При du Рок 1

– Тот благородный господин в грязном халате, который лежит, отвернувшись к стене, – знакомил меня толстяк с обитателями сумашедшего дома, – есть Мастер или Сенсей. По-нашему он не хрена не понимает. Его мышление настолько сложно, что он изобрел собственную знаковую систему, понятную только ему и мне. Короче, Придурок, я буду переводить тебе его мудреные изречения. Меня будешь звать По-Средник. Вот так: По, черточка, – он энергично провел в воздухе довольно длинную черточку, – Средник. Или просто  – Средник. Потому что я нахожусь как раз посередине между тобой и Сенсеем и еще потому, что сегодня среда, а по средам я добрый. Ну ты у на у нас идешь за Придурка. Вопросы есть? понял, нет? встать сесть, встать сесть.
Я стал с трудом подниматься, чтобы исполнить команды По-Средника, но он смилостивился надо мной.
– Я пошутил, Придурок, – улыбка его выдавала лукавство, – валяйся дальше. В эту обитель печали изредка заходят санитары, – продолжал По-Средник, – это серьезные ребята с пониженным чувством юмора. Я не советую тебе с ними связываться. А теперь расскажи нам, как ты сюда попал. Откройся миру и тебе станет легче.
Я обратился внутрь себя и ничего там не увидел.
– Я не знаю, – виновато признался я.
– Ну, так не интересно, – и улыбка По-Средника выразила недоверие моим словам.
Сам Средник сошел с ума добровольно и сознательно. У него был друг, для которого По-Средник очень много сделал, а потом этот друг стал врагом. По каким причинам это произошло, и как случился сам переход – осталось тайной. Тема была болезненная, и По-Средник не любил распространяться на этот счет. Лишь из бессвязных бормотаний и горячих восклицаний я уловил, что превращение дружбы во вражду как-то связана с полицейским и кочевниками: то ли хазарами, то ли монголами.
По-Средник во что бы то ни стало хотел доказать другу-врагу свою состоятельность, потому и сошел с ума, ибо «только искренний сумашедший может получить доступ к прототексту». В этом доме Средник искал дорогу, он сам не знал куда, чтобы создать то, он сам не знал что.
Однажды – это случилось через пару дней моей памяти – он сел на своей деревянной кровати, подогнул под себя ноги и объявил мне и хлопающему большими глазами Мастеру, что отныне он – Дворянское Гнездо. Гнездо сидело на ветке-кровати, слегка покачивалась на ветру, иногда скрипело, видимо в непогоду, а его улыбка выражала уют и благополучие. Поздно вечером, уже в темноте, Гнездо зажглось огнями и заговорило разными голосами. Слышалась французская, немецкая речь и тихая музыка. Мастер знаками пояснил мне, что в Гнезде сейчас происходит бал. Под бальную музыку и разноголосицу я уснул, а утром не обнаружил гнездо на его привычном месте. Я испугался, что гнездо разорили вороги или оно сгорело в пожаре от неосторожного обращения с открытым огнем, но нет.
По-Средник печально стоял в углу возле вешалки в образе гоголевской шинели, из которой, по его словам, вышла вся русская литература. Он так глубоко проник в пыльную душу чиновничьей шинели, что забыл об естественных отправлениях, и вскоре по комнате – оказалось, сумашедший дом состоит из множества комнат и коридора, в одном конце которого находятся туалеты, а в другом – маленькая столовая и красная комната со сломанным телевизором – распространился неприятный запах. Видимо, он привлек к нам санитаров. Они пинками отправили Шинель в химчистку.
По-Средник вернулся чистый, в свежем белье и умиротворенный. Он лег на кровать, сказал: «Я – Живой Труп», – и замер, казалось даже, не дышал. Трупом По-Средник оставался два дня. Изредка он все-таки вставал и шел в туалет, но шел он так, как мог идти труп, захотевший писать.
Потом, когда эпоха воплощений была позади, По-Средник признался мне, что хотел еще воплотиться в Лишнего Человека, но он не представлял себе развитие образа иначе, как только выброситься из окна, а окна были забраны толстыми железными прутьями.
