Элегия для трубы

                В память о друзьях детства – Роберте, Генрике, Лорике, Валерике

Часто пытаюсь понять, был ли необходим миру конкретный человек, к примеру, я и мое рождение в мало кому известном городе Каджаран, а не в центре мира – Париже или в Риме, сейчас, а не, скажем, в 1754 году? Если да, то почему формулу жизни я нашел поздно?.. Между тем вначале казалось, что для того, чтобы прожить жизнь, нужно просто жить, что формулы как таковой нет, тем более, что все шло хорошо...
А нас было четверо. Первым из нас расстался с юношеством Греник: после окончания десяти классов женился на однокласснице Ануш. Семья Греника была большой, мать болела. Ануш облегчала бремя. До того, как он женился и стал выходить летними вечерами гулять под руку с новобрачной на улицу, мы били баклуши до вечера под обращенной к солнцу стеной клуба. В Каджаране только и было, что кино. Кино было нашей юностью. В кино мы созревали. В кино и проходила наша жизнь. Скука маленького города съедала нас систематически,  безболезненно и незаметно для нас – шестнадцатилетних бычков. В маленьком городе ты или есть, или тебя нет. Здесь все знают друг друга. А каждая девушка – на счету. И все знают друг о друге все. Кто с кем общается, кто где назначает свидание, кто рядом с кем сидит в кино. Хотя многие рассаживались, когда в зале гас свет и начинался фильм. И к окончанию фильма их уже невозможно было  найти рядом с девушкой. Им казалось, что все происходило тайно, и никто их не заметил. Гулять же с девушкой по улице у всех на глазах могли лишь вернувшиеся из армии и обручившиеся парни.
Значит, нам оставалось скучать и по прохладным летним вечерам подниматься и спускаться с товарищами по единственной улице города. Из аккуратно разрезанной пачки мы кушали сухой кисель, воображая на глазах у девушек, будто наслаждаемся ереванским мороженым. Потом же, спустя полчаса, мы тайком прилипали ртами к  фонтанчику... Мы еще ничего, Кромвеля было жалко. Мало того, что его звали Кромвелем, к тому же он был долговязым, на лице же – лишь нос да сотни гнойных прыщей, каждая размером с чечевицу. Врач сказал, что пройдет, как начнет вести половую жизнь. Однако, Кромвель не мог ни жениться, ни... Никто не заглядывался на него. Это мы терпели гнойные прыщи – Кромвель был нашим другом, хотя, по правде говоря, не упускали повода для того, чтобы подшутить над ним. А он делал все, чтобы найти себе подругу, готов был на всякие жертвы ради своих гнойных прыщей.
Случилось так, что он приударил даже за дочерью дворника Энвера – Таминой. Кромвель думал, что она (азербайджанка, да и лицом не вышла) согласится. Молодые люди даже в кино боялись сесть рядом с азербайджанкой. А Кромвель и в кино повел несколько раз. Да что там повел: он покупал два билета, один тайком отдавал ей. Входили в зал раздельно. И лишь после начала фильма Кромвель, подобно призраку, оказывался рядом с ней.
Кромвель хотел одновременно войти в сады Семирамиды и остаться рядом со святыми. Мы же, говорю, были бычками, хотя Кромвель был нашим другом, однако его душевные переживания были чужды нам. И потому в самый разгар фильма, подражая контролеру Гарнику, который любил окликать, стоя возле дверей: «Такой-то такой-то, выходи, тебя ждут», один из нас неожиданно кричал в полной тишине зала:
–Арутюнян Кромвель!..
Другой из нас миг спустя вторил:
–Твоему отцу штаны понадобились.
И зал, забыв о фильме, взрывался хохотом, начинался галдеж. Гарник заставлял включить свет, чтобы выгнать дразнивших его. И включение света становилось для Кромвеля вторым ударом. В залитом светом зале взгляды всех тут же начинали искать того, длинный рост которого в это время вчетверо укорачивался, сжимался под сиденьем, как пружина... Однако некоторое время спустя Кромвель снова мирился с нами: ведь мы мирились с его гнойными прыщами.
