История тесной душонки

Лес кажется не таким мрачным, пока в нем не окажешься. Это я понял совсем недавно. Но не потому что я оказался в лесу, а совсем по-другому поводу. Об этом поводе я намереваюсь рассказать несколько позже. Лес. Все эти люди, находящиеся в лесу, не догадываются о том, что происходит за его пределами в равной мере, как я не догадываюсь о том, каково им, даже если знаю, что они в лесу.
Когда я учился в школе, у меня появилась первая девчонка. Нам было по пятнадцать лет и отношения у нас стали развиваться странно. С самого начала странно. Но тогда я об этом совсем не задумывался, а думал я (вероятно, в силу возраста) в основном лишь о ее попке. Уж ею-то она в свои пятнадцать умела владеть так, что, казалось, будь я не таким культурным и воспитанным мальчиком, завладел бы ей прямо на месте. Хорошо, наверное, что я себя умел контролировать. Или просто не решался. При этом сердце билось так, что, казалось, где-то бежит стадо носорогов, но я внимательно оглядывался, смотрел в окно и, не обнаружив ни одного носорога, понимал понемногу, что это всего лишь бьется мое сердце. Тем более, я не знал, объединяются ли носороги в стада, в общества, в кооперативы или в объединения. Моя Девчонка постоянно делала что-то, когда мы были вместе, чтобы повернуться именно этой своей частью, наклонялась, поднимая что-то, доставала что-то с верхних полок серванта-стенки, если мы были дома и тому подобное, в общем, всячески меня сознательно изводила.
Она была странной девицей. Ходила в длинном разноцветном балахоне, который чрезвычайно редко стирала, в штанах, подчеркивающих попу, в больших наушниках, из-за которых ее голова в капюшоне была похожа со спины на сплющенный лимон. До моего появления в ее жизни, она проводила свободное от меня время с пацанами-рэперами, которые ходили а-ля «я не снял штаны, когда какал». Да и, наверное, так было и когда я уже стал присутствовать в ее существовании. Иногда они прыгали по домам и стенам, с домов и стен, как это у них называлось… паркур. Или по подворотням баллончиками вырисовывали зигзаги на стенах. Не знаю, что там она еще с ними делала, но, чтобы не разочаровываться, старался не вдаваться в подробности.

Казалось, мир сразу резко изменится, если нам с ней удастся заняться сексом. Но мир после этого совершенно не изменился, и я даже расстроился.
Первый раз мы переспали, когда мне исполнилось шестнадцать, после празднования моего дня рождения, двадцатого декабря, мы пошли к ней домой. Вернее, я ее провожал, но потом она сказала, что у нее никого нет дома, и предложила мне зайти. Ей по-прежнему было пятнадцать. Все оказалось совсем не так, как я себе представлял. Между фантазией и реальностью есть очень большой разрыв и имя ему – человек. Я действовал не так, как представлял. В голове была каша. Сначала я долго наслаждался ее телом, ласкал, и ей нравилось (по-крайней мере, мне так казалось),  потом также долго входил в нее. Когда все кончилось, она стала разглядывать мое лицо. Я лежал, глядя в потолок и громко дышал. Да, я обнимал ее за талию, но не мог взглянуть ей в глаза. Потом мне было страшно стыдно за этот эпизод. Я в первый раз ощутил, что не могу смотреть человеку в глаза. Той, которую я только что лишил девственности, я не могу взглянуть в глаза, словно какая-то сила отворачивает мою голову от нее. Все было дело в том, что я ее не любил. Но тогда я усердно старался думать, что я ее люблю.
Когда эта тишина будто кончилась, она сказала совсем тихо:
– Мне было почти не больно.
Я в своем возрасте совершенно не знал, что ей сказать.
– Это, наверное, хорошо. – Брякнул я.
– Ну, да.
И снова повисла тишина. Моя Девчонка продолжала на меня смотреть. Я чувствовал ее взгляд на себе.
И затем меня несколько дней не отпускало тяжелое чувство, что я так поступил с ней. Может, если бы я ее любил, моя жизнь была бы совсем другой? Или наоборот, если бы моя жизнь была бы совсем другой, я бы ее любил? Черт его знает.

