Терез, трезор и смерть

Снег прекратился лишь после полудня. Теперь падающие редкие снежинки были размером, если, конечно, глаз заметил бы их, с игольное ушко. Мальчик смотрел из окна на белые тротуары, белые деревья на обочине, белую крышу здания напротив, белые телевизионные антенны числом до ста, восседающие на крыше... На одной из антенн зашевелился черный клубок, похожий на промокшую кошку. Зашевелившись, клубок каркнул, переступил с лапы на лапу и снова каркнул. Ворона портила своим присутствием повсеместную белизну снега. И парень видел из окна уже черные тротуары, черные деревья на обочине, черную крышу здания напротив и черные телевизионные антенны числом до ста, восседающие на крыше... Вороны не было, однако было слышно карканье. Ворона находилась под грудью парня, и словно не сердце билось, а это жалкое существо подпрыгивало под грудью. Карканье же отдавалось эхом, разбиваясь на тысячи осколков.
Несколько часов назад отца парня предали земле. Однако свершившееся никак не воспринималось им как реальность. Он был юн и не верил в смерть. Тем более, не верил в смерть отца. Ему никогда не приходило в голову, что в его жизни будет и этот зимний день. Ему казалось, что отец будет всегда, как и он сам, существование отца для него было равносильно дыханию. И сейчас он сходил с ума, вроде бы сознавал происходящее, но не мог постичь его. Это был кошмар, ужасный сон, который никак не заканчивался.
Порой мысли прояснялись, и тогда хотелось выть от боли... Ворона в такие минуты каркала и лихорадочно клевала нутро парня, причиняя невообразимую боль. И, может, для того чтобы сделать боль невыносимее, каждый раз менялось видение. И каждый раз от боли парень ясно слышал голос отца и тут же оборачивался в сторону голоса. Отца, конечно, он не находил, но взамен на душе становилось светло... Каждую секунду он ждал, что сейчас, именно в этот миг, дверь откроется, отец войдет внутрь и по привычке произнесет: «А?..» То есть: «Что вы сказали?..» И тут же присоединится к разговору соседей и родственников, заполонивших их дом. Вместе с тем парень то и дело совершенно отчетливо представлял метровый слой земли, под который несколько часов назад навсегда положили его отца – как тут ворона терзала его сердце! И от совершенной беспомощности, от того, что он не был в состоянии изменить что-либо, парню хотелось кричать. Всеми своими клетками он чувствовал влажную холодность земли, и от боли, в которой была и жалость, хотелось плакать. Слезы, однако, каждый раз застывали в горле.
Отец умер в присутствии сына. В течение пяти минут. Нет, в один миг. Не попрощавшись. Лишь успел произнести: «Не понимаю, что происходит со мной». И все. Сел и застыл на диване, прислонившись к его спинке. Парень, который впервые видел смерть так близко, был огорошен, растерян. Лишь немного спустя, обезумев, стал трясти отца, тянуть его. От панических криков сына в неподвижных глазах отца вдруг появилась слеза. Юноша оцепенел от свершившегося: он впервые видел отца плачущим и не понял ничего. Тем временем отец продолжал сосредоточенно глядеть вдаль, в неопределенное будущее сына и дочки-шестиклассницы.
Первым на зов парня поспешил сосед Сергей. Минуту спустя он произнес, положив руку юноше на плечо: «Твоего папы больше нет». Именно это «нет» время от времени звучало в голове у парня голосом Сергея, и каждый раз парень наполнялся ненавистью к этому человеку, словно, если бы он сказал что-нибудь другое, отец сегодня был бы жив. Парень никак не мог смириться с этим «нет».
Отец для них был все, также и матерью, а самое важное – единственной и последней нитью, связывающей его и сестру с жизнью, миром и космосом. Теперь, когда отца не было, парень не знал, кто он такой и что делает в этом мире. И в душе у него был страх тысячелетнего одиночества. Страх сироты. Может, от этого страха он продолжал верить. Даже в тот миг, когда отца должны были опустить в могилу, одна из стоящих рядом женщин прошептала юноше на ухо: «Детка, поплачь, больше не увидишь отца». Но все равно, он не мог плакать и сосредоточенно смотрел на отца, лежащего с закрытыми глазами.
Хотя над гробом держали зонтик, тем не менее большая снежинка села на закрытый глаз отца. Парень поглощенно смотрел на снежинку в надежде, что вот-вот от нее ресницы отца защевелятся и откроются глаза. И хлопья снега превратятся в тысячи белых-белых цветков на деревьях, одновременно зацветут все деревья мира, и в январе месяце наступит для него весенний праздник. В один миг юноша даже поискал взглядом сестру, чтобы во время чуда, взяв ее за руку, парить над зацветшими деревьями. Одна из женщин обняла сестру под падающим снегом. Хрупкие плечи сестры тряслись, она уткнулась лицом в живот женщины, и плача ее не было слышно.
Снежинка не таяла на веке отца. Двое мужчин принялись закрывать гроб. Юноша не отрывал глаз от снежинки. Она так и осталась в гробу, на закрытом глазу отца. Мужчины при помощи камня мастерски забили крышку гроба. Отложив камень, один из них незаметно вытер испачкавшуюся ладонь об обтянутый шелком край гроба.
То ли от обиды, то ли от желания защитить отца, парню захотелось напасть на своего родственника, однако не двинулся: в последний миг он услышал совсем рядом строгий голос отца. Голос был настолько ясен, что он стал рассматривать окружающих.
Смерть оставалась для юноши загадкой. Никак не укладывалось в голове, что человек может в один миг умереть без причины, тем более, когда этим человеком был его отец. Неужели столь незначительна граница между жизнью и смертью? Юноша не мог вспомнить хотя бы один случай, чтобы отец болел.
Когда он был еще маленький, не понимал и часто удивлялся, как это при отсутствии у них матери одежда его и сестры непременно бывала чистой и глаженой. Мальчик знал мать по фотографии в столовой. Теперь, когда он был десятиклассником, внутренне удивлялся тому, что юная женщина с прелестной улыбкой на фотографии является его матерью. Однако в его памяти сохранилось несколько почти одинаковых обрывков, и, когда он вспоминал мать, перед ним вставал один и тот же эпизод, будто открывал книгу там, где лежала закладка.
... На краю здания в их дворе была песочная горка, где играли ребятишки, вернувшиеся из садика. Каждый из них водил по песчаным дорогам, туннелям и мостам  только что купленную машину... Мать подходила с солнечной стороны. Она возвращалась с работы. Между тем мальчику казалось, что она идет из какой-то сказки. От матери исходил яркий свет. На ней было цветистое шелестящее платье с короткими рукавами, на платье – тысячи фиалок. Что это, как не сказка? Мальчик застыл на песочной обочине, очарованный идущей из сказки. Вспоминая этот эпизод, он никогда не упускал главного: мать нагнулась, обняла его и поцеловала в обе щеки. Не упускал не потому, что это был единственный поцелуй, оставшийся в памяти у парня. Вспоминая все это, юноша каждый раз ощущал аромат фиалок, словно идущий из далекой дали лет и наполняющий все его естество.
