Зимние каникулы

                Зимние каникулы 

      Моя мама родом из Подмосковья, но замуж вышла за украинца и уехала с ним в Ворзель, что под Киевом. Там я и родилась.
      Как-то в конце декабря на зимних каникулах я решила съездить к бабушке, проведать её. Хотя, кроме мамы, у бабушки были и другие дети, мамины братья, но у них всегда много дел, много отговорок и совсем мало времени, чтобы наведаться в родную деревню, повидать бабушку. А ведь езды-то всего час от Москвы! Один мой дядя – директор магазина, другой-доктор каких-то там наук, зазнались они порядочно и о нас с мамой почти не вспоминали. Вот и бабулечка жила одна в деревне. Дом у неё был деревянный, старый, срубленный на совесть ещё моим прадедом. Окошки со ставнями, крылечко в пять ступенек, балкон на втором этаже напоминал древнерусские терема и выходил не во двор, а на тихую деревенскую улицу, заросшую акацией да кустами сирени.
      Я любила бывать у бабушки. Она что-то стряпает, а я сижу рядом за столом и наблюдаю, как ладно и быстро всё у неё получается. Печка с лежанкой немного ненастоящая, потому что растапливалась не дровами, а газом. Зато, кроме электрочайника, в доме обосновался настоящий медный самовар. Я строгала лучины и подкладывала их в пузатого, начищенного до блеска бабушкиного любимца. И ведь правда: никакой электрочайник не мог приготовить такой вкусный чай, как этот, весь свой век прослуживший людям самовар.
      По старой скрипучей лестнице, слабо освещённой, так как света из маленького окошка было недостаточно, я взбиралась наверх, перебивала бабушкину перину, разглаживая, укладывала её на большую железную кровать со смешными шишечками на спинках, накрывала душистой простынёй, аккуратно выкладывала подушки так, как любила бабушка, и становилась у окна полюбоваться улочкой, занесённой сугробами. Декабрь оказался нежадным на снег, выпало его много, да такой влажный, липучий, что ни деревьям, ни кустам, ни крышам домов не было от него никакого спасения.
      Выйдя на улицу, я услышала, как за домом заорал бабушкин кот Бандит. Вначале у кота было другое имя, но зверёк оказался таким проворным, что успевал с самого утра испортить хозяйке настроение: то запутает вязание, то заслонку в печи откроет и слопает пирог, то прямо под ноги бросится, заорёт и пронесётся, даже не заметив, как испугал хозяйку. Бабушка только охает да укоряет кота:
   - Бандит ты, а не животное! Вот отдам тебя обратно – будешь знать!
      Бандит на бабушку не обижался, он знал, что угрозы её так и останутся угрозами. Но имя это к нему приросло. И впрямь: как ни называй, а бандит – он и есть Бандит.
      Вот и сейчас залез на дерево, росшее на меже с соседним двором, да взобрался так высоко, что не может слезть, и снега боится: белая стена окружает его со всех сторон.
     - Бандит, - зову я вкрадчиво, - спускайся вниз, не бойся. Ну, иди сюда, дурачок, кис-кис…
    - Мяу! – вот и весь ответ. Жалобный такой, душераздирающий. То ли дерево встряхнуть? Авось, испугается и рискнёт спуститься. Я подпрыгиваю, достаю до ветки и с силой дёргаю её, тормоша всё дерево. Оборачиваюсь глянуть, где кот, и замираю: передо мной стоит парень лет 26-ти, в тёмно-синем свитере и джинсах, но  одежды его почти не видно под облаком снега, сброшенного мною с дерева. Парень настолько растерян, что ничего не может ни сказать, ни сделать, только глазами хлопает. Но глаза! Какие у него глаза! Большие, глубокие и удивительного изумрудного цвета! Их влажность так и притягивает к себе! Я стою, как идиотка, молчу, улыбаюсь от растерянности и не могу отвести взгляд от парня. И только он собирается с силами, чтобы что-то произнести, как кот соскакивает с ветки, целясь в его плечо, но не удерживается и, падая, повисает у парня на груди, вцепившись когтями в свитер.
    - Бандит! – кричу я, всплеснув руками.
      Уже открывшийся рот парня захлопывается, он снимает с себя упирающегося кота, протягивает мне, а сам разворачивается и молча уходит в соседний дом.
      Вот так мы встретились. Мне было тогда тринадцать лет, но выглядела я старше: высокая, длинноногая, с косой медового цвета, своей собственной, а не крашеной. И по уши была влюблена в свой возраст, самый чистый, всё открывающий, рождающий желания, мечты и надежду, что всё это когда-то исполнится. И не было чётких мыслей, а было что-то лёгкое, радужное, и с цветом, и с запахом, и с желанием всё узнать, всё испробовать, всем насладиться. Была первая в моей жизни бессонная ночь не оттого, что зуб болит или боишься темноты, а потому что перебираешь вновь и вновь то первое прикосновение к самому удивительному – любви. Почему вдруг человек этот стал тебе так интересен и дорог? Почему глаза его словно брызнули в тебя виноградным соком? И разве не встречала раньше парней намного интереснее, чем он? И что в нём такого особенного? Ну, высок, строен, широкоплеч, волосы жёсткие, слегка вьющиеся, спадают почти до плеч. Свитер, сразу видно, кто-то с любовью вязал для него, может быть, мама, но, может, и жена.
      И лежишь, натянув до подбородка одеяло, и смотришь, как волнуется в печке огонь, как гуляют по комнате врывающиеся в окно лунные блики, мешая спать. А за открытыми шторами загордилась акация, прикрытая снежным воротником, и только макушка её темнеет на фоне прозрачно-молочного декабрьского неба. Я вытягиваю руку и отыскиваю то место, где должно быть сердце. Уж что-то очень бойко отстукивает оно сегодня свой ритм. Бьётся и бьётся, как маленькая птичка, попавшая в клетку.