Но теперь мне не пятнадцать, а почти пятьдесят. И я вспоминаю об этом случае, например, когда режу батон, чтобы сделать себе бутерброд. С чего вдруг я это вспомнил, когда читал на работе статью в журнале, неизвестно. Статья была совсем про другое. Там рассказывалось о случае заражения дизентерией. Бывает такое, что начинаешь думать о вещах, не имеющих совершенно никакого отношения к настоящим месту и времени. Статья была совершенно бредовая.
Журналисты в ней категорически запрещали плевать в унитаз тем, у кого вязкая слюна. Дело в том, как они утверждали, что слюна вылетает изо рта и иногда она растягивается, основная масса слюны достигает унитаза, а часть – от силы натяжения возвращается, неся с собой легко распространяющиеся бактерии. Дочитав, я фыркнул. «Ну и чушь!», – подумал я, пошел в туалет справить малую нужду и плюнул в унитаз. Затем вернулся и вновь сел за свое рабочее место, пообещав себе больше не читать подобной ахинеи. Хотя, как определишь, где ахинея, а где – хорошая статья? Загадка.
– Смерть! – Послышалось мне от стола, человек за которым сидел там, чтобы принимать звонки. За это ему платили деньги.
Это слово, «смерть», и самые различные его возможные и невозможные формы употребляются у нас на работе с такой же частотой, с какой употребляется слово готовка на кухне ресторана, или слово папка в бухгалтерии. Да, мы работаем со смертью. Точнее, с ее обстоятельствами. В основном, мы расследуем причины смерти, регистрируем сам факт ее, обстановку, где, когда и как умер человек. Мы занимаемся всем тем, что сразу нельзя с какой-либо гарантией идентифицировать как убийство. Так сказать, мы помогаем собрать данные о смерти и уже после, если установим, что смерть произошла от убийства, передаем дело в руки соответствующих органов. Если же нет, выясняем причины смерти, ведь бывают случаи, когда все слишком запутанно, даже если человек не был убит. Особенно трудно иногда бывает отделить самоубийство от смерти «по-случайности».
Ведь у мертвеца не спросишь: не будете ли Вы так любезны, мил-Человек Без Признаков Жизни, ответить нам, от каких-таких радостных или прискорбных обстоятельств Вы погибли?
Да… Нынче все совсем не так, как раньше. На саммите Большой Девятки страны пришли к соглашению «пресекать дискриминацию мертвых путем создания специализированных органов». С выходом «Международной Конвенции о правах Людей Без Видимых Признаков Жизни» нигде на улице не скажешь слово «мертвый» или «труп» на кого-либо. Собственно, выходу  Конвенции мы обязаны созданием того, где мы теперь работаем. Кроме ЧБВПЗ, допускается употреблять слова «человек после смерти», «недвижный человек», иногда – «не живой», но с последним тоже идет спор.
Все это связано с несколькими причинами. Во-первых, с помощью медико-философской комиссии Большая Девятка пришла к выводу, что определить грань между жизнью и смертью не так-то просто, как казалось все существование людей на земле. Вот он дышит – жив. Вот не дышит – мертв. Все казалось безоблачно и просто. Но на деле – все выходит по-другому. После остановки сердца мозг человека еще некоторое время продолжает жить. А после остановки работы мозга, от тела исходит энергия. Эта энергия курсирует из тела в окружающий мир, и наоборот, даже когда от человека остаются одни кости. И уж с этим ничего не поделаешь. Тут на лицо – явный признак жизни – обмен энергией. Во-вторых, это попросту не этично – называть человека мертвым без оснований, поскольку я уже сказал, что происходит обмен энергией. А, может, этой энергии не нравится, что ее называют мертвецом? В-третьих. Пусть человек не двигается. И что же? Паралитики тоже не двигаются. Но при этом остаются людьми, и на них распространяются вовсю права человека. Человек не дышит. И что? Люди, находящиеся в литургическом сне тоже на первый взгляд не дышат. Но это не значит, что они мертвы. Я уж и не говорю про остановку сердца…
Вот всем этим и руководствовались большие люди из Большой Девятки. Людям в мире кажется абсурдным, а им – хоть бы хны. И нашу организацию за то и не любят, что, как им кажется, она делает опрометчивые вещи. Поначалу мне тоже так казалось. А теперь – чем дальше, тем больше начинаю верить в правильность своей деятельности. Уж не знаю почему, но, кажется, если главные политики мира так решили, значит, неспроста.

