Флобер. Глава 39

                Глава XXXIX 



                1860, 1861



   Что за дивная книга «Море»!  Сначала я прочёл её единым духом, затем два раза перечитал, и она надолго стала моей настольной книгой. Кажется, будто облетел весь мир на крыльях кондора или возвратился из путешествия в подводные леса; слышишь шуршание песка, солная вода хлещет тебе в лицо, и чувствуешь, как покачивает тебя на волнах. А что не так величественно, то полно очарования или грустной иронии. Очень правдиво описание идиотов на пакетботе. Эти люди и меня заставили страдать. Они выжили меня из Трувиля, где я десять лет подряд проводил осень. Я жил тогда на берегу дикарём, бродил босиком по песку. И вот в одном месте вашей книги мне вновь засветило солнце моей юности.
   Но это не важно! Даже в дни, когда чувствуешь себя подавленным, в одну из тяжких минут, когда руки опускаются от усталости, когда ощущаешь себя беспомощным, печальным, сумрачным, как туман, и холодным, как ломкая льдина, всё же благословляешь жизнь, если доведётся тебе встретить книгу, подобную «Морю», проникнутую поэзией сочувствия, подобного вашему. Всё тогда забываешь, и после пережитого высокого наслаждения остаётся ощущение свежести  и силы. Такие книги дают нам пищу и помогают жить. Ещё в коллеже я с жадностью поглощал вашу «Историю Рима», первые тома «Истории Франции», «Мемуары Лютера», «Введение во всемирную историю». И более поздние ваши книги - «Народ», «Революция», «Насекомое», «Любовь», «Женщина» - поражали меня огромным сочувствием к предмету, замечательным чутьём к истинному, распространяющемуся на вещи и на людей.
   Именно этот  дар, сударь, в числе прочих, делает вас мастером, и великим мастером.
 
                ***

   За шесть недель я написал главу, это совсем не плохо для такого ленивца, как я. А по вечерам я перечитываю Вергилия и млею от красоты стиля и  точности в выборе слов.


                ***

    Поскольку вы спрашиваете меня о моей работе, то сообщаю вам, что буду занят ещё полгода. Но меня обуревают сомнения в её ценности. Это была затея с большими претензиями, но не превыше ли она моих сил? Когда сравниваешь себя с окружающей сволочью, то готов восхищаться собой, а как только чуть задерёшь нос и взглянешь на истинных мастеров, попросту говоря, на идеал, вот тут-то и чувствуешь себя никчемным, и тяжесть собственного ничтожества придавливает тебя к земле.
   Теперь я уже сомневаюсь в книге в целом, в её общем плане, думаю, не слишком ли много в ней солдатни. Без конца резня! Да, меня смешают с грязью, можешь не сомневаться. Из этой книги можно будет почерпнуть лишь огромное презрение к человечеству. После такого чтения захочется сладкой каши и розовых бантиков. Книга разозлит буржуа, то есть всех. Она вызовет раздражение у археологов. Она покажется непонятной дамам. Наконец, она создаст мне славу антропофага и педераста. Могу себе представить!
  Сейчас подхожу к самым мрачным местам. Начинаю выпускать кишки и поджаривать младенцев. Да пребудет с нами милость божья!
   
                ***

      Мы ругаем свою эпоху. Но ни Рабле, ни Мольер, ни даже Вольтер не делились с нами своими переживаниями. Шекспиру предпочитали первого встречного шута, водившего медведей. Ну да что поделаешь! Будем оглушать себя скрипом перьев и пить чернила.

                ***

      Сент-Бёв уговаривает меня писать о современности. Так вот! Знаешь, о чём я мечтаю? Об истории Камбиза! Мне жаль этой своей мечты, ибо я уже слишком стар для неё, да и вообще! Вообще! 

                ***

    Я работаю как негр, ничего не читаю, ни с кем не вижусь, веду жизнь деревенского священника, однообразную, жалкую, бесцветную. Устал физически, даже руки болят. Штурм Карфагена вызывает ломоту в руках, и это ещё не самое неприятное из всего, что связано с нашей профессией. Когда я писал об отравлении Бовари, я блевал в ночной горшок.  Рассчитываю всё же разделаться со всем этим к концу января.

                ***

    Меланхолия древних кажется мне более глубокой, нежели скорбь современных авторов, которые все в большей или меньшей степени разделяют веру в бессмертие души, бесконечную жизнь по ту сторону чёрной ямы. А для древних эта чёрная яма и была самой бесконечностью. Их мечтания возникают и разворачиваются на её недвижном эбеново-чёрном фоне. Ни криков, ни судорог, ничего кроме напряжённо-задумчивого лица.
    Время от Цицерона до Марка Аврелия, когда не было уже древнего благочестия и не было ещё христианства, - вот великое время, неповторимое время, когда человек  опирался лишь на веру в самого себя. И пусть Лукреций кажется простоватым в своём стремлении делать выводы и сводить всё к физике, но современные поэты, исключая Байрона, выглядят жалкими рядом с ним.