Порушение скульптуры

                Мне в ту пору было не более, или, около пяти лет. Отец,  видимо, решил, что надёжнее будет взять меня с собой, нежели одного оставить дома или во дворе без присмотра, потому что, он вознамерился сходить на станцию, чтобы там попить пива; ходьбы до неё от нашего барака  было не более десяти минут. Но поселковый буфет, куда он обычно ходил пить пиво, был ещё ближе, и был гораздо чище, просторней и светлей.  Был построен позднее, имел больше окон и светильников, и снаружи был окрашен в какой-то, более оптимистичный – жизнеутверждающий  бледно-розовый цвет, и вообще, он был  более ухожен и пригож, –  был многим более, привлекателен.  Нежели какой-то тёмный, мрачный и унылый, наводящий тоску и скорбь станционный буфет, ещё довоенной постройки. Это  может быть и потому, что в помещении поселкового буфета  была ещё и столовая, что обязывало  более строго присматривать там за чистотой и порядком, создавать там, ну, хоть какой-то уют. Где обычно обедали работники хлебной базы, построенной зеками ещё до войны, и рабочие, совсем недавно, открывшегося в посёлке, небольшого механического завода.

             Однако в этот день, надо думать, туда было не завезено пиво, и поэтому, чтобы утолить мучившую отца жажду, а я тогда думал именно так, у него не было иного выхода, как только пойти по пиво в станционный буфет. Отец, в этот день, с утра деловито суетился, наспех что-то делал, и, в конце,  концов, всё бросил, позвал меня, взял за руку и мы пошли на станцию.

             Придя на станцию, отец посадил меня на скамейку в палисаднике и строго на строго, наказал мне, чтобы я не смел с этой скамейки, куда-либо уйти.  Опасаться было чего: была рядом железная дорога с проходящими поездами. Он,    уверил меня в том, что, как только он выпьет  одну кружку пива и, сразу же,  нисколько более, не задерживаясь там, он  выйдет.  Указав вытянутой  рукой в сторону помещения станции, чтобы убедить и успокоить меня, что, мол, всё задуманное им, оно вот здесь рядом. И  не стоит беспокоиться, нужно только совсем немного подождать.   После чего, сказал он, мы не задерживаясь уже более нигде, сразу же пойдем домой. Сказав это, на всякий случай, погрозив ещё, и  пальцем, чтобы я не посмел его ослушаться,  отец гонимый  жаждой,  тут же, скрылся за обшарпанной дверью станционного буфета. Куда часто ныряли с озабоченными и мрачными лицами гонимые всё той же неутолимой жаждой мужики.

 Далее, внутрь пивного буфета, отец не счёл нужным вести меня, его мрачное, больше, может быть, похожее на преисподнюю помещение сильно пропахло устойчивым, ничем неуничтожимым зловонием – смесью самых разных тошнотворных запахов пива, селёдки, сушёной и вяленой рыбы, винного и водочного перегара, давно немытых тел, и ко всему тому же, оно было сильно прокуренным. С тусклым светом, едва пробивающимся сквозь едкую дымовую завесу, от двух или трёх сильно закопчённых, маломощных электрических лампочек, и двух небольших, покрытых пылью окон помещения. Всё помещение было заполнено тяжёлым, едва переносимым, выдыхаемым из нутра его обитателей, как из адовой топки, вино водочным и табачным духом – духом дьявола, нашедшего здесь своё обиталище. Казалось, что человеческому духу не должно было быть места в этой смрадной, дьяволовой обители. У человека не адаптированного, ещё не проникшегося духом дьявола обитающего там, если бы такой, каким-то образом оказался в этой обители, непременно, вызвало бы приступ тошноты и неприятия (отторжения) этого удушающего, дурманящего духа. В это обиталище, куда слетались мужики со всей ближайшей округи, словно мухи привлекаемые запахом дерьма, особенно в дни получек. Но и,  немало собиралось их там, страждущих, по выходным, праздничным, и вечерам будничных дней, будто не сами они, а нечистая сила гнала их туда, в это святилище, чтобы поклониться всемогущему Бахусу и его духу. Многие из них участники недавней Великой войны, нередко, можно было видеть здесь, кого-то без руки, кого-то, без ноги, сделавшие своё дело, принёсшие победу, теперь заброшенные и никому больше, ненужные, они в большинстве своём. И нет ничего  другого на этом свете более важного и желанного, кроме этого буфета с его дьяволовым содержимым, что могло бы, наконец, заглушить (унять) ноющую, томящую их, изнутри, вечную тоску по какой-то лучшей своей доле.

 Я остался сидеть на скамейке в палисаднике и ждать отца, рассматривая окружающее меня пространство, была поздняя весна, с цветущих яблонь облетали лепестки, всё кругом покрывал их белый цвет похожий, на свежевыпавший снег.  Радостно щебетали птицы, утренняя прохлада сменялась дневным теплом и сидеть на месте мне никак не хотелось. Неожиданно, моё внимание привлекли стоящие, в обильно разросшейся зелени палисадника, среди цветущих яблонь и синевы ясного, весеннего неба, два скульптурных бюста, исполненные в гипсе изображения каких-то людей. В то время я не знал кто эти люди, просто было очень удивительно и чудно смотреть на эти белые скульптуры, помпезно стоящие, скрываемые  густой зеленью палисадника, будто изображения богов в пантеоне. Своим строгим и торжественным видом,  внушающие  простым смертным незыблемость нашего бытия, надёжность и несокрушимость на многие века, всего сотворённого ими, и одним мгновением охватившими вечность,  недоступную для всех остальных людей.