      Скоро Новый год. Ёлка уже убрана, в доме пахнет смолой, мандаринами, что я привыкла развешивать на ёлке в этот праздник, какими-то душистыми приправами. Это бабушка готовит пирог, быстро-быстро замешивает тесто, мнёт его, гладит, похлопывает по маслянистым бокам, подбрасывает и поёт при этом. У бабушки красивый голос, но сейчас это напоминает шаманское пение.
      Я раскалываю орехи, дую на прибитый молотком палец, ругаюсь про себя и выковыриваю непослушные ореховые остатки из плохо раздробленной скорлупы. Бандит тоже проникся уважением к предстоящему торжеству и, как только бабушка отвернулась, залез лапой в миску, где подходит тесто.
    - Не смей! – бабушка тут как тут. Но Бандита уже и след простыл, он, как альпинист, взбирается на ёлку, и игрушки, с писком осыпаясь, устраивают новогодний дождь.
      За окном белеет забор соседнего дома, и среди холодного, равнодушного зимнего безмолвия – тёплый свет рано загоревшегося окна.
      Говорящие на разных языках найдут общий язык – язык взглядов, жестов, поймут друг друга и будут вместе. Но что делать мне, тринадцатилетней девочке? Глянет ли он на меня? Поймёт ли, что я тоже могу любить, переживать? Нет, нету у меня никакой надежды. И всё же муки свои я не отдам никому, потому что это сладкие муки.
    - Катя! – зовёт меня бабушка. – Помоги!
      Я складываю последние осколки разбившегося шарика и ступаю к лестнице, успеваю спуститься всего на одну ступеньку, как Бандит выпрыгивает из-под ёлки и мчится за мной. Прыжок – и моя нога зависает в воздухе. Падая, я пытаюсь поймать рукой перила, но не успеваю и лечу вниз, ощущая лицом каждую ступеньку. 
      Правая нога болит и расплывается, полнея на глазах. Лоб и правая половина лица – всё в крови…
    - Катенька! – охает бабушка. – Ты чёй-то с собой сделала? Бандит! – кричит она. – Подлая твоя душа, убью!!
      Хорошо, что хоть амбулатория недалеко, я ковыляю, поддерживаемая бабушкой. Амбулаторией называют маленький домик в тупике улицы. Давно не крашеные двери скрипят, как деревянная нога у сторожа; внутри пахнет чем-угодно, но только не больницей: мышами, копчёной колбасой с чесноком, липовым чаем. Бабушка усаживает меня на табуретку, а сама уходит разыскивать доктора.
    - И гдей-то так? – не то с любопытством, не то с восхищением разглядывает сторож мою растолстевшую ногу. Надеть колготы или что другое тёплое я не смогла, уж больно пекло колено, поэтому и пришла как была: с голыми ногами, прикрываясь лишь бабушкиным пуховым платком.
    - Счас дровишек подкину, милая, и сугреешься! – успокаивает сторож и ковыляет куда-то на своей скрипучей ноге. Появляются дровишки, фыркает печурка, а затем и липовым чаем угощает меня сторож.
    - Пей, пей, не морщись! – заставляет он меня, наливая уже вторую кружку.- Тебе согреться надоть.
      Не знаю, чем бы ещё накормил и напоил меня старик, но тут двери отворились и вошёл «доктор», следом за ним заглянула и бабушка.
      Я ожидала увидеть немолодого, почему-то обязательно полного врача с большими руками, но от самого порога рванулись ко мне, словно обожгли, заставили вздрогнуть и куда-то провалиться знакомые зелёные глаза. И таким растерянным был их взгляд, таким же остановившимся от неожиданности, как там, у дерева, когда мы замерли друг перед другом.
    - Вот, - указала на меня бабушка, - внучка моя, Катя. Глянь, милок, что с нею-то. Идти не может, нога раздулася. Да и лицо того, крови больно много…
    - Опять кота ловили? – спросил он, улыбнувшись. И глаза его тоже улыбнулись, маленькие морщинки разбежались от уголков глаз, а потом распрямились, будто и не было их.
    - Его самого, - подтвердила бабушка, - не кот, а наказание одно. Ефимовна подсунула, небось, все тарелки переколотил ей, вот она мне его и …Павел, Новый год на носу, а тут такие дела! Помоги, слышишь!
      «Значит, его зовут Павел»,- подумала я.
      Доктор надел белый халат, помыл руки, плескаясь у рукомойника, и присел передо мной, так близко от моих голых ног, что меня слегка качнуло назад. Прохладными и влажными руками он очень осторожно прошёлся по колену, постарался разогнуть ногу, я охнула, потом медленно, но настойчиво вновь согнул её и с сомнением произнёс:
    - Похоже на растяжение, но хорошо бы в больницу свезти, сделать снимок, вдруг что… Не дай бог, конечно, но раз праздник на носу – девушка должна же танцевать. Верно я говорю? – взметнул на меня свои глазищи.
      Я кивнула.
    - В город? – переспросила бабушка. – И кто ж тебя сейчас повезёт? Трезвого мужика на всю деревню не отыщешь!
    - Я повезу, - решил Павел, - не пропадать же девушке, коль мужики ваши так охочи до спирта. Не желаете? – повернулся ко мне и пододвинул бутылку. – Спирт. Боль снимет, веселее ехать.
      Бабушка покосилась на врача.
    - Ты чего это выдумал? Ты мне девку не спаивай!
    - Да он же шутит! – рассмеялась я.
    - Мне налей, Семёныч! – откуда ни возьмись сторож, пристроил под стол деревяшку, выплеснул из кружки липовый чай да и подставляет доктору.
      Вспомнили наконец и про моё лицо. Павел обработал раны, поцокав языком, нежно взял меня за подбородок и прошептал так, чтоб бабушка не слыхала:
    - Хорошее личико, кожа бархатная; руки приросли и не опускаются. И что мне с ними делать?
      Я замерла от его шёпота, от слов, смысл которых почему-то не доходил до сознания, только этот голос, вкрадчивый, соблазняющий. А ещё его колено, трущееся о мою голую ногу, здоровую, конечно. Он был в мягких шерстяных брюках, но это колено даже сквозь ткань передавало мне какие-то незнакомые импульсы. А может, это выходило непроизвольно? А может, этого вообще не было? А был просто врач? И я всё напридумывала?
