его мучительный стон, подошла к телефону, сняла трубку и набрала 03.
– «Скорая помощь», – она услышала  сонный женский голос.
– Алло, «Скорая»? – произнесла она в ответ, комкая слова.
– Да, слушаю вас... алло... алло... ту-ту-ту... – в трубке словно стало биться сердце, и лишь сейчас Виолетта громко произнесла свой адрес. Потом неспешно положила трубку на место и, помедлив немного, вошла в спальню.
– Потерпи немного, дорогой, скоро приедут, – однако она отвела глаза от его застывшего взгляда.
– Эх!.. – застонал мужчина. Через миг он схватился правой рукой за грудь. То ли от боли, то ли от обмана или разочарования ему показалось, что вдруг на грудь ему положили раскаленное железо, сердце тут же сжалось, и мужчина с воплем резко оторвался от подушки, но не успел сесть – обессилев, обратно упал на место, охнул и остался неподвижным. Ангел, стоявшая перед ним, за это время поспешно удалилась, скрылась из глаз. Нет, это он плавно удалялся, а вместо ангела его две дочки бежали за ним, крича: «Папа, не уходи!» Однако он не отвечал. Дети постепенно отстали и растаяли во мгле. А мгла сгущалась и сгущалась, превратившись в мрак...
– Ваге, Ваге... – это не дети, а Виолетта звала его, трясла.
Тем временем он продолжал смотреть, не мигая глазами, с полураскрытым ртом, безучастный. Еще не осознав до конца произошедшего, она продолжала свое, непрерывно повторяя: «Ваге, Ваге, дорогой, ты слышишь меня?..»
От бессилия, тщетных усилий она все больше и больше впадала в панику, никак не могла осознать реальность. Даже положила голову мужчине на открытую грудь, задержала дыхание. В следующий миг она нервно откинула назад прядь волос и снова приложилась ухом к нему. У нее появилась надежда, внутри поднялась какая-то теплая волна, горло сжалось, и на глазах выступили слезы радости.
– Ваге, душа моя... Ваге, очнись... – повторяла она с мольбой в голосе, легонько шлепая его и лихорадочно потирая его холодеющие руки, ступни, не понимая, что чуть раньше она услышала всего лишь биенье собственного виска.
Однако немного спустя, то ли обессилев, то ли от того, что искра радости еще не успела потухнуть, она побежала на террасу, сняла трубку, набрала номер «Скорой помощи», но передумала и, не дожидаясь ответа, положила трубку обратно на место. Некоторое время ошалело ходила взад и вперед, затем открыла дверь террасы, вышла, чтобы позвать соседей на помощь.
Осенний холод и поздний час мрачной ночи снова сковали ее. С минуту она оглядывалась вокруг, как безумная: окна соседних домов были черные, кругом – давящая темнота.
Обратно попятилась домой, осторожно закрыла дверь и не знала, как поступать дальше.
– Господи, что это за испытание?..– невольно повторяла она. – Что мне теперь делать?.. Что делать?..
Вернулась в спальню. Мужчина по-прежнему смотрел в потолок немигающим взглядом. Лампа с абажуром не освещала его лицо целиком, часть находилась в тени, от чего вид его был отталкивающим, вызывал ужас. Тем более, что один глаз блестел под светом. Только сейчас Виолетта заметила все это, стала пятиться в ужасе и укусила себе кулак, чтобы не закричать. Она почти выбежала из комнаты, упала на диван, проклиная свою судьбу, свою жизнь, свою любовь, мир и все вокруг...
– За какие грехи, Господи, за какие грехи?.. – время от времени повторяла она, давя крик в горле. – Эх, Ваге, что ты натворил?
Потом вдруг вскочила, прислушалась. Она явственно услышала свое имя. Это был голос Ваге: «Виолетта!» Тут же побежала в спальню, вытирая глаза.
Ваге в той же позе смотрел в потолок. Виолетта застыла в дверях. Затем, застонав в отчаянии, схватилась за голову:
– Я схожу с ума.
И без того ее волосы были растрепаны, как у безумной.
– Ах, Господи, что творится?
Вернулась обратно на террасу. Положение казалось безвыходным. Одиночество, усугубляемое тем, что в соседней комнате находился труп мужчины, страх и чувство безнадежности лишили ее воли. Она не осознавала своих действий, мысли ее были беспорядочны, половинчаты. И смотря сейчас на неубранный стол, стул, на котором пару часов назад сидел Ваге, и все было нирваной, похоже на сказку, она едва не теряла рассудок: реальное и нереальное перемешались...
Женщина рухнула на пол, зарыдала:
– Хоть бы не пришел... Если уж должно было случиться, пусть бы случилось у него дома.