Я надел пальто, наклонился над урной у своего стола, вытряхнул из карманов мусор – у меня дурацкая привычка: я все время все бумажки, пустые пачки сигарет, фантики от конфет складываю в карманы пальто. Повязал шарф вокруг шеи, напялил кепчонку, и мы втроем отправились на месте смерти. Сначала – проследовали пешком до парковки по привычному маршруту из офиса по дворам, узким закоулкам старых кирпичных строений и задворок с мусорными баками, смердящими бродягами, группами подростков, курящих за древней кирпичной кочегарной трубой, косо посматривающих на нас из под козырьков своих засаленных бейсболок. Подростки – такие уж люди, некоторые из них по своей воле никогда не постирают кепку. В этих кепках – жирных и грязных они смахивали на анти-гротескную копию тех самых бродяг, что рылись в помойке.
Так уж вышло, что парковку нашей организации выделили на другой улице. Этот маршрут мы теперь проходим раз за разом. А в тот день – погода была такая странная – осень. Что и говорить, то дождь, то солнце низкое светит. Сырость, слегка прибившая к земле затхлость мира после летнего зноя, немного облегчала дыхание. Все же, сегодня было хоть и прохладнее, чем вчера, но свежее.
Сев в наш полуразвалившийся фургон, закупорив двери, мы поехали на место. На дорогу опустился туман, а где-то там, за ним, блестело солнце и от этого складывалось впечатление, что я сплю, а это – сон. Не часто такое увидишь. Все-таки, тот день был с самого начала особенным.
Я так внушил себе, что вижу сон, что даже задремал на заднем сиденье фургона. Но вдруг покачивание машины унялось, и рычанье мотора постепенно стихло, мы вышли из машины, поднялись по крутому спуску, поросшему зеленой травой, которая еще словно хранила в себе летнее тепло, хотя (я это знаю) на самом деле была холоднее воздуха, и Аскоз нажал на звонок у железных ворот дома.
Я огляделся. Наш полуразвалившийся фургон, холмы, песчаная дорога, железный забор – и больше совсем никаких построек в поле зрения. Похоже, мы на краю света, стоим тут втроем и ждем чего-то. Кроме меня стояли и почти скучали: лысый гладковыбритый Аскоз с почти отсутствующим взглядом и густоусый Монвэ в фуражке, каких, наверное, кроме него уже никто не носит, со сдвинутыми бровями, очень похожий на дворника царских времен.
– Еле нашли дорогу. Такие турлы. – Безынтересно заметил Монвэ. Похоже, что от собственных слов ему стало еще скучнее. Он перемялся с ноги на ногу. Нам по-прежнему никто не открывал.
Я закурил. Аскоз тоже. Мне даже показалось, что мы сделали это синхронно.
– Умерли они там, что ли?! – Нахмурил брови Монвэ и вновь нажал на кнопку звонка. Как и в первый раз, где-то в глубине, за этими железными воротами раздался сухой треск.
Аскоз усмехнулся.
– Если б не умерли, не звонили бы. – Ответил я.
– А кто тогда нам звонил? – Спросил Аскоз, затягиваясь.
– Не знаю, может, сами холодные? – Сказал Монвэ. «Холодными» мы называли ЧБВПЗ. Не хватало нам, специализированному отделу по правам ЧБВПЗ, называть их трупами. Работа у нас такая. Самого себя, конечно, можно оштрафовать, но только ни пользы, ни вреда от этого нет.
– Некому больше, похоже. Точно, все умерли. И тот, кто звонил. – Добавил Аскоз. Мы с Монвэ не стали искать слова для ответа.