Эпоха закончилась так же неожиданно, как и началась. Мастера прямо со столовой увели на какие-то уколы. Он ушел между двух санитаров с гордо поднятой головой, а я вернулся в палату. Наша комната, оказалось, называется – палата номер шесть. Войдя в палату, я увидел удивительную картину. По-Средник возле своей кровати собрал три тумбочки. Они и подоконник были заставлены коробками и банками, судками и кастрюльками. Каждый день По-Средник получал передачу, иногда две. Во время путешествия по классическим образам он ничего не ел и теперь, очевидно, хотел разом расправиться со всеми накопившимися запасами.
– А, Придурок, – весело приветствовал он меня, быстро поглощая куриную ногу, – как был обед?
– Хороший. Сегодня давали перловый суп и хлеб.
– Приятно супчику похлебать горяченького, а не давиться всухомятку просроченными продуктами.
Он съел вторую ногу, начал третью, с сомнением понюхал её и бросил в большой черный кулек, лежащий возле кровати. Туда же он отправил едва распечатанный пакет с телячьими котлетами и голубцы в томатном соусе. Средник остановился на кастрюльке с большими как подушка украинскими варениками. Он макал их в густую базарную сметану. Съев только половину, остаток он вывалил в мешок, банку закрыл пластиковой крышкой и поставил её на подоконник.
Запах пиршества стоял густой, ощутимый физически. Он привлек тараканов и сумашедших со всего дома. Целые полчища первых потирали лапки и усики, спрятавшись за плинтусом. Время от времени какой-нибудь таракан совсем сходил с ума от запаха голубцов или чесночной колбасы. Он выскакивал из-за плинтусного укрытия и что есть мочи мчался в чесночный рай. Хорошо, если более мудрые товарищи перехватывали его на полпути... а если не перехватывали, По-Средник тапкам равнодушно растирал храбреца по полу. Наличие вторых угадывалось по возбужденным голосам за дверью. Время от времени кто-то не выдерживал, открывал дверь и тут же закрывал её.
По-Средник закончил обед.
– Будь другом, – обратился он ко мне, – отнеси помойку на мусорку.
– Конечно, Средник.
К кухне, где находился бачок для пищевых отбросов, меня сопровождали, кажется, все обитатели сумашедшего дома, исключая По-Средника и Мастера. Я оставил довольно увесистый пакет у бачка и едва не был сбит с ног. Возвращаясь в палату, я слышал за спиной шумную возню, ругань и чавканье.
По-Средник стоял у окна и курил в открытую крошечную форточку. У меня засосало под ложечкой, так захотелось курить. Средник прислонился лбом к стеклу и с тоской взирал на безрадостный зимний пейзаж.
– Не люблю февраль, – сказал он, не отстраняясь от окна, – праздники давно прошли, оставив нам тупое ожидание тепла. Противный месяц. Не зря он самый короткий.
Он обернулся и вежливо поклонился входящему Мастеру.
– Приветствуем тебя, о мудрейший Сенсей. Мы уж заждались вас, извелись все. Не обидел ли вас кто?
В своем благородстве Мастер, как всегда, не ответил. Он проследовал к своей койке, лег на неё и сразу же, как мне показалось, уснул. От него слегка пахло алкоголем. Вероятно неумелая медсестра, обеззараживая место укола, пролила спирт на его одеяние.
– Нда, – По-Средник сел на свою койку в любимую им позу лотоса, – благородство Сенсея не знает границ.
Ему хотелось поговорить, я это видел.
– Сочинительство, мой дорогой Придурок, не такое безобидное занятие, как может показаться на первый взгляд.
Я выразил недоумение.
– Неужели оно опасно?
– Я не сказал – опасно, я сказал – небезобидно. И в самом деле, подумай При, мы рождаем образы, населяем фантомами, продуктами нашей фантазии Нечто, некую область вне нашего мира, и думаем, что это сойдет нам с рук.
– Я не совсем понял тебя, По. Вероятно, моему несовершенному уму сложно охватить твою мысль. Поясни, если можно, примерами.
– Охотно, – улыбка По-Средника выражала крайнее довольство. – Возьмем, например... – так, чтобы тебе было понятней – возьмем например Андрея Болконского, аристократа до мозга костей, нервного и непоследовательного, словно женщина...