– Смотри, что я тебе купила, – мать вытащила из сетки автомашину. –  Это был хлебовоз с открывающимися дверцами. Такую же игрушку полчаса назад купил и отец, ведя его из садика домой. Мать увидела на руках у сына игрушку и удивилась.
– Видишь, какой у тебя отец? – сказала она весело, игриво поворошила кудри сына и улыбнулась.
С этой улыбкой она теперь смотрела из рамы, висевшей на стене.
Юноша также помнил людей в белых халатах, которые повезли мать в машине... Он тогда еще был мальчиком, играющим в песке, и не понимал, куда ее повезли и зачем. И часто взбирался на кухонный стул, где становился на колени и, уткнувшись носом в оконное стекло, смотрел на дорогу, по которой обычно шла его мать. Однако фиалок в солнечном свете больше не было...
Теперь, стоя у окна, юноша не успел почуять аромата фиалок на платье матери, как на плечо легла рука. Обернулся: это была Терез.
– Пойдем, – почти прошептала она, – люди ждут тебя. Покушай что-нибудь.
В задумчивости парень кивнул головой. Однако, вместо того, чтобы следовать за Терез, он прикурил сигарету. Прикурил неумело: всего третий день курил. Сам процесс курения не прельщал его, и прикурил он в присутствии Терез скорее для того, чтобы показаться зрелым, тогда как в действительности человека делает зрелым горе. Парня больше прельщал результат курения: пусть и на короткое время, но голова каждый раз приятно дурманилась, сознание покрывалось мглой, в которой находились также его будущее и будущее сестры. В такие минуты настоящее становилось нереальным, смерть отца словно отдалялась и жить становилось легко и просто. Это было обманчивое состояние. И сейчас, когда курил на веранде, из мглистых далей неожиданно всплыл забытый эпизод.
...Стоя на коленях, отец искал на полу в кухне что-то, выпавшее  из его рук. Мальчик, учивший в это время в углу столовой азбуку, услышал свое имя и пошел в кухню. Вошел туда в тот момент, когда отец вставал на ноги, держа в  руках  наполовину пустую сигаретную пачку, извлеченную секунду назад из-под шкафа для посуды:
– Что это такое?
Мальчик смотрел на знакомую пачку, выставленную прямо напротив его носа, и не смел поднять глаз. Потому он не видел выражения лица отца, хотя догадывался по его голосу, насколько он сердит. Наверное, в первый раз в такой степени.
– Тебя спрашиваю: что это?
Мальчик смотрел на протянутую пачку и молчал. Не скажет ведь, что втихаря тащит сигареты из пачки отца и курит каждый день вместе с Гево и Сашиком в подвале здания.
Молчание сына еще больше сердило отца.
– Я вырос в детском доме, у меня не было опекуна. Поэтому я курил. Ты понимаешь меня? А ты? Я с тобой говорю. Ответь... Отвечай же наконец, я к тебе обращаюсь, – сказал он и дал пощечину.
Щека мальчика щипела, как мясо на горячей сковороде. Однако он не заплакал, наоборот, от пощечины внутри все наполнилось ненавистью.
– Я сирота, – еле слышно произнес мальчик, до конца не понимая значения этого слова, сказанного в его отношении соседкой Гегуш.
– Ты не сирота, – ответил отец.
– Я  сирота.
– Ну, если ты сам себе хозяин, то иди куда хочешь.
От проснувшейся в нем злости мальчик заупрямился, двинулся к двери.
– Постой, – сказал отец, – если уходишь, то прежде сними одежду. Вот это, это, это и все остальное, что я купил. Сними, потом уходи.
Отец не ожидал, что мальчик станет снимать одежду. Он снимал ее и бросал на пол. Они находились в прихожей, и одежда падала рядом с туфлями. От этого злость отца удваивалась. Когда очередь дошла до трусов, мальчик поколебался на миг.
– Раз уж на то пошло, – произнес отец, – то сними и трусы, и они куплены мною.
Мальчик снял и трусы, бросил их рядом с другой одеждой. Он прикрыл ладонями нижнюю часть живота, хотя купал его отец.
– Чего ты ждешь? Можешь идти, – произнес отец холодно.
– И пойду, – маленький дурачок вышел из дому.
Дело было вечером. В подъезде горел свет. На лестничном пролете никого не было, однако он понимал, что не успеет незаметно добежать до крыши дома. Удобнее был подвал, где он, Гево и Сашик курили. В подвале он укроется, пока придумает что-нибудь. И он побежал вниз по лестнице, босой и голый. Как назло, из подвала, где каждая семья имела свой погреб, в этот момент шла толстушка Гегуш, неся под мышкой тазик с картофелем... В подъезде послышались полный ужаса крик, звон катящейся вместе с картофелинами вниз по лестнице кастрюли и вопли Гегуш. Мальчик побежал обратно к своей двери и притих перед ней. На шум вышли соседи, вместе с ними и дети, которые от увиденного стали ржать на весь подъезд. Среди них была и одноклассница Мануш. А мальчик, понурив голову, стоял под светом, прижавшись к стене и держа ладони между ног. Хотелось провалиться сквозь землю. Именно в этот момент дверь квартиры открылась, и он, как кошка, шмыгнул через щель внутрь.
Отец молча пошел на кухню и долго смотрел в окно, хотя снаружи было темно и, наверное, ничего не было видно.
– Извини, – наконец произнес мальчик, стоя там, где снял одежду.
– Одевайся, простынешь, – сказал отец, казалось, безразлично, однако мальчик уловил в его голосе душевную нотку – только самый родной в мире мог обладать ею. Именно от этого мальчишеское сердце дрогнуло, а глаза наполнились слезами.
Одеваясь, мальчик несколько раз оглядывался на отца, а он продолжал, как и прежде, смотреть наружу. Отец не ведал о том, что сын, стоя на своем месте, видел на темном окне кухни отражение его лица, ясно видел даже его глаза, где было столько всего, хотя в этот момент мальчик не мог ничего понять от увиденного... Только сейчас, когда во время курения на веранде из детства пришел и обвил его этот забытый эпизод, мальчик вспомнил отца незлобиво, он был готов снова выйти из дому в чем мать родила, лишь бы отец был жив. Лишь сейчас он понял, вспоминая отражающееся в темном кухонном окне лицо отца, что в этом взгляде была скорбь человека, не имевшего детства и причинившего боль родному сыну.
Мальчик потушил красный конец выкуренной наполовину сигареты в слое снега, накрывшем перила. Сигарета испустила дух. А перед его глазами снова встало темное окно кухни и огорченный взгляд отца.