Помимо кино, праздность уходящей нашей юности мы часто приправляли ароматом шашлычной Зарзанда. Если в этот день фильм не нравился нам, а погода не позволяла идти взад и вперед по единственной улице, кушая кисель, мы обязательно подавались в шашлычную Зарзанда. Вопрос денег решали просто. Наш друг Никол был королем. Когда у нас не хватало денег, он всегда приносил из дому. Не крал, просто знал, где лежат деньги, молча брал. Столько, сколько было. Родители, конечно, знали об этом, но всегда прощали Никола – он был единственным у них и инвалидом, хромал на две ноги: в детстве упал со стены, окружающей детский сад, и теперь при ходьбе качался вправо и влево, подобно маятнику. А самое главное – он был приемным ребенком. До слуха Никола довели, что он из детского дома и опекавшие его – вовсе не родные ему. Потому он был зол на весь мир и со зла тащил из дому деньги, словно мстил содержащим его. А мы на эти деньги пировали в колонии Зарзанда.
Находящийся на окраине города квартал и сейчас называется колонией по причине располагавшейся здесь годы назад исправительно-трудовой колонии. В то время мы, мальчишки, были знакомы со многими из арестантов, покупали им на их деньги дешевые сигареты «Аврора» и чай, они же дарили нам смастеренные ими эбонитовые кресты и амулеты. Были у нас знакомые и в военном отряде, охраняющем колонию. К ним мы шли в субботние вечера – в дни, когда показывали кино для отряда. Чтобы не быть замеченными и дежурный офицер не выгнал нас из зала, мы садились прямо на пол перед первым рядом, между ног солдат. И в ходе всего фильма дышали запах кирзовых сапог и портянок, вылупив глаза на Чапаева, военный корабль «Потемкин»... Сейчас на месте колонии были пятиэтажные жилые дома, а вместо солдатского клуба – шашлычная Зарзанда, где мы сидели до полуночи, до тех пор, пока Зарзанд по-дружески, хотя нам в отцы годился, произносил:
– Ребята, хочу потихоньку собираться...
Пока он потихоньку «собирался», мы, шестнадцатилетние бычки, познавшие, на наш взгляд, смысл жизни, в прекрасном расположении духа отдавали себя полуночной прохладе. И казалось, что мы – хозяева жизни, и от этой мысли жизнь становилась сказкой, а жить – удовольствием. Время останавливалось для нас в настоящем. И от желания насладиться моментом сполна наше настоящее наполнялось самыми несуразными глупостями...
Я не сказал, что колония была изолированным участком, от города ее отделял пустынный километровый отрезок, и эта территория по ночам в основном пребывала в темноте. Однако нам не составляло труда оседлать одного-двух ослов, ищущих пропитание в ближайших мусорных баках. И в город мы входили на ослах. Потом в качестве «платы» надевали ослам на копыта пустые банки из-под сгущенного молока и гнали их по улице Ленина. И сами же потешались издалека. Представьте себе: полночь, пустынная улица, треск и звон жестяных банок. Этот шум отдавался эхом по всей улице, троекратно усиливаясь. Осел ослом, но для того, чтобы высвободить свои ноги и прекратить шум, он ускорял шаги – вместе с этим шум еще больше усиливался. И ругань вышедшего на балкон полусонного человека смешивался с треском и звоном, наполнявшими улицу; домашняя туфля другого мужчины с разгулявшимися нервами или иной попавший под руку предмет летели с пятого этажа...