       И вот мы вдвоём в его белом «москвиче» едем во Фрязево, в больницу, где есть рентген. Я сижу на переднем сидении, он заботливо уложил мою больную ногу, а руки его, как мне вновь показалось, слишком долго укладывали её, а потом невзначай ещё задержались там, где им, вроде бы, и делать нечего, поправили складки моей юбки и нехотя вернулись к хозяину.
    - Не холодно? – спросил и подмигнул. И что ему ответишь? Что мне давно жарко, горят щёки, и уши, горит больная нога, к которой он прикасался, и даже здоровая – горит! Скажу – подымет на смех. Сижу и молчу.
      Ехать недалеко, когда погода хорошая, а тут, как назло, снег летит и летит, точно белый занавес в театре падает, ничего не видно за этой пеленой. И ни одной встречной машины.
    - Катя, чего примолкла? – спрашивает он.
    - Грустно, что всё так случилось. Праздник, люди дома, готовятся, а я – вот…А всё Бандит виноват, кот бабушкин.
    - Так Бандит – это ваш кот? – развеселился Павел. – А я подумал, что ты меня так назвала. Ничего себе, думаю, сначала снегом забросала, а потом ещё и обругала. А я прогуляться вышел, смотрю: девушка симпатичная вокруг двора моего ходит, наверное, хочет со мной познакомиться. Предлога не найдёт, зачем-то кота притащила…
    - Я? Познакомиться? – задохнулась даже от обиды. – Вот ещё! никогда ни за кем не бегала!
    - Не похоже. Так бежала, что даже ногу сломала.
    - Так это я из-за Бандита, с лестницы упала. Да и нет перелома, Вы же сами сказали.
    - Конечно, нет.
    - Так зачем же мы во Фрязево едем?
    - От бабушки твоей подальше, а то и обнять не могу, следят…
      Я уж и не знаю, когда шутит он, когда серьёзно говорит. Сижу, надулась, все иголочки свои спрятала, а он поглядывает и посмеивается. Руку так небрежно протянул:
    - Где-то тут, в бардачке, сигареты валялись…
    - Вы курите?
    - Нет.
    - А зачем сигареты?
    - Приятно же над женскими коленями зависнуть. Я тебе нравлюсь, Катя?
    - А если скажу, что нравитесь?
    - Будем вместе Новый год встречать. Бабушка твоя пирог испечёт, ты свечи задуешь, а Бандит потом всё это съест.
    - Свечи или пирог?
    - Болит нога? – спрашивает уже серьёзно, когда тряхнуло на повороте и я скривилась. – Уже недалеко осталось, потерпи, - и наклонился ко мне, нежно так, легко, как сестру, поцеловал.
      Перелома, как и предсказывал Павел, не оказалось. Сделали мне укол, смазали какой-то гадостью, туго забинтовали и посоветовали пару деньков ногу не напрягать. Павел вынес меня из больницы на руках, посадил вновь на переднее сидение, и мы отправились в обратный путь. Мысль, что с ногою всё будет в порядке, так окрылила меня, что я на радостях обо всём забыла. И этот обратный путь стал для меня таким приятным, что мне уже и не хотелось, чтобы он заканчивался. Наверное, Господь меня услышал, потому что он подбросил столько снега, что машина несколько раз останавливалась, пока окончательно не застряла в сугробе. Павел вышел, осмотрел дорогу, стукнул со злостью по колесу машины, сел, потом вновь вскочил. Снег валил и валил, даже неба не было и земли, один сплошной снег.
    - Как же так? Где их трактор, чёрт побери?! Новый год на носу, а мы тут, в поле! И бензина у меня не очень много, чем греться-то будем? А, Катя? Я дурак! Надо было заправиться во Фрязево.
    - Бабушка о нас не забудет, она найдёт кого-нибудь.
      Признаться, я даже была рада нашему снежному плену, а он вздыхал и злился.
    - Павел, а Вы когда-нибудь встречали Новый год вот так необычно, с чужим человеком?
    - Первый раз. Но до двенадцати ещё далеко. Кто-то же должен проехать! – он задумался, - Ты сказала «с чужим человеком»…Я чужой тебе? А мне казалось…Или только казалось?
    - Не знаю…У меня это впервые…
    - Катя, - шепчет он и тянется к верхней пуговке моего полушубка. И так медленна его рука, что я могу успеть несколько раз ударить по ней, но почему-то этого не делаю. В глазах моих и нежность, и испуг, и чего больше – не разберёшь.
    - Жаль, нет здесь твоего Бандита.
    - Почему? – улыбаюсь я.
    - Он оставил бы на мне ещё пару царапин. Мы с тобой – жертвы бандитского нападения.
      Пуговица не хочет расстёгиваться, его пальцы застревают в шубе и, потерпев фиаско, оказываются на моём колене.
    - Хорошо, что у тебя только одно колено разбито. Вообще хорошо, что у тебя не одно колено, а целых два.
    - А ещё лучше, если бы их было три, - соглашаюсь я.
      Павел включает радио, и в машину врывается музыка. «Почему мы не вместе?»- поёт чей-то приятный голос, и я вспоминаю эту песню, она звучит в конце фильма «Приморский бульвар». И так странно слышать её здесь, в этой застрявшей в сугробах машине. Нас двое, и мы так недавно познакомились, он, взрослый мужчина, и я, тринадцатилетняя девочка, боящаяся, что он возьмёт и спросит, сколько мне лет. А когда узнает – сразу же уйдёт. Я знаю это и стараюсь изо всех сил выглядеть старше, чтобы он ничего не заподозрил. Катя, Катя! Ну и влипла ты!
      А где-то дома бабушка волнуется, поглядывает на свои старые, как и всё в её доме, часы и не находит себе места. Так проходит ещё полчаса. Бензин на исходе, и Павел начинает нервничать.