Дверь веранды отворилась, и Терез снова произнесла:
– Что ж ты? Я же сказала, что тебя ждут.
Произнесенное ею было полно чувства. Правда, в ее словах был и упрек, но так разговаривает мать с непослушным ребенком. Хотя Терез была дальней родственницей, однако с момента кончины отца юноши она была рядом с ним, выполняла массу работ в их доме, принимала и провожала гостей, опекала парня и его сестру и почти не спала трое суток. Она была старше его на десять лет, красива, полновата, имела каштановые волосы, ниспадающие на плечи, однако не была замужем, и женщины злословили про нее. От взгляда юноши не ускользнуло, как одна из женщин, стоявшая у гроба отца, заметив Терез, толкнула локтем женщину рядом и беззвучно зашевелила губами. По движению губ юноша прочитал: «И эта развратница здесь?»
Между тем, услышав о беде, среди первых приспела Терез. Пришла одна. Пришла и заплакала, как родственница. Обняла  юношу и заплакала. Парень сам не разобрался, что он почувствовал в объятьях Терез, но она стала очень родным ему существом, тем более, когда он увидел, как Терез ласкает его сестру, успокаивает ее, все время ухаживает за ней. Теперь, приглашая с веранды в дом, она, положив ему руку на спину, провела его в столовую, ласково приговаривая:
– Иди, иди, не оставайся один.
Войдя в столовую, где в ожидании его за столом собрались родственники и соседи, мальчик повел взглядом поверх голов сидящих и нашел среди гвоздик большой портрет отца. Отец смотрел самым родным и добрым взглядом. Сердце юноши сжалось, как годы назад, когда он раздевался в прихожей, и к горлу подступил комок.
– Садись, – сказал сосед Сергей, усаживая юношу рядом. – Будь мужчиной, – он похлопал юношу по спине, – отныне ты за отца и должен содержать как себя, так и сестру, заменять ей отца. Что было, то было.
Он налил мальчику рюмку водки:
– Держи.
Обратившись к присутствующим, Сергей сказал:
– Хочу слово сказать как сосед. Говорю то, что видел: в мире вряд ли найдется такой человек, как Андраник. Сегодня в этом доме нет женщины потому, что он вырос в детском доме и не захотел, чтобы у его детей была мачеха, потому он, мучаясь, один воспитал их, вырастил. Свою жизнь он посвятил вам, тебе и сестре, поэтому ты должен быть горд, что имел такого отца и обязан свято хранить его память. А мы будем рядом с тобой, поможем, чем сможем. Отец твой нам много добра сделал...
Пока сотрапезники, дополняя друг друга, произносили теплые слова об отце, юноша, который, беря в рот кусочек хлеба, каждый раз смотрел на превратившегося в портрет отца, вдруг наполнился несказанной тоской. Казалось, что он задохнется, сердце разорвется на части, если  сейчас отец не войдет в дверь и он не побежит и не повиснет у него на шее, как это бывало годы назад...
Ворона терзала, рвала сердце в клочья, и от боли юноше хотелось выть, рыдать от безнадежного одиночества... Однако за столом, среди стольких людей?..
– Ты чего не выпил? – произнес Сергей. – Выпей, чтобы земля была пухом ему.
Ради этого юноша послушно опустошил стакан. Он почувствовал, как, обжигая, жидкость шла забирать вороне душу. А его обволакивающаяся туманом мысль пошла назад. Он стал второклассником и сел отцу на колени. Нет, это было не так. Отец вернулся с родительского собрания, положив принесенный пакет на стол, взял его на руки и подбросил к потолку, поймал и снова подбросил, еще и еще раз. Лишь после посадил сына на колени. Целовал его лоб и говорил:
– Знаешь, кто самый счастливый человек в мире?
Потом он вложил сыну в руки воронкообразно сложенную газету размером с полроста мальчика, который обнял куль как ствол дерева.
– Это для тебя и Алвард, – произнес отец.
В куле находилось 3-4 килограмма шоколада «Каракумы» – кушай, не хочу.
– Как много! – мальчик не скрывал своего восхищения.
– Хочу, чтобы твоя жизнь была сладкой, – сказал отец, прижав голову сына к своей груди.
...Он чуть не подавился кусочком хлеба. Закашлял. Сергей постучал несколько раз юноше по спине.
– Выпей водички, – сказал он, налив в стакан джермук.
А юноша вдруг почему-то вспомнил булочную в своем прежнем дворе. Она была окрашена в синий цвет, и на этом синем фоне дети делали арифметические вычисления, в то время, как продавщица Флора каждый раз выходила прогонять их, как гоняла бы птиц, собравшихся у тонира... Юноша вспомнил очередь за хлебом. Лихой был год, не хватало хлеба. И человеческий поток затоплял окрестности хлебных магазинов. Лавочка Флоры была похожа на щепку, напоминала спичечный коробок на поверхности лужи. Он, держа сестру за руку, стоял под стеной здания напротив, далеко от толпы – так наказал отец. А сам он был там, в толпе. Он и сестра смотрели на освещенное окно будки, откуда выдавали хлеб. Уже было темно, мальчик едва различал отца и не отрывал глаз от него, чтобы не упустить из виду, одновременно измеряя взглядом медленно сокращающееся расстояние между отцом и заветным окошком.
Вдруг шум усилился, Флора перестала выдавать хлеб. Весы испортились. В темноте перед лавкой горели сотни сигарет, но не было никого, кто бы смыслил в весах. И вдруг толпа расступилась перед отцом, и он, как по дорожке, направился в будку и вошел внутрь. Некоторое время он оставался там, потом дверь будки открылась, и хлынувший наружу свет прямоугольником распростерся над стоящими перед лавкой. Вдруг воцарилась тишина, был слышен шум крыльев летучих мышей. Отец произнес что-то, и толпа ожила. Он стоял на свету с целым лавашом под мышкой.
– Ура! – прокричали мальчик и его сестра в сторону лавки. Но толпа вряд ли услышала. Главное – у них был хлеб. Отец отломил большие куски, передал сначала сестре, потом ему. Хлеб был горячий и от разлома шел ароматный пар. Втроем шли домой, он и сестра жевали хлеб. Держась за руку отца, мальчик гордо обернулся в сторону будки. Рука отца была жесткой, но теплой, и мальчик сделал так, чтобы его щека, как бы случайно, на миг прикоснулась к руке отца. Они шли домой, и он откусывал хлеб большими кусками...