Так мы транжирили свою юность, но так как  случайность также имеет свою закономерность, то однажды непременно должна была случиться беда. Просто наступила осенняя мглистая ночь, в которую дождь не был дождем, а садящейся на тебя водной пылью. Не знаю, то ли мы поздно заметили ее, пребывая в очередной раз в мире блаженства, то ли эта женщина в самом деле вдруг выросла перед нашим носом? В темноте невозможно было разобрать ее лица. Вместо женщины мы видели лишь колеблющиеся контуры бочки, и когда она заговорила, я понял, что в эту ночь мир принадлежит не только нам, но и ей, и она считала себя королевой. Женщина произнесла:
– Ребята, родные мои, курева не найдется?
Выученного Кромвелем в школе хватило бы лишь на «здравствуй», «до свидания», «я тебя люблю», потому он и наклонил шею, подобно жирафу, в сторону моего уха:
  – Что говорит?
– Папиросу просит, – ответил я.
– Бо...
Пока Кромвель произносил тягуче что-то многозначительное, я дал женщине «Аринберд» и приблизил зажигалку. Только сейчас заметил, что она в летах. Волосы ее были собраны под косынкой, завязанной на шее. На ней был ватник. Она не была местной – работать в Каджаранском комбинате приезжали из различных концов страны Советов. Женщина с большим удовольствием втянула в себя дым и приступила к разговору.
Когда это двое пьяных понимали друг друга, чтобы мы четверо понимали? Но это было особое удовольствие – болтать с пьяной женщиной, тем более, что мы впервые в жизни видели пьяную женщину, и наше удовольствие засасывало нас, подобно болоту. Ведь эта стерва очень развязно вела себя, невообразимо развязно в нашем понимании. Говоря, она шаталась, шатаясь, бросалась в объятья кому-либо из нас. Когда упала Кромвелю в объятья, застыла. Кромвель подержал ее в своих объятьях. Потом, так как она сама того хотела, мы взялись проводить ее до дома. Она была вдвое пьянее нас. Я не мог понять, что сделало нас столь покорными, послушными, хотя мы воображали себя хозяевами. Одним словом, повернули назад и вскоре достигли колонии, указанного ею здания.
По правде говоря, если бы это зависело от меня, здесь мы и распрощались бы. В незнакомом, загадочном, вызывающем оцепенение удовольствии был и отрезвляющий холод. Однако я не мог возвращаться один, а ребята, очарованные ею, забыли обо всем на свете, меня и себя.
Пока мы поднимались на пятый этаж, я умолял делать это тихо: если кто-либо увидит нас, то нам – хана. А королеве все было нипочем: то и дело заливалась смехом. И еще как хохотала паскуда! От ее хохота в полутьме подъезда все волновалось, и некая теплая, цепенящая струя распространялась по всему телу, концентрируясь в штанах. Ее смех воспринимался как приглашение в рай – кушать яблоко... Мы же, повторяю, были бычками, не видевшими луга, тоскующими по лугу... Перед дверью квартиры она долго шарила в карманах, ругая ключ, который, в конце концов, оказался за пазухой, вероятно, под лифчиком. Кроме меня никто не был способен просунуть ключ в замочную щель, потому дверь открыл я, чтобы тут же войти внутрь, дабы никто не увидел нас на лестничной площадке. Женщина на удивление быстро нашла выключатель. Включила свет. Это была однокомнатная квартира с обстановкой, характерной для одиночки.
– Наконец я дома! – воскликнула она в блаженстве и лишь сейчас, видя нас под светом, задумалась на миг. – Вы кто такие?.. А-а... понимаю... Благодарю вас за то, что провели... А сейчас надо идти домой... Вы славные мальчики, – она стала смеяться. – Вы, в самом деле, много постарались для меня... Спасибо, что проводили... А сейчас, сынки мои, шагом марш, вам уже спать пора... Слышите? Шагом марш! Не то, знаете ведь, что сделаю? – и она с напускной строгостью пригрозила пальцем. – Милицию позову...
Ее последние слова снова заставили Кромвеля наклонился к моему уху:
– Что говорит?