    - Боюсь тебя оставлять тут, на дороге, а то бы пошёл в деревню за трактором, здесь всего километра три осталось. А может, посидишь? Нет!- всё же раздумывает он. – Мало ли, какие дураки могут ехать. Ёлки-палки! В хорошую погоду отсюда уже всю деревню видать, а вишь ты, не доберёшься. Будь оно всё неладно! – смотрит, усмехаясь. – А прежде всего твой Бандит. Поцелуй меня, - просит, склонившись надо мной.
       О Боже! Как? Никогда не целовалась, ни с кем, нисколечко! А тут! Как себя держать: уверенно, нежно, неприступно?
      С опаской касаюсь его губ, тёплых, мягких. Они такие податливые, ждущие, такие живые. Дыхание их свежее. Ловлю себя на мысли, что пьянею, растекаюсь лужицей от его поцелуя, задыхаюсь от одеколона, запах которого, едва уловимый, слышен от шеи, волос, от всего его тела. Он просовывает правую руку мне за голову, наматывает на свои длинные пальцы мою косу, так, что натягивает волосы, как струну, а левой берёт меня за горло и жадно, торопясь целует так, что я уже ничего не слышу и не вижу. Целует меня в губы, а дрожат, млеют, согреваются руки, ноги, грудь.
      Не знаю, чем бы всё это кончилось, если бы не ослепили нас фары откуда-то взявшегося трактора.
    - Семёныч! – влезла в машину почти квадратная физиономия.- А мы за тобой! Там старуха всю деревню на ноги подняла, внучка, говорит, пропала, замёрзла, разбилась. Это ты внучка? – уставилась на меня, пытаясь что-то высмотреть в тёмном салоне, но Павел перебил:
    - Она, она самая! Цепляй трос и поехали!
      Домой мы попали к девяти, за три часа до Нового года. Бабушка и причитала, и целовала меня, Павла по затылку стукнула напёрстком, в шутку, конечно. Он виновато поглядывал на неё и влюбленно – на меня.
      Лучшего Нового года не было в моей жизни. Вроде, всё, как и обычно: ёлка, стол с шампанским, вкусный, вобравший в себя самые немыслимые ароматы пирог, салат «Оливье», что нарезали мы с Павлом, он всё подшучивал над тем, как мелко я старалась искрошить яйцо, и говорил:
    - Желток и так распадётся, сам, понимаешь?
     Сидели у телевизора, смотрели «Огонёк». Бандит бегал по дивану, по столу, стащил селёдку и залез на бабушкину кровать, по всему покрывалу расшвырял косточки. Когда бабушка уснула, мы с Павлом остались вдвоём, я всё ждала, что он скажет, сделает, но он почему-то стал тихим, спокойным. Я опустилась на ковёр перед ёлкой, подняла шишечку, оброненную Бандитом, Павел подсел ко мне. У него был такой кроткий вид! Огоньки гирлянды то вспыхивали, то гасли, мерцая в его глазах. Мы сидели друг перед другом и молчали. Он не пытался взять меня за руку, не придвигался поближе, а только грустно улыбался и не отводил своих зелёных глаз.
      Когда он ушёл домой, я вынула из сумки карандаши и бумагу, с которыми никогда не расстаюсь, и стала рисовать. Ни машины, ни меня – ничего этого не было. На листе появились только дерево и он, такой, каким я впервые его увидела: весь в снегу, растерянный, зеленоглазый. Наверное, в этом рисунке было что-то очень личное. Я посмотрела на листок и сразу же его спрятала, боясь, что бабушка увидит и сразу всё поймёт.
      На следующий день, первый день нового года, мы снова с ним встретились, он позвал меня к себе.
    - Сходи, Катюша, - не возражала бабушка.- Чего тебе, со мной, что ли, старой сидеть? Возьми ему пирожков, да и петушка я зажарила. Поди, хозяйка ему такого не готовит?!
      Хозяйки дома не оказалось, она ещё на днях уехала в Москву к сыну, так что постоялец был дома один.
      Мне казалось: вот войду сейчас в его комнату и сразу всё о нём пойму. Ведь говорят же, что дом о хозяине говорит лучше слов. Но то ли с ним было что-то не так, то ли дом всё-таки не его – ничего узнать, почувствовать я так и не смогла.
      Комната была небольшой, уютной, с диваном, телевизором, столом и креслом. Никаких картин, личных вещей, только несколько книг на полке да маленький транзистор у дивана. Вещи не разбросаны, а висят, аккуратно и в порядке. Диван расстелен, на столе- шампанское, коробка конфет и пирожные «картошка», которые я так люблю. Удивительно, где и когда он успел их достать?
      Павел ждал меня, я поняла это по тому, что он выбрит, кожа его от этого даже слегка сияет на щеках, волосы влажные, не успели просохнуть. Глаза, по-моему, ещё позеленели, смотрят выжидающе, с любопытством.
    - Вижу, вижу, почти не хромаешь,- удовлетворённо бросает он.- С лицом чуть хуже, но, в общем, ничего. Катенька, с чего начнём: с поцелуев или с шампанского?
    - С пирожных, - делаю я выбор. Выбор мой ему явно не нравится, но он молчит. Подходит ко мне с пирожным в руке, пальцем проводит по моим губам, потом просовывает палец глубже в рот и разжимает зубы, а уж затем подносит к моему рту пирожное, чтобы я его откусила. Может, у кого-то всё это и вызывает аппетит, но не у меня. Я жую «картошку» и не чувствую её вкуса. Какой уж тут вкус, когда мои губы ещё помнят прикосновение его указательного пальца!
    - Бежать!- думаю я. – И бежать без оглядки! Но ничего не могу сделать: слабеет моя воля, ноги приросли, руки отяжелели, а глаза не слушаются, они слушаются только его, вот кто может отдавать им приказы.
      Шампанское вслед за пирожным мы пьём, конечно, на брудершафт.
    - И не говори мне больше «вы», а то я чувствую себя сразу старым, ни на что не годным. А мне нужны силы. Ведь так, Катя? Тебе нужен сильный мужчина?
    - Не знаю, мне никогда не нравились сильные. Больше умные. «Предпочитаю умных я людей, хоть с ними быть на равных и трудней»,- вспоминаю я чьи-то стихи.