Последняя мысль отрезвила ее. Странный холод прошел по телу. В следующий миг мозг ее снова затуманится... Однако она встала, подошла к столу, взяла наполовину выпитую бутылку и поднесла к губам. Глотнула и чуть было не задохнулась. Закашляла вдоволь. Теперь опешила от своего действия. Но еще больше растерялась, когда взгляд остановился на висевшей на стене картине. Словно сделала открытие для себя. Про мужа вовсе забыла. Забыла? Смотрела пристально. Внимание невольно сосредоточилось на глазах: не блестели. Взамен эти глаза навели ее на другую мысль. Тем более, что стоящие на телевизоре часы три раза прозвенели. И Виолетта, которая до этого была одинока, покинута, напугана до безумства и отчаявшаяся, сначала ужаснулась от звука, напоминающего марш смерти, и лишь потом почувствовала, что внутри у нее что-то происходит, что какая-то неведомая сила собирает, подобно магниту, осколки всего того, что до этого было разрушено внутри нее.
Немного спустя она собрала брошенную на диван одежду и вошла в спальню. Сбросила с Ваге одеяло. Сбросила, а сама застыла у стены. Испугалась. Думала, что когда она будет стягивать одеяло, он непременно шевельнется, и так как не шевельнулся, Виолетта онемела. Совершенно голый, мужчина безразлично смотрел в потолок... Взгляд его был убийственен, и Виолетта вот-вот должна была снова лишиться воли, даже выпитая водка не помогала. Она робко подошла, протянув руку вперед. Вначале коснулась пальцами его волос, лишь потом осмелилась опустить руку и закрыть глаза. Навсегда. И опустилась необъяснимая легкость. В первую очередь на него. Казалось, Ваге до этого мучился и лишь сейчас, закрыв глаза, успокоился. Он был похож на спящего. Нет, спал. Виолетта даже осмелилась наклониться и прикоснуться губами к его полураскрытому рту. А выпрямляясь, испытала горько-жалостное чувство к лежащему перед ней телу. Закинула волосы за уши и приступила к делу. Но что это такое – опять растерялась? Стала метаться из стороны в сторону. Нет, нашла. Лежали на полу. Трусы Ваге. Стала надевать. Впервые в жизни одевала мужчину. Пыталась определить, где зад трусов, где перед. И впервые видела его наготу вот так, под светом. Взгляд невольно приковался к дубу, сваленному ураганом. Поцеловала. Это было почтение, признание, прощание. Натянула трусы.
Она не представляла себе, что будет так мучиться, что придется непрерывно переворачивать труп с боку на бок, сажать. И, пока надевала один предмет одежды, вся покрывалась потом. Казалось, что всему этому не будет конца. В один миг  даже рассердилась, почему он надел именно эту одежду. Наконец очередь дошла и до пиджака. Она уже вдела одну руку в рукав, возилась с другой, когда что-то грохнуло на пол. Оставив труп лежать на боку, стала искать упавший предмет. Нашла, подняла и... пальцы судорожно сжались, стискивая пузырек с нитроглицерином. Мгновенно проснулась какая-то неизъяснимая боль. Она вторглась, разрушив все, полоснула съежившееся сердце, стиснула, стала давить и давить. И водка была бессильна. И Виолетта обомлела, стала прежней, теперь уже с грузом на своей совести – смертью любимого мужчины. И, как раненая самка, она бросила с мучительной болью в сторону стены пузырек – в лицо кому-то невидимому. Тысяча осколков разбившегося пузырька разлетелись вместе с таблетками по всей комнате. А она с болезненным стоном рухнула на пол, положила голову на кровать, как приговоренная к смерти перед казнью.
– Забери сразу мою душу... не мучай... – это был не плач, а вой.
До слуха доносился последний разочарованный стон Ваге, и как удары молота: «Эх, Виолетта!»
– Господи, Господи, что я натворила?.. Скотина я, скотина... Ваге, миленький, Ваге... Забери мою душу, Боже, прошу тебя... Ваге, Ваге!.. Ваге, прости меня, если можешь...
А Ваге, казалось, спал на боку, не успев надеть один рукав пиджака. Вой постепенно превратился в скулеж, ослабел, погас. Лишь глухое нытье порой слышалось в мертвой тишине. Некоторое время спустя и оно прекратилось, и теперь явственно слышался монотонный стук часов: тик-так. Часы не выдержали и вновь заиграли то, что умели. Четыре раза. И снова как марш смерти. От этого марша стон Виолетты возобновился. Она оторвала голову от матраса. Матрас был мокрый. Вытерла сопли о подол халата. Поднялась. Она была похожа на побитую собаку. Голова трещала. Увидев Ваге, лежащего на боку, она вернулась к действительности, хотя, когда открыла глаза, в один миг показалось... Натянула и другой рукав пиджака, затем – дождевик. Ничего не забыла? Нет. Даже ремень был на месте. Подошла к шкафу и сняла халат. Надела трусы и бюстгалтер. Нашла в шкафу джинсовые брюки, спортивные полуботинки, связанный ею свитер. Одевшись, как положено, бережно собрала волосы на затылке, скрепила заколкой.
Сперва опустила с кровати ноги Ваге, затем, взяв его за подмышки, потащила на террасу. Уложила на пол, принесла туфли, надела. Выключила свет на террасе и в темноте по возможности беззвучно открыла дверь. Шлепанец мужа  она сунула под настежь распахнутую дверь, чтобы она не закрывалась, и потащила труп наружу, в сени. Опустила труп, положила шлепанец на место, бесшумно закрыла дверь.