Я представил, как беру на пример Андрея, которому всегда симпатизировал, и мне стало нехорошо.
– ...и этот дуб, как символ возрождения к жизни, и эта волшебная ночь, и горячий шепот Наташи, разве все это...
– А можно, а можно, – перебил я его, – взять на пример не Андрея, а Наташу.
По-Средник обалдело уставился на меня, видимо недовольный тем, что я перебил его мысль.
– Возьми Наташу, коль есть такая охота.
– Да, да, есть! – горячо заверил я его.
Он долго, не отрываясь смотрел на меня.
– Ну ты придурок. Возьмем, напри... возьмем, скажем, Наташу. Мы встречаем её девочкой, почти ребенком, взрослеем вместе с ней, танцуем с ней первый бал, переживаем вместе любовь и горе, потери и обретения. Ужель ты думаешь, милый При, что она только создание писателя, что она менее материальна, чем какая-нибудь Фекла Кузьминична, жившая в Брянской губернии в начале прошлого века.
– Фекла Кузьминична очень материальна, – обиделся я, – она моя бабушка, и я очень люблю.
– Тьфу, дьявол, – в сердцах чертыхнулся Средник, – во Франции у тебя, часом, родственников нет?
– Нет, насколько простирается моя слабая память, – честно признался я.
– Так вот, с одной стороны выдуманная Наташа, с другой стороны крестьянка Мари из Прованса, – Средник подозрительно посмотрел на меня, – как ты думаешь – кто из них реальней?
– Думаю, Наташа, – неуверенно молвил я, но, увидев одобряющую улыбку Средника, осмелел в своих выводах, – Наташу я знаю и люблю, а Мари совсем не знаю. Кто она такая, эта Мари?
– Вот именно, – обрадовался По-Средник, – Наташу знают миллионы, причем знают очень хорошо – на уровне мыслей и движений души, а Мари знают ближайшие родственники. Стало быть, Наташа – реальность, а Мари – миф. Даже не миф, а небытие.
– Я поражен, По, глубиной твоего прозрения.
По-Средник весело рассмеялся.
– Спасибо, При, ты настоящий друг.
В его глазах появились искорки, словно пришла ему на ум какая-то озорная мысль.
– Что вы сказали Сенсей... – Мастер бормотал, вздыхал и похрапывал; в своей наивности я думал, что это он делает во сне, но способности Сенсея не знали границ, – ...как изволите, я в точности передам, – некоторое время По-Средник прислушивался к звукам непонятной мне речи мастера, – даже так, – удивился он последней серии всхрапываний, – не волнуйтесь, все будет исполнено в точности.
По-Средник повернулся ко мне.
– В доказательство только что озвученной тезы Сенсей хочет внести свой лепет.
На этих словах Мастер выпустил петуха, столь голосистого, что он перекричал завывания вервольфа из восьмой палаты.
– Простите Сенсей мою оговорку, – испугался По-Средник, – Сенсей хочет внести свою лепту.
Мастер довольно замычал, прощая По-Средника. Кажется, я немного начинаю понимать его сложную знаковую систему.
– Так вот, Придурок, нынче ночью ты отправишься в путешествие.
– В путешествие! – обрадовался я, признаться, мне надоело жить в сумашедшем доме, – а куда?
Несколько минут По-Средник прислушивался к себе, очевидно формулируя в понятных мне выражениях инструкции Мастера. Его блуждающая улыбка показывала напряженную работу мысли.
– Аааауууу, аааавввв, – завывал вервольф.
Близилось полнолуние, а вервольфы в полнолуние очень неспокойны.
– Ты отправишься в Авалон, – торжественно объявил По-Средник.
– В Авалон! – радости моей не было придела,  – к королю Артуру!
По-Средник тихо засмеялся, зараженный моим счастьем.
– К нему, любезному, к нему. Слушай внимательно. За полночь тебя разбудит Сенсей. Он отведет тебя вниз, – с каждым словом голос По-Средника набирал торжественность, постепенно переходя в зловещий шепот, – ты пройдешь больничный парк и выйдешь за ворота. Там тебя будет ждать король Артур собственной персоной. На лодке он отвезет тебя на остров Авалон. На острове ты пробудешь ровно год. За это время ты встретишь свою любовь и добьешься взаимности, победишь дракона и совершишь множество других подвигов. В нашем мире этот год будет равен часу. Потом ты вернешься, ляжешь спать, а утром все расскажешь мне и Сенсею.
