чертовы чайки

Мне всегда казалось, что более она любила мои мысли, чем слова. Хотя мои мимолетные и необдуманные высказывания, судя по всему, западали ей в душу, я возьмусь нести ответственность за свои слова, не иначе как потому, что она всегда записывала их и хранила: вклеивала в тетради, вешала на стены. Это меня ничуть не обременяло, более того - вероятно, даже радовало. Но порою я все же опасалась потерять навеянное красноречие, да бы мной не перестали любоваться; я всегда считала это единственным качеством, которое я более развила, не без помощи малодушной страсти к чтению, чем обрела при рождении. И единственное, что я всеми силами упорно желала совершенствовать: не чтобы нести людям приятные ощущения, но потому, что испытывала при этом внутреннее удовлетворение и даже, быть может, самоутверждалась. Так или иначе, со временем мне пришла в голову мысль, что ей нравились они не за красноречие, а за то, что четко и, что называется "в точку", описывали ее размышления, при этом не пронзая строгой, прямой стрелой, а рассеиваясь, передавали настроения. 
Сколько я раз не пыталась рассказать о наших взаимоотношениях, все было тщетно. Я всегда чувствовала грусть и, в некоторых моментах, необъяснимое отчаяние от осознания, что вскоре мне придется все это покинуть, как покинуть и ее. Поэтому мне хотелось заранее захоронить все чувства, что можно испытывать к человеку близкому. Причиною тому было знание боли. Боли от потери ли,- не знаю. Боль, она и есть боль. И я точно знала - я сама доставляю себе связанные с этим невзгоды. Но такова натура человека, которым я была, и, в чем убеждаюсь ежесекундно, остаюсь: я была привязана к вечным странствиям и мысленным скитаниям; скорее всего, мысленно путь был мой гораздо более объемен и широк, нежели на яву: но тогда вопрос - что же есть это "на яву", эта реальность? Я не знаю ответа на эти вопросы и по сей день. Но тяга к бродяжничеству была неотъемлемой частью моего всего существа.
Я любила ее, и она была первым моим и, наверное, последним другом: потому что так решила я.
Есть любовь, которая дается невероятным усердием и, смею отметить, немалым душевным страданием. Терзания заключаются в том, что мне приходится измучать свой организм до такой скорости, чтобы вновь начать чувствовать. Это бесконечная работа: и если хочешь, чтобы механизм работал отлажено, нельзя расслабляться ни на секунду. Все должно быть под постоянным контролем, иначе ожидается полнолунное крушение, и судно уйдет на дно. Это все потому, что когда отдаешь себя с концами, полностью, не оставляя ничего себе, теряешься. Возможно, растворяешься.
Да, скорее она любила мои мысли: ведь столько было недосказано, но прочувствовано. 
Уважение в ее глазах было дороже любой недоступной любви.