Богематорий или Житие Графа Конотопова. Третья гла

3.

- Эй, пангата! – крикнул в спину Александрию вербовщик Дома Недорослей – стай джабон!
- Это вы мне? – удивлённо произнёс граф.
Вербовщик был смуглым азиатом высокого роста и одет в довольно ровную хламиду. В левом ухе его была серьга. Вербовщик ещё раз улыбнулся кривыми зубами, протянул руку в сторону Конотопова и ещё раз проговорил:
- Зизо! Зизо лаплат! Ат… Оум… Кыз… Кызнус…
- Да не понимаю я! – рассвирепел граф.
- Прум! – сказал своё последнее слово азиат, после чего случилось непредвиденное.
Вербовщик стоял прямо под люком вентиляции, из которого на него свалился низенький, толстенький и немного лысоватый человечек. Вербовщик упал без чувств, а человечек встал, отряхнулся и виновато сказал:
- Здрасьте! – после чего очень быстро скрылся в одной из дверей.
- Постойте, постойте – закричал ему вслед граф, но из той же двери вышел высокий стройный француз, чересчур опрятный для простого служащего Дома Недорослей. Он посмотрел на вербовщика, потом на графа и, наконец, спросил:
- Что вы сотворили с Абдулом? Он всего лишь требовал плату за вход! Сегодня же концерт песенного клуба. Да вы же чуть не убили моего слугу!
- Я не виноват! – оправдывался Конотопов, пятясь назад – на него этот свалился… из вентиляции… только что мимо вас пробежал…
- Вот оно что! – сменил гнев на милость француз – наверное, это Берняков, наш оператор ламповой установки. Я его давеча попросил громоотвод наладить, а ключей от помещения и не презентовал… Merde…
- Вот так оказия… - посочувствовал граф, помогая французу поднимать Абдула, который только тихо причитал: «Свилогааа… Палюмааа…», а потом и вовсе удалился.
Француз ещё раз взглядом оценил графа и спросил:
- А вы, случаем, не Троллстовец будете?
- Ни в коей мере. Рекомендую себя как Графа Конотопова – певца простых крестьян и, изредка, забулдыг и ямщиков.
- Михаэль Кочини – сказал француз, подавая руку – Я весьма наслышан, mon cher, о вашем творческом пути. Хотите оценить моих учеников?
- Валяй. А может водочки русской по случаю знакомства? – граф сделал приветливое лицо, очень напоминавшее Колобка с Берестяного Бордка.
- Ни в коем случае! Это же Дом Недорослей, и поэтому распитие alcoholle здесь категорически запрещено!
- Вот ведь незадача – горько опечалился Александрий – Ну да ладно, будь по-твоему.
Михаэль повёл Конотопова по комнатам дома недорослей. Многое увидел Александрий. И голодающих детей Поволжья, занимавшихся хоровым пением, и чванливых кокеток из балетного кружка, и юных пламенноглазых поэтов, занимавшихся под руководством Стружева и Пропойко.
- А здесь – комната декадентов – скорчившись прошептал Кочини – Категорически не советую.
- Но я все же… - с лихим упорством напирал граф
- Дело ваше. Но примите к сведению – скоро начнётся концерт, и вам нужно будет пройти в комнату Ижица – 8. Вы меня поняли?
- Ага – небрежно бросил Конотопов, открывая ногой дверь в комнату декадентов. Француз только покачал головой и удалился.
Как и следовало ожидать, комната декадентов оказалась выкрашена в чёрный. И свечи были тут как тут. Сами же декаденты сидели кучками по пять человек, и, не смотря на запреты, курили полынь и пили вино. Граф этому только подивился – «Вот ведь ослы! Нет, чтобы водки пригубить, так заморским вином со специями балуются! Нет бы на ясный рассудок понадеяться, так ведь одурманивают его, ироды проклятые!». Рассуждения его прервал чей-то оклик. Оказалось, что из конца комнаты к нему взывали старые товарищи: Кролёв, Брукс, Катафалк, Виселица и Тавьер. Подойдя ближе, Александрий категорически приветствовал их:
- Эгегей, свинтусы! Опять одни оргии на уме?
Все сидящие лишь с укором покачали головой – шутка была стара как мир. Даже никто из населявших комнату декадентов не вздрогнул. Катафалк лишь указал графу на свободное место рядом с собой.
- Привет – быстро и сконфуженно проговорил Катафалк, как делал это обычно – Что-то давно тебя не видно…
- Граф! Где же вы пропадали всё это время – воскликнула Виселица и кинулась Конотопову на шею. Граф лишь широко улыбнулся, похлопал её по плечу, а потом обратился к Тавьеру:
- Да вы никак выступаете сегодня?
- Должно быть – ответил Тавьер. Был он музыкантом – коллаборационистом. Двигаясь по творческому пути, он мог менять направление за долю секунды, однако, пытаясь оставлять основную нить.