Теперь за столом он чуть не подавился. Зато воспоминание было похоже на драгоценную находку. Память еще больше сближала отца, навсегда покинувшего его. В то же время он чувствовал себя неуютно: посадили во главу стола, где должен был сидеть его отец, и общались с ним серьезно, как с мужчиной. Сосед Сергей даже налил ему водки во второй раз. Кроме непривычности, это было еще и пугающе. Дядя Согомон поднялся с рюмкой в руке и обратился к сидящим с упреком:
– Знаете, я не могу говорить об Андранике сидя. В одном четверостишии Хайам говорит: «Хайам, ты знаешь, что такое смертный человек? Это жертвенный огонь в фонарях». Да, наша жизнь такова. И великий Туманян тысячу раз прав, утверждая, что смерть принадлежит нам, а мы – смерти. Смерть – продолжение нашей жизни. Мы все уйдем, были прахом, прахом и станем. Кто раньше, кто позже. Вспомним снова Туманяна: дело человека бессмертно. После себя человек должен оставить хорошее имя. Наш Андраник тоже оставил после себя хорошее имя и хорошую память. Так что, сынок, твое горе – не только твое, но и наше, потому что твой отец ушел и от нас. Что поделаешь? Надо терпеть. Это закон жизни. Надо жить и утешать себя тем, что однажды встретимся в раю...
Юноша, слушавший одним ухом, весь превратился во внимание. Это было  его самое заветное желание – вновь оказаться рядом с отцом, и он был готов на все, лишь бы это произошло и как можно скорее.
– ... Пусть непрожитые твоим отцом годы Бог передаст тебе и твоей сестре. Живи сто лет, и пусть это будет твоей последней потерей в жизни.
Хотя водка в определенной мере притупила мысль, тем не менее юноша сделал для себя открытие: эти многое повидавшие в жизни люди говорили о смерти совершенно спокойно, были в ладах с ней. Даже относились к ней уважительно. И он пришел к выводу, что люди не делают трагедии из смерти. Они горевали о невосполнимой потере... А рай?.. А встреча?.. Рай представился юноше улицей с неисчислимым множеством людей, где он пытается встретить своего отца... И он не встречает его. Как же встретишь, если это будет, скажем, сто лет спустя? Разве через сто лет отец, даже если встретится с ним, узнает его, когда даже он сам не был в состоянии представить себя глубоким стариком... «Вранье все это, – подумал юноша. – Люди обманывают сами себя, чтобы жить». И он ощутил смертельную боль оттого, что отныне ни сто, ни тысячу, ни миллион лет спустя он никогда больше не увидит своего отца...
Ох!.. Как ликует эта ворона! От невообразимой тоски юноше захотелось вернуться назад, в прожитую им жизнь, которая в основном состояла из детства – с нарядными елками и подарками Деда Мороза, чтобы снова жить так, как тогда, в прошлом, где был его отец – это было для него самым главным. Сидя за столом, юноша понял, почему отец всегда с особой любовью украшал елку, которая доходила до потолка и вертелась. А цветные лампочки елки по очереди гасли и снова включались, ведя тебя за мечтой... После наряжения елки отец с наступлением темноты непременно выходил на улицу, чтобы посмотреть снаружи на окно своего дома, полное цветов детства. Именно сейчас юноша понял (от этого сердце его екнуло), что отец не имел детства и пытался найти это потерянное детство в жизни своих детей.
...В первый день Нового года, после бессонной ночи, город, как правило, в основном отсыпался почти до полудня. Снаружи – скрипучий снег. Сам он, утопая в кирзовых сапогах отца, вместе с Гево наслаждался этим скрипом. Они кувыркались в спящем утре наступившего года. А больше – «фотографировались», падая с распростертыми руками в снег. Они не задумывались о том, что в снегу отпечатывались не столько контуры их тел, сколько образовывались кресты. Выстраивающиеся рядом кресты. Тот, кто увидел бы это, должен был подумать, что какие-то безумцы пытались освободиться от своего креста, в то время как они, еще утопающие в сапогах отца, не знали, что каждый, даже не желая того, всю жизнь несет свой крест...
Появление мужчины на пустынной улице было неожиданным. Словно он вышел из снега. Он шел к ним, держа под мышкой гроб, размером, наверное, чуть больше коробки из-под туфель. Восторг от «фотографирования» в снегу застыл на лице у мальчика. Проходя рядом, незнакомец посмотрел на миг на лежащие позади мальчика кресты, потом взглянул на его искаженное лицо. Но каким взглядом! И не моргнул глазом. Это был миг, который длился очень долго. И он направился к кладбищу. Кладбище находилось неподалеку, но он шел устало, безнадежно. Снег кряхтел под его ногами. В это новогоднее утро он шел хоронить свою неосуществленную мечту. Мальчик сам не знал, почему он вдруг окаменел, с искаженным выражением восторга на лице. И вот таким искаженным взглядом он проводил незнакомца до тех пор, пока тот не исчез за поворотом...
Этот эпизод пришел сейчас на память столь же неожиданно, как тогда появился на пустынной улице незнакомец с гробом под мышкой. Юноша сейчас внутренне растерялся, поняв, что этот незнакомец всегда был рядом с ним, подобно тени. Просто при отце и в ежедневных развлечениях он не замечал его присутствия. И сейчас юноша был потрясен, так как выяснилось, что он не забыл даже его взгляда. Может, в действительности никакого мужчины и не было, просто он представил свое будущее в ту далекую зиму, когда копировал в снегах свой крест. И сейчас был январь, и тоже умерла его заветная мечта. Найдя сходство между увиденным раньше и сегодняшним днем, юноша, кажется, услышал и голос незнакомца, хотя тогда он лишь взглянул и прошел мимо. Теперь показалось, что, удобнее уместив под мышкой гробик, он сказал мальчику:
– Новый год встречаете с надеждами. Радостно! Весело! Между тем, каждый новый год забирает что-то у вас. Непременно что-то дорогое, – и он стал хохотать. И, хохоча, удалился, пролагая себе тропинку к кладбищу подолом своего чересчур длинного пальто, волочившегося по снегу. А его безумный смех доходил до слуха мальчика из дали воспоминаний...
Почти воровато, неуверенно, юноша взял рюмку, однако водку проглотил как пьяница и остался доволен тем, что никто не запретил ему этого. А то секунду назад казалось, что от  вторгшейся в его душу безумной боли он вот-вот лишится рассудка.
Терез принесла на подносе чай для женщин, которые, сидя на диване, слушали речи мужчин, произносимые во время тостов в честь покойного, одновременно успевали обмениваться мнениями по волнующим их темам. Терез  положила сладости и чай на столик перед креслом. Юноша смотрел на стаканы, опускающиеся с подноса на столик. Терез выпрямилась и прошла с подносом в руке рядом с юношей. Она прошла, а взгляд юноши остался на сидящей на краю дивана сестре. Та расположилась прямо на том месте, где скончался отец. И сидела точно в том же положении. От увиденного сердце юноши сжалось: сестра была последней и единственной кровной родственницей в этом большом мире. И он понял, насколько дорога ее жизнь для него. Раньше, наверное, он так не любил сестру или же не думал об этом так, как сейчас, и внутренне удивился: неужели смерть сближает родственников? Удивился, видя еще и невообразимое сходство между сестрой и портретом матери, висевшим на стене над ее головой.