– Говорит, убирайтесь, уходите.
– Бо...
А женщина все еще говорила сама с собой. Уже сняла косынку. Разговаривая, расстегнула пуговицы сорочки. Потом, забыв о нашем присутствии или не ставя нас ни во что, сняла сорочку, сама с трудом держась на ногах, и как  ни пыталась накинуть сорочку на спинку стула, один рукав ее все равно коснулся пола. Однако это уже не имело значения: женщина упала навзничь на кровать. Распласталась. Ей было плевать, что подол вздернулся, обнажив бедра... Так близко видели впервые. А на ней было дешевое спортивное трико, швы которого, казалось, вот-вот лопнут из-за мясистых бедер.
Некоторое время женщина ворчала с закрытыми глазами что-то нелепое, потом это превратилось в бормотание, и вскоре она умолкла. Лишь пышные груди равномерно поднимались и опускались, словно шатающиеся во время землетрясения холмы. И лишь это свидетельствовало о том, что лежащая на кровати – не труп. Землетрясение происходило внутри нас, мы были огорошены  и не знали, как поступить. Никол, который до этого по-хозяйски прошелся по всем углам квартиры, зашел в туалет.
А Кромвель... Первым Кромвель осмелился прикоснуться к обнажившейся ноге женщины, положив руку выше колена. Реакции не последовало. Это было то, что надо. Рука Кромвеля воровато пошла вверх, чем дальше, тем смелее и смелее... Я подошел, схватил его за рукав:
– Не перебарщивай.
Он оглянулся на меня, держа руку между ее бедрами. По его взгляду я понял, что Кромвеля не удержать, но я снова запротестовал:
– Дверь открыта, если кто-то войдет, то нам – хана.
Кромвель пошел закрывать дверь, я – за ним, и уже в коридоре снова пристал к нему:
– Понимаешь, как потом  все может обернуться?
– Не трусь, ничего не будет... Такой шанс выпадает раз в тысячу лет.
– Но можем вляпаться в беду.
Он взял меня за плечи и посмотрел в упор:
– Скажи, ты друг мне?
Я  кивнул.
– В таком случае – не каркай. Подожди минут десять у двери. Потом ты сделаешь, если есть желание.
По правде говоря, и я был не против вкусить райского яблока, но хоть бы комната была темной – представил бы кого-нибудь из нравившихся мне девушек и не заметил бы, что лежащая на кровати была возраста моей матери...
Пока мы с Кромвелем переговаривались, кровать неожиданно заскрипела. Вместо двери в комнату висел занавес, завязанный в пучок с двух сторон. И в разрезе занавесей мы увидели раздвинутые ноги, белые, толстые, мясистые, со складками, а между ними красовалась обнаженная качающаяся задница Никола – от этого и скрипела кровать. Вид был необычный, отталкивающий. От увиденного  у меня исчезло всякое желание. Сидя на стульчике на кухне, я понял, что не могу кушать объедки с чужой тарелки. Я или должен быть первым, или – вне очереди. А Кромвель не был похож на самого себя.
– Всюду суется вперед, – фыркнул он в адрес Никола. В его голосе был смертельный яд.
Пока кровать скрипела, он яростно ходил взад и вперед из кухни в коридор. Порой останавливался перед занавесью, устремляя взгляд на скрипевшую кровать. И, возвращаясь в кухню, каждый раз фыркал:
– Не понимаю, почему он не кончает...
И снова шел к занавеси.
В один момент он вернулся, но теперь сел на стульчик с искаженным пустым взглядом. Спустя пару секунд в коридоре появился Никол, застегивая ширинку. Его лицо сияло от счастья. А Кромвель был похож на сигарету, которая выгорела сама по себе.
– Оказывается, чистить дымоходы – бесподобная вещь, – произнес Никол в блаженстве. – Если и вы хотите, поторопитесь. Не будем же сидеть здесь до утра.