- А вы что же, господа? – Александрий обратился к Бруксу и Кролёву.
- А мы посмотреть пришли. Но смотреть на выпускников Дома Недорослей без одурманивания… - начал было Брукс
- А проще говоря, без травы и пойла… - продолжил было размякший Везалий
- … совершенно нет сил! – окончил за него Дэйвин.
- Ох, ослы! Это ж песнь простая… А впрочем, нам пора! – заключил Конотопов
Брукс помог подняться измученному снадобьями Кролёву, и они вдвоём проследовали за графом.
В комнате Ижица – 8 было столпотворение. Почти все свободные места оказались заняты, зрители о чём – то возбуждённо переговаривались. Внимание привлёк совершенно лысый, среднего роста человек с кино и фотомеханизмами. Он приблизился к Александрию, направил камеру в лицо и зычно пророкотал:
- Граф Александрий! Скажите напутственное слово нашим орлам!
Конотопов тупо уставился в камеру, после чего с усталостью выдавил:
- Я верю в вас! На этом всё!
Лысый обратился к Бруксу, придерживающему Кролёва:
- А вы что скажете?
- А… Ну знаете, мне очень приятно побывать на таком мероприятии… - начал спотыкаясь Брукс
- Попросту нечем время занять! – пробубнил Везалий
- … и мне кажется, что здесь юные дарования найдут свой приют! – окончил Дэйвин, а Везалий добавил:
- Читайте Вонтегута, мать вашу!
Лысый господин сказал на это – «Достаточно», забрал камеру и удалился.
- Как господина этого величать? – поинтересовался Конотопов.
- Заза Баркасофф – тихо прошептал приходящий в себя Кролёв – на Всемирной Почте его репортажи ценятся очень даже недёшево.
«Вот ведь оказия! – подумал про себя граф – Лучше было ведь речь заготовить!». Ну да ничего не поделаешь. Концерт – то уже начался.
Александрий смотрел на сцену разинув рот. Мысли копошились в его голове – «Вот ведь люд честной! Хороша опора для державы будет. Моложавы вроде, а молодцы. Запевают – будь здоров, глотки лужёные! И аккордов – то, аккордов то не более трёх берут! Не то, что эти болваны Ипп да Карманов! Вот радость на сердце!». Кролёв и Брукс переговаривались, зевали, да частенько бегали покурить. Конотопов перестал обращать на них внимание.
И тут на сцену вышла Евгени Рульфенштальт с двумя родовитыми подругами. Сердце графа затрепетало, забилось в мужицкой-то груди, а потом расплылось в священной ласковости. Играла Евгени с подругами на флейтах, да так ловко, что Александрий чуть было, не предался срамным помыслам. Но человек он было родовитый и в таких делах весьма сдержанный, поэтому легко взял верх над собой. Евгени получила свою долю цветов и осталась стоять перед сценой, чтобы посмотреть выступление Пропойко и Кочини.
А Конотопов, тем временем, решил привлечь внимание госпожи Рульфенштальт. Что же делать? Карманы полны целковыми… Александрий втихомолку улыбнулся и сделал первое, что пришло на ум.
Первый целковый угодил Евгени точнёхонько в шею. Она даже не повернулась. Второй и третий целковые пришлись по плечам и спине, после чего Рульфенштальт развернулась, ища в толпе обидчика. Тут-то третий целковый Конотопова угодил точно в цель – прямо в темечко Евгени! Тут она не стерпела, подошла к графу и влепила ему звонкую пощёчину, после чего с достоинством удалилась. Под пьяный свист и улюлюканье Кролёва Александрий направился к выходу. Заза подбежал к графу, направил ему в лицо камеру и затараторил:
- Как вы себя чувствуйте? Вот это удар! Не слабо пришлось, да? Какая женщина! И вы это стерпите?
- Отстаньте же! В печали я! – произнёс Конотопов, бросая бутылку из под водки в камеру.
На улице было холодновато. Одежда почти не грела. Граф погрустил минут пять, да обратился к вознице:
- Яшка!
- Чиво барин?
- В бани Евлампова вези меня! Да поживее!
- Сию минуту, барин!
В тёмной ночи двигался экипаж прямо в центр города И, где располагались просторные бани Лекса Евлампова, большого любителя модернизационных песнопений и составных веников. В свободное время он музицировал в оркестре Ретроспектива – УКВ и составлял веники по фэн – шую. Экипаж всё приближался к огромной глиняной табличке. Сначала она была точкой на горизонте, потом стала более-менее различима, а после, с позволения автора этого мира, на ней возникла надпись:

Бани Евлампова. Ароматные веники!           Душистые кадушки!
Отдохни вволю!