Сестра имела жалкий вид, она сейчас не плакала. И хотя сидевшие рядом женщины часто привлекали ее к своей беседе, юноша знал, что сестра присутствует здесь лишь физически, душа же ее парит над просторами прожитых солнечных дней. Но был ли он там? Или же там был лишь отец, который продолжал свое отцовство в памяти девочки и давал ей жизнь своим незримым присутствием...
А в воспоминаниях юноши город заканчивался кладбищем. Дальше простирались поля ближайшего села Лернадзор. Вместе с Геворком и Сашиком возвращались с купания в реке Чрчран. Прошли заросли камыша вблизи сельской фермы, остановились. От ветерка камыш издавал звук, похожий на трение наждачной бумаги с металлом. Вернулись.
То ли бес толкнул, то ли сами додумались – подожгли заросли. Не ожидали, что огонь так разойдется. Кто-то увидел с фермы, стал кричать. Они же побежали, подразнивая кричащего. И вдруг видят, что человек, погоняя коня, мчится к ним, как если бы волк бросился в отару. Они разбежались в разные стороны – Гево в одну, он и Сашик – в другую. И не успели глазом моргнуть, как всадник перекрыл им путь. Спрыгивая же с коня, произнес:
– Щенки, – преследуя, он говорил то же самое, и его слова догоняли их раньше коня. – Щенки, я вашу... – он схватил Сашика за ухо.
– Дядя, мы...
– Какой я вам дядя! Сейчас я потащу вас в сельсовет, пусть сдерут с ваших отцов месячную зарплату, чтобы знали...
– У меня нет отца, – сказал Сашик.
Он говорил правду.
– Что? – мужчина погасил свой гнев. Он явно сожалел о своих словах.
– У меня нет отца.
– Это нехорошо, – произнес мужчина, отпустив ухо и посмотрев на стоящего рядом. Мальчик же опустил взгляд и почему-то тоже пробормотал:
– И у меня нет.
– И у тебя нет отца?
Мальчик кивнул.
– У него и матери нет, – вмешался Сашик.
– Постой, – произнес мужчина, – у тебя нет ни отца, ни матери.
Мальчик потряс головой.
– А кто тебя содержит? – мужчина вовсе забыл о том, зачем догнал их.
– Бабушка, – опередил его товарищ.
– Все равно, – секунду спустя произнес мужчина, пытаясь восстановить прежнюю строгость. – Вы должны ответить за содеянное. А если бы ферма загорелась?
– Но ведь не загорелась, – это опять был Сашик.
– На мое и ваше счастье не загорелась. Пропали бы ни за грош.
– Дядя, мы не поджигали, честное слово. Смотри, у нас даже спичек нет. Просто плакать хочется, что не веришь, – Сашика невозможно было остановить.
– Не вы, так ваш друг сделал это.
Геворг уже был на противоположном холме, так далеко, что для того, чтобы быть услышанным, вынужден был сложить рупором ладони:
– Эй, на осле, я с тобой говорю, не трогай этих лопухов, это я поджег. Если у тебя хватает духа, поймай меня.
Мужчина измерил взглядом расстояние между собой и кичившимся пацаном и не двинулся, продолжая держать коня за узду. Наверное, подумал, что не успеет, тем более, что конь должен был скакать под склон, затем подниматься вверх. Или же просто не захотел мучить коня, тем более, что с фермой ничего не случилось.
Он спросил у мальчиков данные Геворка, достал из кармана сложенную вдесятеро бумажку и записал в них, чтобы придать важность ситуации. Положив бумажку в карман, произнес:
– Если бы у вас были отцы, поотрывал бы обоим уши.
Оседлав коня, добавил:
– А этому идиоту, – он показал в сторону Геворга, – Вардан или как его там? Передайте ему: все, что он делает, обернется против его же отца. А теперь – айда, чтобы я больше не видел вас в этих краях, – и, бормоча что-то себе под нос, отправился в сторону фермы, неподалеку от которой все еще тлеющие заросли напоминали пепельную вертолетную площадку.
Мальчик не знал, что произойдет с отцом Геворга, но то, что взамен увидел пару часов спустя из окна кухни, ужасало. Незнакомый мужчина толкал мотоцикл отца. Это раньше был мотоцикл, а теперь переднее его колесо при движении трепыхалось, как рыба, руль отвернулся от колеса. И не было понятно, каким образом мужчина толкал вперед этот металлолом. А мальчик, ошеломленный, побежал босиком, всхлипывая, навстречу доставляемому домой металлолому...
– Все нормально, не бойся, – сказал мужчина. – Сейчас и отец твой придет.
И в самом деле, немного спустя привезли и отца в кабине грузовика, загруженного кирпичом. Водитель проводил отца до дома, держа его под мышку. В это время мальчик, кружась подобно собачке вокруг отца и незнакомца, скулил: одежда отца была вся в грязи, штаны разорваны, сам отец был бледный, лоб – в ссадинах, он молчал. Лишь садясь на диван, застонал.
По просьбе отца мальчик принес ведро воды, положил в корыто.
– Пособи-ка, – произнес отец, пытаясь высвободить ногу из штанины. Нога его, почти до таза, была вся синяя. Мальчик зарыдал.
– Ну, ну, возьми себя в руки, – сказал отец. – Слава Богу, мы снова вместе.
Положив ногу в ведро с водой, отец полулег на диване, сомкнув глаза. Мальчик понимал, почему отец предпочел больнице дом – чтобы быть рядом с детьми. И, встав на колени около ведра, мальчик, опустив голову, чтобы отец не видел его лица, пригоршнями поливал водой синяки на ноге у отца, оставшиеся вне воды. И каждый раз слеза тайком капала в воду в его горсти, потому что два часа назад, чтобы избежать наказания, он притворился сиротой, и теперь содеянное им «обернулось против его отца». Он пригоршнями поливал воду на ногу отца, одновременно шепча почти неслышно: «Извини меня». Лишь спустя несколько дней, отец упрекнет сына в том, что в этот день он все-таки не стерпел и побежал во двор играть. А сын не сказал, что выбежал из дому больше для того, чтобы заявить товарищам: у него есть отец, и это – великолепно!..
Нет, боль не отпускала и теперь за столом, когда он был почти пьян – просто мозг был одурманен. Тем не менее он подумал, что было бы, если бы отец вдруг скончался во время аварии... Дети повторяют жизнь родителей. Однако он не смог ясно представить, что было бы с ними, если бы отец скончался несколько лет назад  во время аварии. Взамен он сделал открытие: люди живут один раз, но имеют две жизни: первую – вместе с родителями, вторую – после их смерти...