Не было надобности говорить об этом Кромвелю, он уже исчез за занавесью. Однако спустя пару секунд вернулся. Описать словами вид Кромвеля было невозможно, также как и то, что творилось у него внутри. Это, пожалуй, была единственная реальная возможность в его жизни освободиться от прыщей, рассыпавшихся по всему лицу. И теперь он не был в состоянии использовать «шанс, предоставляющийся раз в тысячу лет». Кромвель был в полном отчаянии. Он набросился на Никола:
– Во всем ты виноват, шакал.
– Это ты мне?! Да я тебе шею сверну.
И когда они вот-вот должны были схватиться в прихожей, подобно петухам, я встал между ними:
– Хватит, из-за вас и я вляпаюсь в беду.
– Разве не видишь? Он хочет из меня крайнего сделать, – сердито произнес Никол, вошел в кухню, сел на стульчик, где до этого сидел Кромвель.
– Хиппи, как мне быть? – присмирев, Кромвель обратился ко мне.
«Хиппи» было моим прозвищем – за мои длинные волосы. Я был Хиппи, но не врачом: что я мог посоветовать, когда то, что должно было разбудить находящуюся в обморочном состоянии овчарку Кромвеля, было распластано на кровати и обнажено до пупка.
Кромвель снова исчез за занавесью.
Все еще не остыв, Никол, сидя в кухне, курил, встряхивая пепел на грязную посуду, громоздившуюся на столе.
– Так и скажи, что не стоит, – произнес он громко, – а то нашел причину...
– Закрой пасть, – ответил появившийся в коридоре Кромвель и снова проскользнул за занавесь.
Я еле удержал Никола, тут же вскочившего с места.
– Никол, как брат, не перебарщивайте. Забываете, где мы находимся.
– Короче, Хиппи, через десять минут уходим. Не будем же сидеть здесь до утра, – Никол сказал это больше для Кромвеля. И Кромвель, наверняка, услышал.
То, что лежало обнаженным перед глазами Кромвеля, смущало, а не вдохновляло Кромвеля. Наверное, поэтому он стал расстегивать пуговицы сорочки женщины. Он надеялся найти здесь вакхический эликсир. Однако вместо ожидаемых грудей обнаружил сморшившиеся соски и тряпки в лифчике. Черт знает, для чего ей нужны были эти тряпки. Для того, чтобы держать в стоячем положении груди, чтобы привлечь клиента, или же использовать в нужный момент?
Никол постучал указательным пальцем в стену кухни, прямо над своей головой. Сделал он это демонстративно. Он вел себя как циник и от этого чувствовал себя хорошо. Он испытывал свое мужество. Издевательство же над Кромвелем доставляло ему удовольствие. Поэтому он не назвал имени Кромвеля, а просто произнес, стуча в стену:
– Слышь, если не получается, скажи. Я готов вместо тебя еще раз.
Однако на этот раз ответа не последовало. Но Никол не собирался отступать, он стал атаковать с другой стороны:
– Осталось пять минут... Хиппи, через пять минут уходим.
Кромвель и без того понимал, что время поджимает и торопился. Естественно, в спешке вместо того, чтобы сконцентрироваться, он запутывался, терялся, тем более зная, что в кухне считают его время...
Кромвель вышел из-за занавеси.
– Я остаюсь, – произнес он холодно, решительно.
Мы опешили.
– Ты что дурак? – сказал я.
– Я остаюсь, – Кромвель был непоколебим.
– Если ты всю жизнь останешься здесь, все равно, ничего у тебя не получится, – это был Никол, черт побери! Словно бес вселился в него, потому что произнесенное им свершалось.
Женщина, которая до этого лежала, как бревно, вдруг зашевелилась, открыла глаза и хотела встать, но смогла лишь сесть, и тут ее вырвало – она испачкала себя и постель. Потом, не поняв, что происходит, охнула и в бессилии повалилась на бок. Ноги ее остались свешенными с кровати.