Усталый ветер давно заснул. Окна соседних домов по-прежнему были темные. Кругом стояла тишина. Воздух был тепловатый, моросило.
Теперь Виолетта не знала, как поступить дальше. Она должна была спуститься по четырем деревянным лестницам. Тащить не могла – стук ног выдал бы. Оставалось взвалить труп на спину, а для этого прежде всего нужно было поднять его. С большим трудом сумела  поставить его на ноги, прислонив к стене, сама нагнулась... Ваге свалился ей на спину, чуть не задавил. И таща его как мешок, сдавленная, кусая губы, чтобы не издавать звуков, она кое-как осилила четыре ступеньки, медленно и бесшумно. Дальше не могла. Вот-вот должна была рухнуть, колени дрожали от тяжести груза, сердце трепетало, как воробей. Про себя даже удивилась, что прежде никогда не чувствовала на себе этой тяжести. Хотела опустить груз, но не сделала этого, так как потом была бы вынуждена тащить его, что было невозможно. Ветер сделал свое разрушительное дело: по всей аллее лежали сухие листья. А до ворот было пятьдесят-шестьдесят шагов. Вынужденно прислонила труп к стене террасы, сама оставаясь под грузом, уперев руки в бока. Так было легче и можно было отдышаться. Где-то закукарекал петух. Это заставило Виолетту оторваться вместе с грузом от стены, хотя ей хотелось еще немного отдохнуть.
Несмотря на то, что опавшие листья были еще влажными, они предательски шелестели. Тем более, что ноги мужчины упорно терлись о землю, невзирая на все старания Виолетты. До того, как добраться до ворот, она еще раз прислонилась  вместе со своей ношей к забору. От дыхания Виолетты шел пар. Женщина покрылась потом. Щекоча, большая капля пота потекла от шеи вниз, под бюстгалтер, задев на своем пути крест, висящий на цепочке. В один миг Виолетта даже пожалела о том, что надела свитер.
Минуту спустя раздался еще один  петушиный крик. Надо было спешить. Листва шелестела под ногами, но черт с ней – иного выбора не было. Лишь дойдя до ворот, она освободилась от ноши, прислонив к стене. Сама же рухнула рядом, тяжело дыша и ловя языком капли пота с тем, чтобы намочить рот. Минуту спустя поднялась, осторожно открыла железную дверь, которая заскрипела, наверное, от того, что отсырела.
Виолетта скользнула вниз, как тень, притихла под стеной, всматриваясь в переулок сверху вниз. Не было никакого движения. Так же осторожно вернулась назад, опустилась на колени за воротами, рядом с «сидящим» за  забором Ваге, обняла, прижав голову к груди.
– Прости меня... – глухо застонала она, ласково вытерла ладонью его холодное, влажное лицо.
Уже стало накрапывать. Взяв его за подмышки, потащила за ворота.
Больше не было сил брать на спину, нужно было энергичнее двигаться: свет от ближайшего фонарного столба распростерся почти до ворот. Но, черт возьми, именно здесь, при вынесении из ворот, левый ботинок Ваге зацепился за железо и вышел из ноги. Она положила его и едва надела ботинок, как неожиданно в мертвой тишине послышались приближающиеся шаги. Драхк, драхк, драхк... – раздавалось в каменистом переулке... Она ужаснулась. Готова была упасть в обморок, а спрятаться, возвращаться обратно не было времени. «Господи, помоги мне», – в отчаянии взмолилась стоящая на коленях женщина, в то время как уже вырисовывались контуры незнакомца и вот-вот он должен был показаться. Однако тот остановился у предыдущего фонарного столба и стал мочиться на столб. И еще он не закончил свое дело, как свет неожиданно погас, разом скрыв переулок в темноте. Послышался сильный мат: видно, мужчина был пьян. Он приближался, застегивая  пуговицы на ширинке. Сравнялся, ворча что-то. Прошел в пяти-шести метрах, и скоро шум его удаляющихся шагов смолк.
От произошедшего силы Виолетты удвоились, она продолжила свой тяжелый труд. В переулке, на месте пересечения с улицей, она вновь опустила труп, выглянула с краю стены: вокруг была непроглядная тьма, ни звука. Сама не знала, почему потащила труп влево, вверх по улице, наверное, потому, что другая, обычно более оживленная улица, была ближе к ней. И когда порядком отошли от переулка, она усадила Ваге, прислонив его плечом к стене. «Прости меня», – снова пробормотала она, однако дождь уже усиливался, и она поспешно удалилась, бесшумно и на удивление легко дойдя до ворот. Без скрипа закрыла дверь, задвинув засов.
Опавшая листва уже не хрустела. Она быстро добралась до дома, но... не вошла внутрь. Прямо на лестнице ноги ее неожиданно подогнулись, она медленно села, опустила голову на перила... и заныла.
Нет, это было не нытье – так скулит оставшаяся без хозяина собака...