– ...Теперь я о том и говорю, – произносил тост дядя Гарник, отец его друга Геворга, сжимая в кулаке стакан. – Что в наших силах? Ничего. Все одним и тем же способом приходим в мир, но уходим из него каждый по какой-то причине... Помню как сейчас: была такая же снежная зима. Ты тоже должен помнить: уже был взрослым мальчиком, – на этом слове юноша вновь нашел себя в кругу сотрапезников. – Помнишь, как упал со стены, повредил ногу. Вместе с твоим отцом повели тебя к костоправу Маруту... Вот об этом хочу рассказать. Марут привязал ребенка к ножке стола, а я держал мальчику руки, чтобы Марут вправил ему ногу. Андраник не смог остаться. Говорит, что курил снаружи. Да что там курил. Чувствительный был человек. Не вынес боли ребенка...
Юноша хорошо помнил это. Однако сейчас, после произнесенных дядей Гарником слов «снежная зима», вспомнил совершенно другое... Каждый день его детства начинался с государственного гимна. Каждое Божье утро включался радиоприемник, и гимн наполнял дом зычными звуками, отрывая его и сестру от сна. Снаружи еще бывало темно, особенно зимой, и прерванный сон становился слаще и липче. Между тем на столе его и сестру уже ждал  завтрак, а отец был готов одевать их. Потом, все еще в полутьме, они садились в санки, сестра – непременно сзади, где была железная спинка, как у кресла, и отец тянул санки за веревку. Всю дорогу до садика мальчик, щурясь от утреннего холода, видел ноги идущего впереди отца и слышал скрип его шагов, а также хруст снега, по которому скользили сани, скрежет случайно оказавшегося под полозом кусочка льда... Целый день санки оставались в садике, пока отец возвращался с работы и вез их домой...
– Очень чувствительный был человек, говорю, – продолжал свою речь дядя Гарник. – Оставался верным своему слову, незлопамятный, добрый...
Сейчас юноша вспомнил свою перевязанную правую стопу: в шерстяной шали она напоминала валенку и висела у колена отца. Он сомкнул руки на шее у отца и чувствовал себя неуютно от того, что отец нес его, пятиклассника домой, взвалив на спину. Дядя Гарник шел рядом с отцом и рассказывал что-то, порой тряся правой туфлей мальчика, которую держал в руке, или же, остановившись на полуслове, произносил:
– Андраник, дай ребенка мне, переведи дух.
Невольно мальчик еще крепче схватил шею отца: было бы стыдно отправляться домой на спине у чужого человека, пусть и друга отца, соседа. По всей видимости, отец чувствовал беспокойство сына, отвечая:
– Да он как перышко, Гарник, я не устал, – говорил он и добавлял:
– Ты лучше прикури мне сигарету.
 Гарник на ходу зажигал сигарету и ставил в губы отцу мальчика. И теперь к теплу со вкусом пота, исходящим из-под воротника рубашки отца, примешивался сигаретный дым, превращаясь в бесконечно родной, уникальный аромат, который можно было отличить во всем космосе.
Среди запаха выкуренных сигарет и разнообразных духов в комнате мальчик все равно явно почувствовал в своих ноздрях примешанный сигаретным дымом аромат тела отца, доносящийся из того далекого зимнего вечера, и сердце его снова забилось, потому что этот аромат напомнил сейчас их охоту. Отец всегда брал его с собой на охоту. Мальчик уже знал, что, прицеливаясь, отец непременно коснется его правой рукой, хотя и без этого он каждый раз отходил от ружья. И ничего, если дичь уходила, пока отец был занят тем, что следил, чтобы сын отошел подальше от ружья, и в этот день они возвращались домой с пустыми руками. Его не столько увлекала охота, сколько то, чтобы побыть с сыном. Мальчик понял это сейчас. Выходит, что отец старался понять сына целиком, потому что он видел в нем не свое физическое продолжение, а свой более совершенный вариант. И юноша готов был сейчас отдать все взамен даже того бутерброда с сыром, который отец делил с ним, когда садились отдохнуть, а кофе с шипеньем варилось в печке, пылавшей между ними и источавшей аромат сухого дерева. В этом аромате были дым сигареты отца и тепло вкуса пота.
…Осенний лес выглядел сиротливо, застыл. Единственное, что двигалось, были, пожалуй, падающие с дерева здесь и там листья. Мальчик впервые взял в руки оружие, отец учил его стрелять. Мишень выбрал мальчик. На макушке орешника на поляне (а дерево было голым и не могло скрыть что-либо) восседала крупная ворона. Втянув голову в плечи, ворона, наверное, последнее крылатое существо покинутого леса, неподвижно глядела со своей высоты вдаль, словно наблюдала за событиями в мире и пыталась понять смысл жизни. Ворона не видела притаившегося за ближайшим стволом дерева: на горизонте был закат. Между тем прицел ружья, принюхиваясь подобно щенку, поднимался по стволу дерева. И нашел. От выстрела лес всполошился, а ворона всего секунду оставалась на макушке дерева и грохнулась вниз, подобно камню. Затем захлопала крыльями. Добралась до ближайших зарослей… Кто знает, может, не хотела, чтобы видели, как она умирает? Тем более, что была застрелена неопытным охотником.
Закат со своими кровавыми облаками отражался в вытаращенных глазах вороны. Мальчик стоял и смотрел в эти глаза, не зная, что превалировало у него в душе – восторг от первой охоты или же пустота безответного вопроса: а что дальше?
А дальше было то, что мальчик лишь сейчас понял, что еще до смерти отца он уже соприкоснулся со смертью, и это произошло добровольно. Поэтому во всех увиденных им закатах вечно парила ворона, и лишь сейчас он понял, что это была за ворона и почему боль потери представлялась ему именно в образе вороны…
Уже темнело, и участники поминок стали удаляться группами и поодиночке. Юноша провожал их, выходя с каждым в прихожую. При прощании каждый говорил теплые слова, утешал юношу и его сестру, целовал, чтобы приободрить. От этого юноша был заметно растроган. Он еще не был готов остаться лицом к лицу с полной сюрпризов жизнью, утвердиться в ней. Поэтому заботливость, проявляемая родственниками перед прощанием, потрясала его, а главное – он чувствовал себя защищенным и хотел, чтобы так было всегда, тем более, что нужду в заботливости он ощущал сейчас больше, чем когда-либо. И все же, порой захлестывало чувство одиночества, страх потеряться в лабиринтах жизни, быть растоптанным проникал в душу так, как при открывании двери холод врывается внутрь, незаметно для глаза.