– Финита ля комедиа, – произнес Никол на манер актера итальянского кино, сурово, бездушно. – Я же говорил, что ничего у тебя не получится.
Тут же перед моим носом что-то пронеслось, и Никол трахнулся спиной о дверь туалета, дверь распахнулась, и он рухнул внутрь, слившись с шумом переворачивающихся ведер и тазиков.
– Проститутки! – взревел Кромвель. – Вы – проститутки!..
И, захлопываясь, входная дверь квартиры едва не вылетела из рамы. Парадная загрохотала в ночной тишине.
Никол вышел из туалета с опухшей и отвисшей нижней губой. Он выплюнул на пол кровь. Фыркнул. Слов его трудно было разобрать, но смысл был понятен. Это была непечатная брань. К счастью, когда мы удирали из квартиры, в подъезде царило безразличное молчание.
От тумана исходила водная пыль. Мы шли в ночной тишине, всматриваясь в улицы и дворы выстроившихся в ряд домов. Кромвеля не было. И от того, что Кромвеля не было, бешенство Никола усиливалось. Он выкрикивал в пустынной улице непечатные матерные слова.
– Я с него кожу сдеру. Еще не родился тот, кто поднял бы руку на Никола, – периодически фыркал он, подобно паровозу, и приправлял это новой чередой бранных слов.
Он был прав: без него в городе почти не было драк. И от избиения людей он непременно получал высшее наслаждение. А сейчас рассекли его губу, к тому же, это сделал Кромвель, с которым, можно сказать, дружил лишь для того, чтобы подтрунивать над ним.
Он опьянел от ярости, и чем дальше, тем больше становился невыносимым и необузданным. Пару раз даже попытался выместить свою злость на мне. Я не дал повода для этого. Я хорошо знал Никола. Он был шизиком. Связаться с ним, тем более, сейчас, означало добровольно впутаться в историю. В глубине души я всегда жалел его за уродливую походку, за его судьбу. Думал, пусть выскажется, успокоится. Идя с ним рядом, я выдерживал определенное расстояние, чтобы, оборачиваясь ко мне, он не задел меня плечом и не вспылил. В иных обстоятельствах это было бы нормально, но сейчас он приставал:
– Сторонишься меня?.. Моя походка тебе не нравится?..
– Разве я говорил это?
– Не говорил, но подумал... Вы считате себя избранными, – он в первую очередь имел в виду Кромвеля. – Все у вас как надо: отец, мать... Раньше очки не носил, сейчас же носишь, чтобы понравиться девкам. Разве не так?
Затем он прошипел:
– А девки-то знают, что я – единственный мужчина среди вас... Олухи! Гады!..
Это был другой Никол, суровый, заклятый враг. Холод осенней ночи не остужал его. И пока мы шли, он не прерывал свой диалог, сочиняя по ходу новые бранные слова. Я уже говорил, что старался не обращать внимания на его надоедливые речи, но хотя молчал, внутри у меня все разрывалось от волнения. Я и  не допускал, что Кромвель мог устроить нам засаду. Мне наивно думалось, что он сообразит пару дней не показываться, пока уляжется буря, как обычно он делал это после того, как мы играли с ним очередную шутку.
Но... Но я же говорю, что бес попутал Никола. Угадав мои мысли, он неожиданно схватил меня за ворот:
– Ты пойдешь со мной.
– Куда? – не понял я.
– Домой... Вытащу на улицу в чем будет, – сказал он.
– Сейчас?
– Да, сейчас.
– Можешь это и завтра сделать.
– Нет, сегодня и сейчас!
– Сейчас поздно, я не пойду.
– Пойдешь. Ты должен увидеть, как я ему шкуру спущу.
– Зачем? А дальше что?