Воцарилось молчание. Слышалось лишь тихое шуршание ветра, похрустывание сигарет и шарканье ног Монвэ по песку.
На этот раз не выдержал я и снова нажал на звонок. Уже несколько раз.
– Не слышат. Пойдем, спросим кого-нибудь. Может, здесь кого и увидим. – Сказал я.
– Не пойдем. Здесь – на километр в радиусе, а то и больше – ни души.
Не успел Монвэ договорить последние слова, как ворота начали беззвучно открываться. Мы стояли и ждали, пока это открытие, похожее на церемонию, закончится. Я кинул окурок на песок и притоптал его кроссовкой.
Аскоз тоже выбросил бычок от сигареты куда-то в сторону.
В распахнувшихся настежь воротах стоял человек в сером классическом костюме, высокий, сгорбленный и с короткими волосами, кое-где уже седоватыми.
– Здравствуйте. – Растянул незнакомец сухим низким голосом и заулыбался. Один его глаз на первый взгляд казался меньше другого. Но, чуть присмотревшись, я понял, что это у него от того, что он часто щурит этот глаз, то ли из подозрения ко всем, то ли когда шутит. Во всяком случае – у него явно такая привычка – щурить глаз.
– Здравствуйте. Смертный отдел вызывали?
Я представился и представил своих сослуживцев. Человек перестал улыбаться.
– Мое имя Никарагуа. Да, так называют некую географическую точку. Очень интересно. Извините. Но это не важно. Для нас сейчас с вами важно то, ради чего я вас вызвал. У нас тут случились странные вещи. Люди без признаков жизни не могут объяснить, что именно случилось. По разумным причинам. Короче говоря, они умерли очень странно. Пройдемте.
Никарагуа сделал широкий жест, приглашая нас войти в дом.

*   *   *

Никарагуа показал нам места смертей.
В одной из комнат этого странно-устроенного здания с коридорами-лабиринтами. На двери была табличка «склад продуктов». Собственно, внутри тоже был склад продуктов. Комната была не маленькая. Освещали ее только два крошечных зарешеченных окошка под потолком. Всюду стояли полки и шкафы с консервами, с банками кофе и прочим. В трех промышленных холодильниках хранилась сметана в коробках, мороженное, сыр, колбаса. На плиточном полу лежал очень худой, буквально иссохший, человек в черных остроносых туфлях, в брюках со стрелками, и в белой сорочке. Голова его опиралась на стену, руки и ноги были раскинуты в стороны. Пару лет до этого мы вытаскивали погибшего из канализационного люка. Тот тоже провалился и просидел там неделю, не ел и не пил, только дышал сточными водами, но и то он был не настолько истощенным, мир энергии его.
Аскоз достал голограммный фотоаппарат и стал делать снимки, ярко обжигая сетчатки наших глаз премерзкой голубоватой вспышкой. Я выставил перед собой руку, закрываясь от вспышек, сощурился и спросил.
– Что здесь случилось?
– Вы знаете… – Отозвался Никарагуа. – Только что, буквально за полчаса до вашего прихода здесь была медицинская экспертиза, которая посоветовала обратиться к вам и совершенно четко определила, что Генрих Вольфрамович умер от недостатка жизненно-важных веществ, в общем, от голода и обезвоживания. Все кости целы. В крови никаких веществ обнаружено не было. – Никарагуа передал мне медицинское заключение.
Несколько секунд мы с Монвэ молча обдумывали слова Никарагуа, озираясь по сторонам на холодильники и полки, забитые едой.
– Он здесь умер? Или его сюда перенесли? – Спросил, наконец, Монвэ.
– Прямо здесь. Его позы не меняли. В комнате он находился семеро суток.
– Но здесь ведь полно еды. – Тонко подметил Аскоз, делая очередной кадр.
– То-то и оно! – Никарагуа стал глядеть в пол, зашагал взад-вперед, словно преследуя видимых только ему тараканов. – Генрих неделю назад заперся здесь. Сам. По собственной воле. Но это мы узнали позже. Как раз на эту неделю все покинули Общину. Что-то вроде отпуска, понимаете? А вот он остался. И еще охранник. Но охранник всегда здесь. Ему нет дела до тех, кто здесь есть, а кого нет. Посмотрите на стены, он оставил здесь следы своего пребывания. Все: и царапины на стенах, и опрокинутая полка с консервами, и открытая форточка, и следы от его туфель, возможно, и отпечатки пальцев и прочее… все, кроме съеденной пищи.