      Я уже давно замолчала, а у него было такое лицо, будто он раздумывал, умную мысль я высказала или ляпнула какую-то глупость. Скорее всего, он склонялся ко второму. За первым бокалом мы подняли следующий. Я никогда ещё не пила столько шампанского, мне почему-то сразу же захотелось танцевать.
    - А музыка?- спросила я.- Где твоя музыка?   
    - Ты хочешь устроить стриптиз? – улыбнулся он. – Стриптиз, как где-нибудь в Чикаго или в Голливуде?
    - Где это? – хотелось мне спросить, так как от шампанского я начинала забывать даже географию, но не спросила.
      Павел включил телевизор, шёл концерт «Звёзды зарубежной эстрады», мы поставили пустые бокалы и подошли друг к другу. Не знаю, что это был за танец, скорее, объятия с покачиванием на одном месте, но нам было хорошо. Я обняла его за шею, прижалась к сильному телу, ощущая, как оно так же стремится ко мне. Я спрятала своё лицо у него на плече, а он всё гладил и гладил мою спину, словно слепой, отыскивающий что-то; позвоночник непривычно нервно реагировал на прикосновение его худых настойчивых пальцев. Я прислушивалась к его дыханию, ожидая, что он наконец-то скажет мне «люблю». Даже нога моя не давала о себе знать.
    - Расстегни, пожалуйста, рубашку, - попросил он и положил мою руку себе на грудь. Ожидая совсем другого, я, не понимая ещё, что за этим последует, потянулась к рубахе, погладила её планку, опустила руку чуть ниже, потянула пуговицу, за ней следующую, и так, снизу вверх, расстегнула вельветовую рубашку. Раскрылась его сильная, мускулистая грудь, без единого волоска, с маленькими вишнёвыми сосками, словно сморщенные ягоды малины поздним летом, с очень трогательными ключицами; пупок такой аккуратный и слегка впалый. И сразу запахло каким-то цветочным мылом, перебивающим запах мужского тела. Вместо того, чтобы прильнуть к нему, я отшатнулась, не в силах совладать с ужасом, охватившим меня. Разве я могу ответить на его страсть? Нет! Я отвернулась от него и хотела шагнуть в сторону, но он, решив, что это игра, каприз, подхватил меня сзади, прижался, дохнув своим теплом, защекотав кончиками влажных волос, потянулся жаркими губами к шее.
    - Катя, Катенька! Милая девочка! Откуда же ты взялась такая? Нет сил терпеть, понимаешь? Не дурачься. Всё будет хорошо.
      Я затыкала ему рот, мотала головой и шептала:
    - Нет, нельзя! Не надо! Ты не понимаешь, я не могу…
    - Почему нельзя? – смеялся он. – Я врач и говорю тебе: всё можно, только надо чуть-чуть потерпеть. Не бойся, ведь ты уже взрослая. Я понимаю: у тебя, наверное, это впервые. Ведь в первый раз, да? У тебя ещё не было мужчины?
      Нет, он не понимал! Он подхватил меня на руки и понёс, пытаясь уложить на диван. Больная нога не давала мне резко двигаться. Я хотела оттолкнуть его руки и вскочить, но грудью он прижал меня к дивану, обхватил кольцом, навис надо мною, как неотвратимость, не давая даже свободно дохнуть. Я размахивала кулаками, дробно стуча по его спине, но это выходило так по-детски, так несерьёзно, что мне хотелось закричать с досады. И я укусила его, зло, до крови, он вскрикнул и ухватил меня за волосы.
    - Теперь я знаю, в кого твой Бандит – в хозяйку!- зарычал он.  И мне стало смешно, я расслабилась и, вместо того чтобы всё ему объяснить, вдруг поцеловала его, обхватив руками за голову.
      Концерт давно уже закончился, на экране мелькали кадры из фильма про индейцев. Наверное, и бабушка ждала уже меня домой. Мы лежали на диване, мои джинсы валялись рядом, отброшенные Павлом, где-то там покоилась и его вишнёвая рубашка. Кофточка на моей груди была расстёгнута до половины, взгляд его зелёных глаз нет-нет, да и замирал, наталкиваясь на то, что скорее додумывалось, чем виднелось. Случайно расплескав шампанское и обрызгав мои ноги, он с трепетом слизал сладкие капельки  и застыл, прижавшись горячим лбом к моим коленям. Мне так нравилось его тело! Длинное, гибкое, по-кошачьи красивое! Он был очень обаятельным, но не таким удивительным, как казалось мне до нашего знакомства. Что-то исчезло, рассыпалось, словно и не бывало. Он был тем же, я не изменилась, но во мне рождалась догадка, что я влюбилась скорее в свою мечту, чем в этого человека.
      Он думал: у нас всё ещё впереди, а я знала, что ничего не будет, как раз этого «впереди» у нас и нет. Где-то в сумке, с которой я пришла, лежал мой рисунок, мне захотелось ему показать.
    - Давай я сам достану, - опередив меня, он подхватился и пошёл в другую комнату. Я зажмурилась: так непривычно видеть голое мужское тело! Непривычно и очень стыдно. Я свернулась калачиком, глянула на себя, думая, что же я всё-таки тут делаю, подумала, что я дура, потом решила: будь что будет!
      Он стоял на пороге и смотрел на меня. В глазах были испуг и злость.
    - Сколько тебе лет?
      А я не могла произнести ни слова, замерла на диване, даже головы не подняла, сжалась, ожидая, что он ударит меня, оскорбит.
    - Только говори правду! Ну! Сколько?
    - Тринадцать, - не узнаю я собственный голос.
      Вижу: в руке у него моя маленькая фотография, она всегда лежит в карманчике моей сумки, на обратной её стороне дата и надпись: «Катюшке пошёл второй годик». Вот откуда он узнал!
     Павел швыряет на диван мои джинсы и свитер и шипит:
    - Немедленно  одевайся!
      Руки меня не слушаются, я не могу попасть в рукава, застреваю в брюках, шуба тоже почему-то не сразу застёгивается. Наконец я одета, обута. Павел провожает меня до крыльца бабушкиного дома и сухо, а затем всё громче и запальчивее говорит:
    - Ты здорово надо мной посмеялась! А я, как дурак, влюбился в тебя. Иди!!!