Пока дом был полон людьми, боль казалась выносимой, и в памяти, рождающейся от боли, были живительная тоска и любовь. Но теперь, по мере того как люди выходили из их дома, по щепотке опустошалась его душа, а образовавшаяся пустота наполнялась холодом, идущим извне…
Когда все ушли (некоторые из женщин ушли в самом конце, лишь после того, как убрали со столов, помыли посуду, привели в порядок кухню), юноша, чтобы отогнать холод, ворвавшийся в душу, сел в кресло, прямо на то место, где час назад сидела сестра, точно в той позе, в которой сидел отец. И он вошел в положение отца. Сердце его екнуло: отец был беспомощным, беззащитным перед смертью, и сейчас он там, под землей… А потом… Водка ли подействовала, или же причиной была усталость от бессонницы, либо желание убежать от реальности, случилось то, что бывает при отрывании самолета от земли: уши заложило, а диван, кажется, поплыл и отнес его к песчаной горке в углу их здания. Именно здесь, у песчаной горки, он сошел, как пришелец из космоса. Остановился и стал разглядывать играющих в песке, своих друзей детства. Но его никто не замечал. Юноша увидел среди них и себя. Однако купленного отцом игрушечного автомобиля в руках у него не было, и он не играл, как другие, а сидел и плакал, потирая грязными кулаками глаза. И мальчик не видел, как с солнечной стороны шла женщина в цветистом, покрытом тысячью фиалок шелестящем платье с короткими рукавами, и ее окружал овальный свет. Несомненно, это была его мать; он, десятиклассник, узнал ее еще издалека, однако мать подошла не к нему, а к тому, кто сидел у песчаной  горки, вытерла его запачканные щеки, поцеловала:
– Почему ты плачешь?
– Папа… мой папа умер.
Мать мучительно застонала, прижала ребенка к груди.
– Бедный, единственный мой… сирота…
Лишь юноша-десятиклассник, наблюдавший со стороны, заметил, что по щекам матери катятся слезы, капая на землю, и на их месте тут же вырастают фиалки. А мать, обняв малыша, думала про себя: «Бедняга, жизнь твоя не была похожа на жизнь. И твоя жизнь, детка, не жизнь. Жизнь сироты – все равно, что собачье существование».
Мать просто думала, но так как все происходило во сне юноши, он слышал это и, неизвестно почему, вдруг вспомнил Трезора – собачку, которая появится в жизни играющего в песке мальчика после.
…С наступлением вечера отец непременно бывал дома, за исключением одного случая. Уже стемнело, сестра заснула на диване, а его все еще не было. Отец предупреждал мальчика, что должен починить электропровод дома у Маркара, держащего собак. Он сказал это, забирая инструменты. Маркар был другом отца. Все, в том числе отец, звали его Маркаром, держащим собак. Маркар был кинологом в исправительно-трудовой колонии, расположенной на окраине города. Занимался собаками, сторожившими заключенных. Итак, это был единственный случай, когда отец пришел домой поздно, да и то заметно пьяный.
Мальчик опешил.
– Знаешь, что я принес тебе? – произнес отец, пряча что-то под пиджаком.
Мальчик не знал.
– О чем ты всегда просил? А?.. Эх ты… – произнес он, видя, что сын не угадывает. – Возьми, – сказал он, достав из-за пазухи шевелящийся пушистый клубок. – Ты доволен?
Собачка была такой маленькой, что не умела лаять, лишь скулила.
– Как мы ее назовем? – спросил отец, веселый не столько от вина, сколько от того, что доставлял сыну удовольствие. – Шарик? Богар?
– Трезор, – сказал мальчик, прижимая теплый клубок к своей груди.
– Трезор? Почему Трезор?
– Это собака, которая изображена на пачке твоих сигарет.
Отец улыбнулся: действительно, на сигаретной пачке была изображена германская овчарка того же цвета.
Вот таким образом Трезор оказался в жизни мальчика. Потом стал его другом. Когда Трезор порядком подрос, и соседи – стар и млад – стали бояться и жаловаться, они были вынуждены держать его в сарае на привязи. Однако Трезор не был создан для жизни на цепи. И однажды утром… совершил самоубийство. Удавился своей цепью. Для мальчика оставались загадкой порядок вещей и существующая между ними невидимая связь. Он не мог объяснить, почему мечтал иметь собаку и почему именно Трезор оказался в его жизни и жизни отца, когда они обходились и без этой собаки, вообще без собаки. У него никак не выходило из памяти, как отец вынул из-за пазухи скулящий клубок, который впоследствии стал для его отца роковой собакой, поскольку она кончила самоубийством, и сейчас, когда скончался отец, по гороскопу был год собаки. Мальчик винил себя за то, что в тот день он крепко завязал ошейник Трезору. И чувство вины осело в уголке души: дети, так или иначе, содействуют смерти своих родителей…
– Мама, ты плачешь? – наконец тот, кого мать обняла, заметил ее слезу.
– Нет, детка, – ответила мать, вытирая глаза. – Мои слезы все равно не изменят твою жизнь, а я должна идти.
– Мама, прошу, не оставляй меня одного.
– Нет, детка, со мной нельзя, вернись.
Мальчик оглянулся: к его изумлению вся дорога была покрыта фиалками и напоминала ковер. Мальчик, хотя он еще был играющим в песке, не захотел идти по фиалкам, потому что догадывался, что это были фиалки от слез и платья матери. А матери уже не было. Взамен мальчик увидел удаляющийся лучезарный свет… И, как только он захотел бежать за удаляющимся светом, почудилось, что кто-то невидимый схватил его, а свет исчез…
Он открыл глаза и увидел Терез над собой. Терез нагнулась, взяла его под мышки, чтобы удобнее уложить на диване. Хотя глаза его были открыты, юноша все еще был там, где находились фиалки и лучезарный свет. И он невольно обнял Терез, поскольку, нагнувшись, она почти касалась своими грудями лица юноши, а в такой близости они источали фиалковый аромат, теплоту материнских объятий, которая была и в памяти юноши, и в его снах. Сейчас это было столь близко и реально. И теперь, когда он уже был один-одинешенек в мире, приумножалась тысячелетняя тоска, тоска по материнской ласке. В объятьях Терез было утешение, в них становился цельным прерванный немногим раньше сон юноши. Юноша не подумал, а подсознательно догадался, в чем была причина того, что Терез сразу же стала родной, когда три дня назад пришла для выражения соболезнования и, обняв его, заплакала. Столь близко он никогда не чувствовал тепла женских объятий, и объятия Терез пробудили в нем ту тоску, которая до этого тлела, подобно покрытой пеплом головешке.
Сейчас, когда юноша, сидя на диване, обнял спину Терез, та не только не стала сопротивляться, но продолжала спокойно стоять перед мальчиком. Более того, поглаживала ему голову, касавшуюся ее груди.  Казалось, юноша вот-вот заплачет, но он продолжал тяжело дышать, хватая воздух подобно страдающему астмой. Терез гладила волосы мальчика, порой целовала в голову, сопровождая это ласковым щепотом:
– Успокойся, джана. Вот увидишь, все будет хорошо. Крепись, сейчас важно держать себя в руках. Потом увидишь, сколько хороших вещей подарит тебе жизнь. Ты крепкий парень и, поверь мне, возьмешь от жизни свою долю счастья. Твоя боль знакома мне.
От ласк Терез юноша уходил в детство, а сердце было готово вырваться из груди.