– Здесь камера есть? – Спросил я.
– О, нет, к сожалению, а так бы мы узнали, что здесь произошло.
– Погодите, я правильно понял?… Он умер от голода в комнате, где полно продуктов?
– Совершенно верно. Так что даже если бы его тут закрыли, он бы протянул тут как минимум год… э… если бы ел и пил.
Пока я стоял точно статуя, Монвэ фиксировал ситуацию смерти, все данные и обстоятельства. Затем передал мне бланк и я записал в нем все свои версии. Так положено. Версии сначала никак не приходили в голову, а затем я медленно, по-прежнему находясь в замешательстве, записал.
1) Не хотел есть жить. Оттого и не употреблял пищу, сознательно доведя себя до смерти.
2) Возможно, подстроенное убийство…
Вторую версию я тут же зачеркнул, поскольку у нас не было данных и улик, которые могли бы подтвердить ее.
– Когда мы уйдем, вызовите убойный отдел. Не исключено, что это убийство. – Изрек я. – Монвэ, сними с предметов отпечатки пальцев.
Монвэ кивнул, а мы с Аскозом и Никарагуа отправились в другую комнату.
Подобной смерти мне ни до этого, ни после этого видеть не приходилось. Этот человек явно умер от голода, но почему он терпел? Вот это остается загадкой как для меня, так и для Аскоза с Монвэ. С тех пор, как саммит Большой Девятки учредил нашу организацию и установил соответствующие законы, странных смертей в мире стало все больше.
В другой комнате также был Человек Без Признаков Жизни, нотариус, погибший в своем кабинете.
– А с этим что? – Спросил я, не ожидая от себя подобной небрежности. Я все еще был под впечатлением.
– Это Трилли-по, нотариус. Пройдемте, я покажу вам ход событий.
Затем Никарагуа проводил нас в комнату безопасности без окон. Здесь, на черном и прожженном от окурков охранников деревянном столе стояло два монитора, на экраны которых, по-видимому, передавались сигналы с камер, расположенных в доме. Комнатка была совсем маленькая, и нас вчетвером хватило, чтобы набить ее битком своими телами.
– Прошу кого-нибудь из вас присесть. – Произнес Никарагуа, рукой указывая на единственный в комнатенке стул. – Вы уж извините, что стул всего один.
– Ничего. – Сказал я.
– Если никто не против, я присяду. – Предложил Аскоз свою кандидатуру.
– Я не против. Не хочу близко к монитору сидеть. – Сказал Монвэ.
Я промолчал. Все равно от сидения в машине все затекло, и сидеть больше не хотелось. Аскоз сел.
– Мы готовы? – Спросил Никарагуа. И, не дожидаясь ответа, продолжил. – Сейчас для начала мы посмотрим видеозапись, сделанных камерой в тот вечер в одной из комнат, когда у нас в пансионе погибло два человека. Запись в другой комнате, где нет камеры, по понятным причинам сделать не удалось.
– Да, давайте посмотрим. – Произнес Аскоз. Никарагуа нажал на кнопку пульта, и один из мониторов включился, а погас свет. Лысина Аскоза сразу заблестела, отражая свет экрана, но Аскоз об этом, конечно, не знал.
На экране показались всполохи белой ряби, затем он пошел полосами, а затем на нем показалась комната и два человека. Один из них, похоже, только что вошел.

*   *   *

– Здравствуйте, господин Трилли-по. – Произнес вошедший человек в шляпе, неся в руках саквояж и зонт. Зонтик и шляпу он повесил на стойку в углу. Саквояж остался при нем. Он прошел с ним по комнате и сел на диван.
– Присажива… А, вы уже присели. Ну, тогда чем могу быть полезен?
– Я Полислав. Пришел к вам по одному дельцу.