      Я кричу вслед, плачу, но он ничего не слушает и, скрипя снегом, уходит из моей жизни.

                *       *       *

      Как давно я не была у бабушки! « У бабушки» я говорю по привычке, потому что уже лет двадцать, как она умерла. Ушла из этого мира, оставив по себе добрую память. А я за эти двадцать лет не нашла даже времени проведать её могилку.
    - Съездь, Катюша, - говорит мне мама, - навести бабушку, может, простит нас. Одна умирала, рядом-то и нет никого.
      Я тоже чувствую свою вину перед бабушкой, из-за Павла не смогла я больше туда  поехать, видеть не могла ни дом его, ни улицу, не говоря  уж о нём самом.  Ничего на память себе не оставила, даже рисунок тот злополучный где-то в его комнате остался. Обида меня душила, а может, злость на себя саму – не знаю, да только выбросила я его из сердца, как по осени выдёргивают с грядки морозцем погубленные цветы. Так и я – рванула, хоть и болело. Помнит ли он меня – об этом даже не думала. И жизнь полетела, покатилась, как горная речка по камушкам, чем быстрее – тем конец ближе и неотвратимее.
      Была ли я счастлива? Задуматься об этом никогда себе не позволяла. Работала, любила, людям нужна была – это ли не счастье? Замуж вышла, ребёнка родила, мальчика. Назвала его не Павлом. Но вскоре он умер. Других детей Господь мне не дал. Может, из-за этого с мужем живём врозь.
      Стучат колёса, не дают уснуть. На крупных станциях подолгу стоим. Москву мужики обсуждают, как изменилась она, как похорошела и расстроилась. Курят больно много, а дым рад стараться – в открытое окошко пробирается. Я закрываюсь простынёй, но глаз не смыкаю: куда уж тут уснуть! Воспоминания не отступают.
      Я вновь вижу бабушкин дом. Таких в Подмосковье великое множество: старые, деревянные, с резными, узорчатыми ставнями, с красивыми крылечками, на ступеньках которых хорошо сидеть вечерком, соловьиные рулады слушать да самому затягивать какой-нибудь русский мотив. За домом  у бабушки колодец, старый, расшатанный, сруб потемнел от годочков, но вода! Хоть в зимовье, хоть в летнюю жару – ледяная, живая, и жажду утолит, и от похмелья излечит. За колодцем – грядки, всё больше огурчики на них пупырчатые да укроп с петрушкой, молодцом развалился тут и хрен, без которого ни одна еда не обходится. Ну, кто не знает, что самый вкусный студень – с хреном? И поливать эти грядки не особо-то нужно, потому что в Подмосковье дождик не ленится. Успевай только, землица, просыхать! 
      В доме тихо-тихо, стучат только на стене ходики.
    - Ой, спать не могу! – жалуется бабушка.- Одолели меня эти ходоки. И ходют, и ходют. Да громко-то как!
    - Давай их снимем и выкинем! – тянусь я к часам, но бабушка сразу пугается:
    - Ишь, чего удумала! Они такие старые, как и я. Может, и меня с ними вместе выбросишь?
     Часы остаются на стенке.
     Над столом свисает лампа в зелёном абажуре, зажжёшь её вечером – и люди на фотографиях как живые. А вот и мой прадед, что дом этот построил. Бабушка называет его «батюшка наш» и от пыли часто протирает. Говорит, он был военным, с немцами сражался ещё в первую мировую. Войны нет, прадеда нет, а дом стоит, крепче всего другого оказался. Так и я уйду – что останется? Грустно…
      Нет бабушки, и у дома теперь новый хозяин. Кто-то из маминых братьев писал, что она дом свой чужому человеку завещала. Кто он? Наверно, всё изменил, а может, разобрал по брёвнышку да построил какое-нибудь современное бунгало. Не пойду, - думаю я, - боюсь увидеть, что там теперь всё по-другому: ни улицы прежней, ни дома. Страшно-то как! Нельзя спустя годы возвращаться в дорогие сердцу места! Проведаю бабушкину могилу, посижу на кладбище – и обратно в Москву!
      На Курском вокзале пересаживаюсь в электричку «Москва-Ногинск» и через час выхожу во Фрязево, отсюда уж надо ехать автобусом до деревни, но не хочется, и я иду пешком. Рюкзак у меня маленький и лёгкий, на ногах теннисные туфли, да и сама я молодая и сильная. Шагаю, дышу, любуюсь природой, а тихий навязчивый голос всё шепчет:
    - Вот по этой дороге вы и ехали «Москвичом», снег в стекло стучался, музыка играла…
      Показались первые деревенские улочки, блеснули на солнце золочёные луковки старой церкви, оборотился лицом ко мне крест над часовней, остального не видать – прикрыли могучие тополя, а раньше-то малютки были, заморыши, всей деревней их поливали, чтобы только прижились.
      У старого магазина стоит жёлтая бочка с надписью «Квас», словно много лет назад её кто-то здесь поставил и забыл. Таких уже у нас и в помине нет. Дорога уходила вправо, а я свернула в сторону кладбища. «Город мёртвых», так называл его Бунин. Действительно, здесь живут в покое и забвении те, кого уже нет. У одного – помпезная могила, стелла из дорогого мрамора, у изголовья – каменная ваза, в ней всегда свежие цветы. У другого – могила попроще, и навещают её не так часто. А кому-то – один безвестный холмик, и мужчина тут покоится или женщина – не известно.
      Где же лежит моя бабушка? Где теперь её добрые, всё прощающие глаза? Где мудрая беззубая улыбка? А руки, умеющие всё на свете? Я обхожу целые улицы в этом «городе мёртвых», пока нахожу её могилу. Вот она: Ольховская Надежда Степановна. Рядом скамеечка. Сажусь на неё.
