Это наши горы. Гл. 22

Глава 22

             После праздничного обеда, который отличался от обычного апельсином и двумя кусочками печенья, Старый задремал.

             Разбудил его… Панфилов, который приехал вместе с прапорщиком Сергеичем. Поставив на тумбочку огромный пакет с... апельсинами и фруктовыми соками, они присели на табуретки, приветливо улыбаясь.

             На плечах погранца красовались капитанские звезды, и Старый от души поздравил его с новым званием.

             - Досрочно присвоили! – с гордостью доложил Панфилов. – Мы же раздолбали после вас еще одну банду. Шли, видать, разведать, узнать, что случилось с их отрядом. Ну, мы им дали прикурить! Двенадцать духов в ряд сложили! Я лично троих замочил!

             - Юра, ты что, гордишься этим? – тихо спросил Старый.

             - Чем? – не понял Панфилов.

             - Ну, ты с такой гордостью произнес, что лично троих замочил…

             - Конечно, горжусь! – удивленно ответил Панфилов. – А ты бы не гордился?!

             - Нет. Пойми, братское сердце, – это наша работа. Наш долг. Мы воюем во славу Отечества. Но мы убиваем людей, сражаясь за дело, которое считаем правым. И нас убивают воины, которые считают правым свое дело. Понимаешь? Два народа столкнули лбами и довели до братоубийственной войны два правителя, которые не смогли преодолеть свои амбиции и сесть за стол переговоров, чтобы миром решить возникшие разногласия. И вот мы убиваем друг друга… Разве этим можно гордиться, Юрий?

             - Но если не убью я, убьют меня! – воскликнул Панфилов. – Это же ясно любому салаге!

             - Да все правильно, Юра! – уже раздражаясь, сказал Старый. – Но это – жестокая необходимость. Война – это тысячи смертей, вызванных именно этой необходимостью убивать, чтобы не быть убитым. Но только гордиться этим нельзя! Можно только смириться… Ибо, надев на плечи офицерские погоны и принеся присягу, ты дал обет верности Отечеству и чести офицера. Но то, что мы делаем – великий грех, который мы принимаем на душу. Ты знаешь, что в старые времена казаку, пришедшему с войны, три года запрещалось входить в Храм Божий? Три года он должен был замаливать грехи, поститься, но в Храм – ни ногой!

               - Нет, - сказал Панфилов. – Откуда же я мог это знать?

               - Ну вот, знай теперь. Мы офицеры, Юра. На нас равняются солдаты. Нельзя им показывать, что ты гордишься тем, что убил врага. Они должны относиться к поверженному противнику с уважением, поскольку человек погиб, защищая свою землю. И мы, выполняя свой воинский и офицерский долг, бьемся за эту землю, считая ее своей, неотъемлемой частью России. И погибаем за нее… И кто из сражающихся за одну и ту же землю прав, а кто виноват? Мы мишени, Юра. И они – наши противники – мишени. Мы равны на этом поле, понимаешь? А кто был в этой войне прав,  кто виноват, рассудит только Господь. И каждому воздаст по делам его…

               - Ох, и задал ты задачку, Старый, - Панфилов сидел, задумчиво поглаживая переносицу. – Вот уж не ожидал от тебя такие речи услышать…

               - Доля солдатская – тяжкая доля, брат мой! Но гордиться можно только тем, что выжил, а не тем, что убил… Заруби это себе на носу!

               - Так что, вообще не стрелять, когда в тебя стреляют? – спросил прапорщик.

               - Да стрелять, Сергеич, стрелять! Не будешь стрелять, погибнешь. Я ведь не о том речь веду, что надо сложить руки и ждать, пока тебя убьют. Воевать нам приходится по жестокой необходимости, поскольку мы избрали этот путь много лет назад, став солдатами Отчизны. И по ее приказу идем в бой! Но только в этой войне нельзя звереть, нельзя переходить тонкую грань, за которой ты становишься уже не защитником Родины, а палачом, получающим кайф от убийства себе подобных. Вот о чем я говорю!
 
                - Да как же тут не озвереешь, когда мы у одного духа в рюкзаке нашли видеокассеты, на которые они такого наснимали!... – сказал прапорщик. – Сердце на части разрывалось, когда смотрели, как они весь блок-пост вырезали! Всем солдатикам-срочникам головы поотрезали! Как наших раненых дорезали! Да вы бы посмотрели, сами бы озверели!

                - Вот-вот, прапорщик, я об этом и говорю! Ты хочешь им уподобиться? Стать таким же? Ты тоже смог бы головы отрезать пленным, а?

                - Ну-у, нет, конечно! – прапорщик задумался. – Нет, головы бы я отрезать не стал! Никогда!

                - Ну, вот и договорились! – Старый улыбнулся. – Политбеседа окончена, дорогие товарищи!

                Панфилов и Сергеич заулыбались: все же разговор был тяжкий.

                - Ладно, Старый! – сказал Панфилов, поднимаясь с табурета. – Думать надо над твоими доводами. Много думать... Так просто их не воспримешь. Поедем мы, братишка! Нам до темна желательно до заставы добраться…

                - Ну, с Богом, братцы! – Старый крепко пожал руки обоим. – Рад был вас - чертей зеленых видеть! Будете в Ханкале, забегайте!

                - Вряд ли еще вырвемся, - сказал Панфилов. – Мы сегодня специально отпросились, чтоб тебя проведать. А так, нам все на вертушках забрасывают. Дороги совсем замело… В горах сейчас только на лошадях и передвигаемся.

               - Ладно! Даст Бог, свидимся еще! – бодро сказал Старый.

               - Свидимся… - повторил Панфилов, выходя из палаты.

   Продолжение следует -