Благодарность переполнила мне душу. В её порыве я вскочил и горячо обнял Средника. Я бы обнял и Мастера, но боялся, что у Сенсеев не приняты сантименты.
– Спасибо, спасибо тебе По, – я тряс его руку, – спасибо Мастер, – я низко поклонился Мастеру.
– Ну ладно, чего там, – По украдкой смахнул слезу, – я только посредник. Сейчас ложись и жди путешествия.
Я тотчас исполнил указания.
Еще некоторое время По-Средник рассуждал о литературе, о классических образах и их влиянии на жизнь, но в голове моей стоял полный кавардак и я отвечал ему невпопад.
Потом По захрапел.
Я думал, что не усну, так велико было мое нетерпение, но меня разбудило легкое касание моего плеча. На моей кровати сидел Мастер. Полная луна освещала его небритое лицо. Каждая его черта, каждая складка говорили о благородстве души и высоком пути его сердца.
Он вздохнул
«Пора, ду Рок», – я стал понимать его речь.
– Уже! – сердце мое упало, а потом забилась сильно-сильно, как пойманная птица.
Мастер улыбнулся печально.
«Уже, ду Рок».
Я встал, одел халат, взял вафельное полотенце. Хотел повязать его шарфом, все же зима на дворе. Мастер тронул меня за руку и покачал головой.
«Оставь, это тебе не понадобится».
Мы вышли из палаты, прошли по коридору и вышли на лестницу. Решетка, отделяющая лестницу от этажа, была открыта. Молча мы спустились по лестнице и вышли на крыльцо. Оказывается, наш сумашедший дом – это трехэтажное здание и большой запущенный парк перед ним.
Летом, должно быть, здесь прелестно. Лужайки покрывает мягкая мурава, на которой приятно лежать. Редкие деревья дают необходимую тень, если солнце совсем припечет. А в кустах водятся насекомые, которые привлекают певчих птиц. Осенью и весной здесь, должно быть, приятно гулять по дорожкам, шурша палой листвой; сидеть на деревянных лавочках, подставив лицо неярким лучам. Но сейчас стояла зима, и всё было в снегу. От самого крыльца начинался туман. Он уплотнялся и решетка ограды, несмотря на яркий свет луны, была едва различима.
Мастер приобнял меня за плечи, указал на дорожку, ведущую к воротам, и энергично покачал головой.
«Иди, ду Рок, иди. Исполни то, что надлежит быть исполнено. И не оборачивайся, ни в коем случае не оборачивайся».
Ни слова больше не говоря, я отправился в путь. От крыльца до решетки я определил расстояния не больше пятидесяти метров, но едва я вошел в туман, как потерял ориентацию. Я шел и шел по узкой тропинке, примятостью отличающуюся от остального пространства, а вокруг меня мир был полон голосов. Раздавались какие-то шорохи, стук каблуков по паркету, тихая речь, слева заиграл рояль –Шопен, узнал я – а сзади женский голос вполне отчетливо произнес: «Их бин шванга». Как мне хотелось обернуться, господи, как мне хотелось обернуться! Я бился сам с собой, пытаясь сузить диапазон восприятия, а испуганное сознание пыталось его максимально расширить. Возможно, эта борьба уберегла меня. Я не обернулся.
Наконец из тумана выступили решетчатые ворота. Они жалобно скрипнули, пропуская меня откуда-то в куда-то.
Два шага, и туман рассеялся. Передо мной стоял рыцарь, луна серебрила его доспехи. Он стоял, широко расставив ноги, облокотившись на огромный двуручный меч. «Экскалибур», – всплыло в моей памяти.
– Простите меня великодушно, – обратился я к рыцарю, стараясь быть как можно вежливей, – вы случайно не король Артур.
Рыцарь поднял забрало. Под ним оказалось молодое, полное жизни лицо.
– Да, я король Артур, и я жду тебя, При ду Рок.