      Почему-то на всех кладбищах одинаково пахнет травой, терпкой, успокаивающей. Умиротворение – вот что вызывает этот запах. И смирение с потерей, с её неизбежностью. Слева от меня растёт небольшая берёзка, а на ней весело поёт незнакомая птица. И так неуместно это радостное щёлканье здесь, среди могил и тишины!
      «Словно душа чья-то отзывается», - думаю я.
    - Прости нас, бабушка, - шепчу, потому что говорить невмоготу: горло перехватывает, а глаза пугаются слёз, - прости, если можешь! Из-за него и тебя предала! Вот какая я у тебя…
      Бабушка молчит. И птица умолкает, слушает.
      Кроме меня, на кладбище – ни одного живого, забывает народ дорожку к могилам, только в поминальный день и вспомнят. Как у нас на Украине в день этот все на кладбище идут, девушки наряды готовят, парни спиртным запасаются. Через час-другой все кумовья и братья, откажешься выпить у чьей-то могилы – кровным врагом назовут, в спину плюнут. Пей и не морщись! Пей да закусывай, потому что и закуски на кладбище у нас вдоволь.
      Певчие с клироса да священник в рясе пройдут по кладбищу, отслужат панихиду по православным, а навстречу им – духовой оркестр, да пьяненький народ беседу повёл, забылся да и кричит громче, чем батюшка службу правит. Народ печалится и народ веселится. И всё это в одно время и в одном месте.
      А тут- тишина, покой… На липе, которая вот-вот зацветёт, пчёлки жужжат, нектара не дождутся. Улитка ползёт по траве, оставляя скользкий след. Куда ты, создание божье? Некому тут тобой любоваться. Вишня молодая побегами своими могилку окружила, бьёт из-под земли зелёным листом, к солнцу тянется, не понимая, что не нужна она здесь, рушит то, что остаётся от человека на земле – плиту могильную, такую дорогую по нашим земным ценам. А цветы на могиле уж по вкусу родственников, тех, кто за ними ухаживает. Может, покойник другое бы посадил, да вот не может, привалили его, присыпали и оставили одного. Лежи себе, дружок! Ни встать, ни возмутиться…
      Цветы на могилке свежие, недавно положенные.
    - Наверное, кто-то из наших наведывался, - думаю я и кладу свой букетик ромашек, купленный в Москве у электрички.
      Ухожу с кладбища, оборачиваясь. А выйдя на центральную улицу, не удерживаюсь и сворачиваю влево. Вот она, Берёзовая улица! Странное название. Странное потому, что берёз здесь нет, одни тополя да акация, раньше ещё здорово цвела сирень, наполняя всю улицу сиреневым туманом, сейчас же кустов почти не осталось. Улица взбирается вверх, отсюда бабушкиного дома не увидишь, но вот ещё несколько шагов и… прямо передо мной балкон, плавающий среди пышных, развесистых деревьев. Неужели это он, бабушкин дом? Сердце вздрагивает: жив! Не снесён!   
      Ступая медленно, неуверенно, я с каждым шагом приближаюсь, не веря своим глазам, к доброму другу, в котором оставила не только своё детство, но и частицу себя самой. Ау, отзовись! Где ты, Катя?!
      Да, он выжил, мой старомодный двухъярусный друг! И слава богу!
      На балконе только теперь замечаю я девушку, сидящую в кресле с книгой в руках, она так окунулась в чтение, что сразу становится ясно: студентка, готовится к экзаменам. Начало июня – пора сессий.
      Я уже собираюсь уходить, когда раздаётся мужской голос:
   - Катя! Пора отдохнуть! Сколько можно сидеть за учебниками?!
    - Катя? – останавливаюсь я. – Надо же, какое совпадение!
      Девушка со вздохом облегчения откладывает учебник, вскакивает с кресла, тянет вверх руки, потягиваясь и прогибая спину, и опускает глаза.
      Даже если бы у неё не было отцовских глаз, я всё равно бы поняла, кто она. Природу не перехитришь.
      Калитка хлопает, и из двора выходит мужчина, в руке у него сумка, он спешит куда-то, но, увидев меня, замирает.
      Мне казалось, что я еду сюда только из-за бабушки, что ноги мои не приведут меня на это место. Я никогда не думала, что прошлое может иметь над человеком такую власть.
    Мы стоим друг против друга, и каждый знает, что в душе у другого.
    - Катя…- не то печально, не то взволнованно произносит он.
    - Здравствуй, Павел.
    - Здравствуй. Ты к нам?
    - Нет, я к бабушке.
    - К бабушке? – удивляется он, а потом понимающе кивает. – Да, да, ты с кладбища…
    - Да, я оттуда. Там свежие цветы.
    - Это Катя положила. Моя дочь, - поясняет он.
    - Значит, это тебе бабушка оставила дом?
    - Мне.
    - Можно узнать, почему?
    - Не знаю, - замялся он. – Просто она хорошо ко мне относилась… И я тоже помогал, лечил её… она была совсем одна…
      Кажется, мы больше не знаем, о чём говорить.
    - Зайдёшь ко мне? – спрашивает он, потом поправляется, - всё-таки это и твой дом.
    - Нет, не стоит. Я пойду.
    - Но почему? Или ты до сих пор не можешь меня простить?
    - А ты меня?
    - Я всё давно простил, и всё понял. Твоя бабушка – она много о тебе рассказывала. Знаешь, твой рисунок, - он сохранился, он у меня. Зайди, пожалуйста.
      Я стою у калитки, не зная, как быть, но решаюсь всё же зайти. В доме тихо и прохладно. Полы недавно вымыты, ещё блестят половицы. В кухне очень уютно, в горшках цветы, на шкафу стоит самовар.
    - Это наш? – оборачиваюсь я к Павлу. – Бабушкин самовар?
    - Он самый. Сейчас заварю чай покрепче. Присаживайся.
     Я оставляю на вешалке рюкзак и, перешагивая через порог кухни, усаживаюсь в своё любимое кресло, оно тоже здесь. Павел, как бабушка, готовит лучины, нагнетает воздух, чтоб жарче горело, и самовар вскорости начинает пыхтеть, идёт пар из него; я подставляю стакан.
    - Пирожных нет, - улыбается он и разводит руками, - но есть мёд. Будешь?