– Ну, оно и понятно. Ко мне сюда все приходят по делу. – Трилли-по сидел, уперев руки в стол.
– Нет, Вы не поняли. Я по дельцу… Дело – это совсем не то, что дельце. – Голос Полислава звучал размеренно, мягко, но мужественно. В нем чувствовалась какая-то притягательная сила.
– Ну и в чем же дело? Простите, дельце. – Господин Трилли-по заулыбался.
– Я слышал, Вам нравятся редкие вещи.
– Я их коллекционирую…
– Да. И вот у меня таких две.
– Могу я взглянуть?
– Конечно. Вот – первая. – Полислав достал из сумки какой-то предмет, похожий на укороченный трезубец и положил на стол перед Трилли-по. – Это – старинный канделябр.
Трилли-по взял его в руки и стал разглядывать.
– Замечательная вещь. Замечательная. Из саксонской коллекции, кажется. – Произнес Трилли-по, не выпуская канделябра из рук и не сводя с него глаз. – Откуда она у вас?
– Неважно. Ничего нечестного.
Трилли-по вздохнул и поставил канделябр обратно на стол.
– Сколько Вы за нее хотите?
Немного помолчав, гость ответил, гладя подбородок.
– Нисколько. Это Вам в подарок.
– Вот как? Тогда, я полагаю, у Вас есть еще какое-то дело?
– Да, это так. Я же сказал, что у меня два предмета. – С этими словами Полислав засунул руку в саквояж и стал там копаться. Кряхтя, он продолжил. – Это действительно очень редкая вещь. Невидимая.
– Невидимая? – Удивился Трилли-по.
– Сейчас я ее достану, только я могу лишь на ощупь, а это трудно. Она же невидимая.
– Я понимаю. – Стал улыбаться Трилли-по, очевидно, думая, что гость шутит.
Но лицо гостя хорошо было видно на мониторе. И по нему было видно, что он и не думает шутить. Наконец он закончил копаться и вынул руку из саквояжа, держа ее как-то необычно.
– Вот. Вытащил. – Сказал он. – Это невидимый пистолет.
В комнате на несколько секунд воцарилось молчание, а затем Трилли-по громко и от души рассмеялся. Полислав промолчал. На его лице был какой-то отпечаток обреченности. Я часто видел такие лица у людей, которые потеряли близких, когда мы ездили по местам смертей. Если он и шутит, то для этого должны быть веские причины.
– Ну как, нравится? – Спросил Полислав.
– Как же? Очень нравится. Это все? – Трилли-по взял очки со стола, подышал на них, протер и надел, стекла на миг ярко блеснули от света из окна. Затем он достал из письменного стола пару папок, раскрыл их и, сплюнув на пальцы, стал листать их, изображая, по-видимому, свою крайнюю занятость.
– Нет, это не все. – Гость отложил саквояж в сторону, продолжая держать руку странным образом. – Я вижу, Вы мне не верите, господин Трилли-по. Хотите, я в Вас выстрелю из него? Вот и проверим. Вот так, пиф!, – и все.
Слово «пиф» прозвучало как-то необычно. В нем было что-то чужеродное, словно не из нашего мира. Будто оно прозвучало из самой преисподней. Я сидел по эту сторону экрана и все равно это почувствовал. Трилли-по оторвался от своей демонстрации бурной деятельности. На его лбу выступили крупные капли пота. Достав из нагрудного кармана платок, он, не разворачивая его, протер им лоб.
– М-минутку, товарищ Полислав. – Трилли-по явно волновался. Его голос надрывался и дрожал. Каждое слово он выговаривал с трудом. – Вот зачем Вы ко мне пришли? У меня р-работы много, так что, пожалуйста, заберите свой англо-саксонский подсвечник и у-уходите. Мне лишняя волокита не нужна. Я ведь могу и охрану п-позвать. Невидимый у него пистолет! Ха!
– Что Вы так заволновались? Это же просто невидимый пистолет. – Продолжал спокойным тихим низким голосом Полислав. – Кстати, он заряжен.
Трилли-по отклонился в своем кресле, снова протер платком лицо. По-моему, даже было видно, как он сглотнул.