– Чтобы убедился, что еще не родился тот, кто ударил бы Никола... Понял?.. Кроме того старого хрыча, – и он поднял указательный палец вверх, воткнул в туман, осыпав все кругом матом.
– А наша дружба?
– Заткнись, – закричал он мне в лицо, затем отпустил мой воротник. – Я одинок... одинок... в этом большом мире, – и пошла новая брань. – Представляю, с каким удовольствием травила бы меня свора твоих избранных, если бы была на то возможность... Сучий мир...
Мы уже преодолели достаточное расстояние и почти уже оставили позади колонию – проходили мимо шашлычной Зарзанда, дежурный свет в большом окне которой напоминал гноящийся глаз, когда из-за стены неожиданно прыгнула на нас чья-то тень. В этот миг я услышал полный боли крик Никола, и голова моя треснула от глухого стука. Мне показалось, что от удара ломом моя голова раскололась, как гранат, и из образовавшейся щели вылетели зерна граната – тысячи звезд, потянув меня за собой... Спустя миг звезды рассеялись по всему небу, а я никак не мог дойти до места. Все кругом накрылось молочной мглой, я скользил в этой мгле к небу, но мгла не кончалась... И, поразительное дело, как только показалось, что вот-вот доберусь до звезд, оставив мглу под собой, слух мой уловил доносящийся издалека звук: это выстрелил самодельный пистолет Никола, из которого я сам несколько раз стрелял по бродячим собакам. Пистолетный выстрел низверг меня с небес... Первое, что я почувствовал, открыв глаза, были невыносимая боль в области затылка и тошнота. Остальное пребывало в тумане. Тем более, что очков на моем носу не оказалось. Вдруг я вспомнил о Николе. Сейчас его не было. Я был один на ночной улице, где от тумана исходила водная пыль. Я стал щупать кругом в надежде найти свои очки. И неожиданно моя рука наткнулась на... Кто-то, скорчившись, лежал на боку, держа руки на животе. Это был Кромвель. Я, спустившийся с небес, не совсем воспринимал окружающее, тем более – свершившееся. Поэтому не чувствовал ни ужаса от случившегося, ни тем более сострадания к Кромвелю, который, держась одной рукой за живот, другой повис на моем рукаве и молил о чем-то. Однако, выходя из его горла, слова превращались в странный сип. И в этот миг я не был в состоянии понять, что вместе с умирающим в эту осеннюю туманную ночь Кромвелем умирает и моя юность – несчастная, лишенная будущего.
Между тем стоило искать смысл в том, что свою юность я начинал с колонии и завершаю в колонии. Кто знает, может, было возможно обойти этот осенний день, чтобы Кромвель остался жив. А может, засевшая в засаду беда годами терпеливо ждала именно этой осенней ночи? Не знаю. В любом случае мы сами избрали путь, на который село это чудовище. Но мы были бычками, не знающими о ловушках жизни, и нам казалось, что мы живем, в то время как шли к гибели, и не было кого-либо, кто остановил бы нас...
Я говорю, что в тот миг не понимал ничего не только в свершившемся, но и в самом себе. Вместо того, чтобы предпринять что-нибудь для спасения Кромвеля, который сипел все слабее и слабее, после больших пауз, в моей голове, принявшей удар лома, продолжала звенеть одна и та же мысль: Никол сбежал. Но я никак не мог определиться, в какую сторону бежать мне, и продолжал стоять на коленях на мокром асфальте, пребывая в этом мире и одновременно – непричастный к миру.
Именно в этот миг, хотя и без очков, я заметил в тумане движущуюся черную точку. Она шла навстречу. Кто это? Никол? Немного спустя стали обозначаться контуры. Шел соразмерными шагами, которые четко слышались в ночной тишине. Звук был знакомый и отдавался в моей голове. Нет, это был не Никол, из тумана, в конце концов, вышел осел. Он шел прямо на меня, монотонно звеня надетыми на ноги пустыми банками.
Этот осел был моей судьбой...