    - Не откажусь.
      На кухню заглянула Катя, бросила взгляд своих изумрудных глаз на чужую тётку и небрежно поздоровалась:
    - Добрый день! – потом повернулась к отцу, - Я схожу на речку, па, там меня давно уже ждут.
      И умчалась, в два прыжка соскочив с крылечка.
      Павел постарел. Он не был уже тем интересным парнем с ироничным взглядом, гибким телом. Волосы его поседели, он раздался в плечах, стал грубее, резче в движениях. Вот только голос остался прежним.
    - А ты не изменилась, - сказал он, как бы  в ответ на мои мысли. – Косы, правда, больше нет. У тебя были такие красивые волосы!
    - Всё «было», прежнего ничего не осталось. И я тоже другая.
    - Катя, - он поднялся и хотел подойти ко мне, я внутренне напряглась. – Как ты живёшь?
    - Хорошо.
    - Ты замужем?
    - Была.
    - А дети?
    - Тоже были.
    - Как были?
    - Сын родился, но рано умер.
    - Прости, я ничего не знал. Твоя бабушка умерла – и единственная ниточка с тобой оборвалась…
      Он открыл шкаф и достал из какого-то ящика большой конверт, вынул из него лист бумаги. Я не могла поверить, но это был мой рисунок. Бумага пожелтела, истрепалась, краски были уже не те, видно, что рисовалось давно.
    - Помнишь, тогда, в декабре?.. Ты приехала на каникулы… Таким я был. Вернее, таким ты видела меня…
    - Да, помню. Я была маленькой и очень глупой.
    - Нет, глупым был я. Так повёл себя, не могу себе простить. Сколько раз вспоминал, как мы ездили во Фрязево, метель, тебя в машине, с забинтованной ногой и такими счастливыми глазами! А ночь у ёлки помнишь?
    - Что теперь вспоминать?
    - Знаешь, почему я женился? Не мог найти такую, как ты, и женился на первой, кому понравился. А дочь почему твоим именем назвал?
    - Неужели в честь меня? – улыбнулась я, хотя на душе было горько и так неспокойно.
    - Не веришь?
    - Просто всё получается, как в мелодраме: они расстались, но любили друг друга всю жизнь. И детей назвали своими именами. Не люблю мелодрам. – Я поднялась. – Я пойду, Павел. Спасибо за чай.
    - Куда? Почему? – подхватился он. – Останься!
    - Придёт твоя жена – как ты ей всё объяснишь?
    - Не придёт, - успокаивал он, - мы давно разведены, и Катька не захотела жить с матерью, потому у меня.
    - Тем более надо ехать.
      Он словно что-то понял, подошёл ко мне и взял за руку:
    - Ты по-прежнему меня боишься? Меня или себя?
      «Ничего я уже не боюсь», - хотелось мне ответить, но я молча встала, подхватила рюкзак и заторопилась к выходу. Не хватало ещё завершить нашу встречу постельным хеппи-эндом, это уж точно было бы смешно.
      Я вышла уже в поле, деревня осталась позади, когда рядом затормозила машина.
    - Садись, - позвал Павел, открывая дверцу, - проделаем этот путь вместе ещё раз.
      Упираться и отказываться я не стала и села в машину.
      Он не довёз меня до Фрязево, а свернул куда-то по пути. Машина остановилась в чаще, нас обступили заросли. Сквозь зелёную дымку кустов и деревьев проглядывала нежная гладь озера. Я вышла и зажмурилась от красоты, света, буйства зелени: всё было таким свежим, сочным, разноцветным, каким может быть только в начале лета.
    - Я ни за что тебя не отпущу! – сказал он. – Я старый теперь, некрасивый, понимаю, но я люблю тебя, Катюша, наверно, даже больше, чем когда-то. Иди ко мне! Пусть это случится, даже через столько лет.
      И кто может знать, зачем люди так тянутся друг к другу? И что такое любовь? Как можно любить, зная, что всё- не вечно? Ты живёшь, что-то делаешь, рассчитывая, что всё, тобою сделанное, тебе же и пригодится. Но внезапно уходишь. И где ты? Где сделанное тобой? И если ничего не остаётся – зачем вообще жить?
      Я закрываю глаза, чтобы не видеть тебя. Я представляю тебя прежним. Ах, Павел, какие же у тебя были нежные, чувствительные пальцы, длинная узкая ладонь, тонкая кисть руки! Упругая грудь, на которой играет каждый мускул. А кожа слегка смуглая, бархатистая, такая нежная и приятная, что прикасаться с ней – одно удовольствие. Ты заставлял меня расстёгивать пуговицы на твоей рубашке, а мне каждая пуговка, каждая полосочка вельвета были так дороги, как ничто на свете! И не было для меня в этом мире ничего важнее твоего объятия, ощущения твоей власти надо мною, радости от одного твоего присутствия, взгляда, шёпота. Могла ли я, глупая девчонка, мечтать тогда о близости с тобой? Я, толком не знавшая, что это такое… Я просто хотела, чтобы ты меня любил, чтоб никого, кроме меня, для тебя не существовало.
      Что же произошло с нами? Что сделала с нами жизнь?
      То, что случилось потом, двадцатью годами раньше могло стать великим чудом или великой трагедией, теперь же было обычным делом, доставившим приятные ощущения, но не тронувшим ни душу мою, ни ум. Говорят, чтобы научиться плавать, нужно хотя бы раз тонуть. Чтобы научиться не любить – нужно полюбить безумно, так, чтобы иссушить сердце, опустошить его.
      Моё сердце было таким же пустым, как и до нашей встречи. Я поцеловала Павла, оделась, он провёл меня, посадил в поезд, даже плакал. Я махала ему на прощание.
      Впереди была жизнь. Хорошая, плохая ли, но она что-то мне обещала. Единственное, чего у меня не было и не могло быть – это таких вот зимних каникул с первым, нетронутым чувством, с радостью признания и болью непонимания, каникул, какие бывают только раз в жизни, да и то не у каждого. Я счастлива и благодарю Бога за то, что они у меня были.