– Да что же это со мной, а? – Он глядел прямо перед собой, стараясь не попадать взглядом на Полислава и говорить спокойно. – Прошу Вас, уходите. Заберите канделябр. Пожалуйста.
– Пожалуй, останусь. Благодарю за предложение, конечно. Но я еще не закончил. Достался мне этот пистолет от одного… э… клоуна. Это не метафора и не сравнение. Клоун был самый настоящий. После представления в цирке подошел ко мне и предложил продать невидимый пистолет. Я тогда ужасно удивился, но купил у него оружие за бешеные деньги…
В это время Трилли-по нервно постукивал пальцами по столу правой рукой, левой же – то поправлял воротник одежды, то вытирал платком пот со лба. Казалось, он немного успокоился.
– Это же Вам не хухры-мухры, господин. Чтобы пистолет оставался невидимым, необходимо, чтобы и пули были невидимыми, а это уже проблематично. В смысле, достать их очень проблематично. Да и вдруг где забудешь этот пистолет… Вот тут-то беспокойства. Не правда ли?
– Да-да. – Сказал спокойно Трилли-по. По его виду было понятно, что он недоумевал, почему так переживал только что. – Я Вам не верю.
– Не верите? Так что же, можно и выстрелить в Вас?
– Да. Конечно. Почему нет? – Ответил Трилли-по, будто речь шла не о выстреле, а об угощении булочками с изюмом. – Я окажу Вам такую услугу.
– Пожалуйста. – Полислав стал целиться вытянутой странно сложенной рукой, но затем убрал руку. – Только услуга не мне, а Вам. – Он снова прицелился.
Вдруг Полислав спустил невидимый курок и издал очень громкий звук.
– Вдржжжж!
Трилли-по схватился за подреберье, его лицо исказилось в нечеловеческой гримасе, он, трясясь всем телом, в ужасе посмотрел себе на грудь, и стал судорожно протирать платком одежду на груди, которым только что стирал пот со лба. Сама одежда оставалась такой же, как и до «выстрела». Секунду спустя он повалился за стол и больше не вставал.
Полислав сорвался с места и кинулся к Трилли-по. Взял его за запястье, подержал немного, опустил. Затем встряхнул руку, которую он держал странным образом, и стало понятно, что никакого невидимого пистолета не было. Полислав надел шляпу, забрал саквояж, канделябр. Последнее, что мы увидели на мониторе – это то, как человек открыл дверь и ушел.

*   *   *
Сначала экран порылся мелкой рябью, а затем потух. Никарагуа включил свет.
Мы уже успели отвыкнуть от света, и сразу защурились. Аскоз кашлянул, и, встав со стула, задвинул его под стол.
Я вздохнул.
– Невидимый пистолет… – Почему-то вырвалось у меня.
– Да, видимо, этого пистолета не существовало. – Отозвался Аскоз. – Внушение, суггестия… еще какая-нибудь дребедень.
– Убойный отдел здесь не понадобится… – Проговорил Никарагуа, опустив глаза… – Мы вызывали медкомиссию, но те только покачали головой и зарегистрировали смерть от инфаркта. Вот распечатка заключения. – Он протянул мне бумаги, но я, не взглянув на них, указал пальцем на Монвэ, стоящего рядом со мной. Монвэ взял распечатки и стал бегло их просматривать.
– Ну да. – Ответил Монвэ, закончив просмотр. – Никак иначе. Выходит, тот Полислав напугал нашего нотариуса. Тот и погиб…
– Да тут не все так просто… – Произнес я, глядя в стол. На его поверхности черные точки от окурков образовывали фигуру рыбы-пилы. По крайней мере, мне так казалось. Что-то здесь определенно было нечисто. Два человека умерло по не совсем понятным причинам. Человек, погибший от голода и невидимый пистолет. Вот так парочка… Вдруг я заметил, что все ждут продолжения моей реплике. Взглянув на них, я продолжил, чтобы не обманывать их ожидания. – Они умерли и вправду весьма странно. Это вам не под машину попасть…
«О чем это я говорю! – подумал я. – Ведь смерть – она и есть смерть. Одна – неожиданная, внезапная, а другая – ожидаемая, поскольку как еще объяснить то, что человек заморил себя голодом до смерти».