– Мне было всего восемь лет, когда мой папа скончался. Вот так… Терпи.
Терез, однако, не сказала, что она не верит в счастье, сыпающееся из рога изобилия. Она просто утешала его, так как счастье не знает адреса сироты, сирота – и в горе сирота.
Хотя мать Терез была жива, она давно не существовала для нее, с тех пор как вышла замуж и оставила ее на попечении бабушки. Терез также не сказала, что бабушка есть бабушка, она не заменит отца, тоска по которому часто сжимала сердце, и она, оставшись одна в этом мире, от тоски часто ходила на кладбище, которое находилось неподалеку от их квартала. Шла, садилась на надгробную плиту отца, игралась со своей куклой, потом засыпала. Спала до тех пор, пока бабушка находила ее. Она не сказала, что с тех пор ее жизнь поломалась. А миру было наплевать на это. Терез было много чего сказать, однако она пожалела юношу и пеклась о нем не только по той причине, что имела с ним общую судьбу, но еще и потому, что она уже перешла Рубикон, а для юноши испытания были еще впереди.
Зажав голову юноши ладонями, она оторвала ее от своей груди, взглянула на миг на его полные грусти глаза и неожиданно для него поцеловала в губы. Женщина почувствовала покалывание волосиков на его верхней губе, только-только привыкавших к бритве. Целуя, Терез поглядела на юношу: хотя он был неопытен, все равно, прикрыл глаза, и горя в них не было видно.
Юноша оцепенел от произошедшего, а Терез произнесла:
– Сейчас вернусь, – и пошла в сторону спальни.
Подобное происходило впервые в его жизни, и он не был в состоянии объяснить, что это было. Одно было точно: он опьянел от выпитой водки и то, что чувствовал, невозможно было сравнить с чем-либо. В такие минуты забываешь даже о смерти, или же она становится мелкой и незначительной.
Терез вернулась.
– Спит, – сказала она.
Юноша догадался, что речь идет о сестре, о существовании которой он лишь сейчас вспомнил. А Терез, произнеся это, освободила волосы от повязки. Юноша только сейчас заметил, что до этого ее волосы были собраны на затылке. В обеих случаях Терез в глазах юноши была прекрасна, подобно примадонне. И примадонна пришла и села рядом с ним.
– Ты не голоден, принести поесть?
– Нет, спасибо, – ответил юноша, а голос его задрожал. Он робко приблизил руку, взял руку Терез. – Я… знаешь?.. Ты для меня родная… Я хочу, чтобы ты всегда была рядом… – мальчик запутался.
– Понимаю, – прошептала Терез.
– Ты для меня … Одним словом, я… впервые…
– Ничего не говори, – голос Терез был ласков, полон любви, и от этого неопытное сердце забилось чаще.
Юноша кивнул головой и приблизил левую руку Терез к своим губам, поцеловал, положил ее ладонь на свою щеку, подержал так немного. Другую руку приблизила сама Терез, для того чтобы обласкать.
– Ты очень хорошая, – произнес юноша.
– Я верю тебе.
И юноша во второй раз почувствовал вкус помады. Это был непривычный вкус, одновременно от него душа парила, словно от опиума.
Поцелуи становились все продолжительнее и страстнее. Терез, однако, владела ситуацией, контролировала действия юноши, следила даже за его дыханием, ведя себя за собой парня в долину блаженства. И внутренне она была довольна тем, что он начал проявлять инициативу, вследствие чего немного спустя она оказалась на его коленях. Так было лучше, они были ближе друг к другу, сливались друг с другом, образовывали целое. В ласках юноши Терез замечала зрелость мужчины, потому она поощряла его своей любовной игрой. А в тот момент, когда юноша положил полуголую Терез на диван и попытался повести рукой вверх по бедру, она резко встала: подобным образом совокупляются разве что в поезде, когда подходит время сходить и стремительно приближающаяся станция торопит тебя.
Терез пошла в другую комнату и вернулась с подушкой. Положив подушку на диван, она стала расстегивать остальные пуговицы, которые не успел расстегнуть юноша. А юноша, видя это, ее страстное тело, очень быстро освободился от одежды. Горящий свет прихожей отражался на них: Терез белокожая, почти голая, была очень желанна. Впервые в жизни женская нагота была столь близка, и под светом эта нагота была бесподобна, зовущая и нереальная, как египетская жрица…
Юноша обнял иллюзорный свет. Нагота была реальной, он же, касаясь этой воспламеняющей наготы, оказался в небесах… Груди Терез, не кормившие ребенка, упругие и пышные, замешенные на свете, уже не источали аромата фиалок. Они порозовели от ласок юноши, и аромат, не имеющий названия, лишь усиливал страсть – юноша возносился, растворялся в космической бескрайности…
Несмотря на опытность (Терез была близка не с одним мужчиной), она не устояла перед ласками юноши, доходящими до безумства, причиной чего было то, что жрица была взрослее, что учетверяло самоуверенность и страсть юноши. Вместе с тем юноша то ли не спешил, то ли довольствовался тем, что было, или же не знал, что делать дальше.  Терез же ждала этого, но рыбак не спешил тянуть рыбку из пруда. В один момент Терез захотела прямо сказать об этом юноше, однако она хорошо знала его – тем самым все завершится. А она затеяла все это для другой цели: хотела, чтобы юноша завоевывал, а не получал. В конце концов, в удобный момент она поймала его руку на своем бедре и искусно помогла ему спустить трусики.
…У часовни пасся белый ягненок. И тому казалось, что он уже в раю. Между тем ягненок оказался в раю потом, когда его кровь брызнула на заплесневелые камни часовни…
Лежа на спине, Терез молча смотрела в потолок, а видела небо: она, девочка с косичками, лежала на надгробной плите отца, восхищалась вместе с куклой белоснежными облаками и мечтала иметь, когда вырастет, белоснежное платье…  И слеза, как жемчуг, катилась по ее щеке, падала на подушку и исчезала в ней. Так же блестела слеза в глазах жертвенного ягненка у часовни…
Терез не знала, поможет ли юноше то, что она сделала, не потеряться в лабиринтах жизни. А юноша плакал, уткнувшись лицом в подушку. Этот плач был знаком Терез, потому она не мешала ему. А плакал он потому, что закончилось его юношество. Плакал, потому что сейчас осознавал всеми фибрами, что такое смерть, потому что отныне он должен был прожить вторую жизнь – без родителей. Плакал потому, что не плакал по отцу. Потому, что чувство вины терзало его душу: минуту назад он открыл для себя мир по имени Женщина, однако это далось ему ценой потери отца. И неизмеримо было чувство вины перед отцом, хотя в памяти все бежал Трезор, и кожаный ошейник трепыхал на его груди…
Лежа на диване, ни Терез, ни юноша не заметили, как большой портрет отца у телевизора почему-то вдруг упал и остался лежать навзничь.