– Нужно найти этого Полислава. – Сказал Аскоз холодно. – И не спорьте, без убойного отдела не обойтись.
Когда мы закончили с регистрацией смерти в контексте работы нашей организации, то молча сели в фургон и покатили обратно. Никто не хотел ничего говорить. Монвэ, как и я, был слегка напряжен. Аскоз же не подавал виду, что думает о чем-то. Он, в отличие от нас, выглядел совершенно обыкновенным, таким, каким мы привыкли его видеть. Впрочем, что мне было до него дело? Наоборот, раз не потрясло – тем лучше для него, крепче будет спать. Монвэ же включил радио. Из динамиков доносилась тихая приторно-слащавая попса, едва пробивавшаяся сквозь рев мотора нашего старенького фургона. Мы ведь до этого многое повидали. И обезглавленных холодных, и расчлененку, и даже кашу, в которое превращается тело человека после пресса, если он попадет в кузов мусорной машины… Если такие зрелища увидишь – бессонница обеспечена, правда, постепенно, и к телу человеческому относишься совершенно по-другому. Практика закаливает, как ни крути… Да только с этими смертями вышло все совсем иначе. И дело не в их загадочности. Дело в этих людях. Оказывается, человек может убить себя, если захочет, просто не евши… Или поддавшись внушению…
Вернее, не так.
Один просто не хотел жить. Или хотел умереть, а это уже разные вещи. Хотел стать бесконечностью. Не исключено, что его на это толкнули обстоятельства. Однако я был уверен: он не ел специально. Генрих хотел себе что-то доказать… Но не удалось. А Трилли-по погиб от совершенно обратного… Один погиб, потому что имел слишком сильную волю, а другой – оттого, что имел слишком слабую волю. Убивают крайности. В этом я убеждаюсь с каждым годом все больше.
И тут мне снова вспомнилась та девчонка. Я вспоминал, как гладил той ночью ее кожу, как целовал ее, как входил в нее, как кончил. А точнее, я все это делал не с ней, а с ее телом. Как странно: сделал-то я это просто с материей, а больно от этого сделал человеку. Мне тогда было совершенно наплевать, что у нее в душе. Очень просто. И было совершенно наплевать, что у меня в душе. И, может быть, все бы ничего, если бы потом я, все еще встречаясь с ней, не прыгнул бы в постель к другой. Скорее всего, она меня любила, а я ее просто желал, как любую другую девушку, всего-навсего она сначала оказалась ближе других. Наплевать, что будет потом, наплевать. Всю свою жизнь, я думал, что так и надо. Более того, как мы расстались, я больше ни разу ей не позвонил, ни разу не видел на улице. Может, ее и в живых-то нет? А я для нее был важен. Можно сказать, что это естественно у подростков, но для меня теперь это противоестественно. Только теперь…
После того случая я никого не смог любить. У меня было много девушек. Всех я и не вспомню за один раз. А женился я не по любви, нет. Просто из страха, что останусь один, когда буду сам умирать. После того случая, произошедшего еще в детстве, я больше никогда никого не любил. И все это произошло от того, что допустил маленькую ошибочку. И дело тут не в том, что нужно сдерживать свои влечения, как сказал бы мыслитель средневековья. Дело в том, что я поступил корыстно. И был не искренен. В первую очередь, перед самим собой. Черт бы меня побрал. Тесная моя душонка…
Неужели нужно было дожить до моего возраста и увидеть столько холодных людей, чтобы понять это, чтобы понять, насколько холоден я сам?
Весь оставшийся день я пребывал в этих размышлениях, даже не работал толком, вечером же, когда мысли окончательно превратились в кашу, и в голове хаотично крутились Моя Девчонка, Генрих и Трилли-по, я понял, как глубоко зашел в лес. В тот самый лес, который кажется не таким мрачным, пока в нем не окажешься… Как в «Комедии» Данте…
А на следующий день я понял, что заболел дизентерией.