 Что-то неземное, таинственное, сакральное было в этом, имело какой-то порядок, завершённую гармонию, совершенно не противоречащую здравому смыслу и находящееся в полном согласии с ним. Это внушало  полный покой и умиротворение. Будто  часть царствия небесного затерялась здесь на грешной земле, если б  не пивной буфет, экое нелепое соседство, бесовское произведение царствия тьмы и зла несущее бессмысленную суету, и разрушающее всякую гармонию и целесообразность бытия, для того и разместившееся здесь же рядом, что бы скомпрометировать, наступить и уничтожить его, как своего супротивника.

Чуть позже,  происходящее в этом палисаднике, было ещё более чудным и удивительным. Я увидел, как к этим, привлёкшим моё внимание скульптурным бюстам, будто посланники царствия тьмы, бездумные исполнители чьей-то злой воли, ленивой походкой подошли два здоровенных мужика. Степенно, деловито разложили они, принесённые ими на носилках строительные инструменты:  лом, лопату, кувалду. С видом полного безразличия ко всему окружающему, ничего другого в их унылых лицах не выражалось,  неспешно, будто ещё не совсем пробудились ото сна, они походили  вокруг одного из скульптурных бюстов, изредка обмениваясь друг с другом короткими фразами, относящимися, видимо, к тому делу, ждавшему их исполнения. Вытянутой рукой, касаясь головы, было, похоже, что они, примеряли расстояние до неё. Просчитывали, наверное, чтобы ни одно их движение не было лишним. И вдруг! Совсем неожиданно, после таких медленных, ленивых движений, один из них уверенно, с твёрдым намерением, что не передумает, берёт кувалду, и, с размаху шарахнул ею по голове одной из скульптур; отвалилась половина головы, не раздумывая ни секунды, ещё взмах кувалды, удар! И нет уже головы, ещё несколько сокрушительных ударов следующих один за другим и нет половины скульптурной груди. Похоже, что устал, круша божество, – мужик бросает кувалду, отходит в сторону и неспешно закуривает. Завершает начатое дело второй мужик, ловко орудуя ломом, он в считанные минуты полностью освобождает постамент от скульптуры.

Я, с огромным удивлением, затаив дыхание, смотрел на происходящее. Теперь, думал я, сейчас, начнут крушить рядом стоящую скульптуру. Но вторая скульптура осталась не тронутой. Мне было непонятно, почему крушили именно эту скульптуру, а не ту, рядом стоящую, или не обе, вместе, чем это им не понравилась именно эта скульптура.  Чем провинилось  это божество, что его с таким озлоблением, присланные исполнители чьей-то злой воли, так безжалостно сокрушили и изгнали из пантеона?

      Перекурив, мужики погрузили крупные обломки руками, мелкие лопатой в носилки и, сделав, несколько неспешных ходок, они вынесли всё, что осталось после сокрушённого ими скульптурного бюста и свалили в придорожную канаву, заровняв затем, всё это землей и гравием. После чего, мастерски управившись с порученным им делом, они,  не спеша собрали  строительные инструменты: лом, лопату, кувалду и погрузили их в носилки. И, всё с тем же, видом полного безразличия ко всему, что вокруг них,  выполнив  задание особой важности, спущенное им сверху, они  всё той же,  ленивой походкой ушли из палисадника.  Видимо, там где-то наверху, властвующие  тёмные силы отрядили их низвергнуть и уничтожить ненавистное им божество, вычеркнуть (выбросить) его из памяти людей, очень мешавшее тёмным силам зла царить в этом мире.  Тёмные силы не ждали вовсе, покрова ночи, когда обычно они орудуют, крушили его поутру. Для этого, они подбирали  мужиков по здоровее и половчее, чтобы сокрушить поскорее, ставшее ненавистным им это изображение. Проходящие мимо люди, большей частью мужики, спешащие по пиво в станционный буфет, не обращали ровно никакого внимания на происходящее в этом палисаднике.

После непродолжительного перерыва, пока совершалось действие  ниспровержения и уничтожения, почему-то ставшего ненужным божества, с новой силой защебетали птицы, перепуганные резкими движениями и сильными ударами лома и кувалды, вторгшимися в их пределы пришельцами.

Увиденное мною явление было не менее поразительным, чем какое-либо редкое и непонятное явление природы. Или, может быть, сравнимое с тем, что может только присниться в нелепом, кошмарном сне. Моему удивлению не было границ, я не мог, как ни старался, найти разумное объяснение увиденному. Оно противоречило обычному, нормальному ходу вещей в природе. Было не понятно, зачем ставят эти памятники-скульптуры, а если ставят, тогда зачем крушат их? Увековечивают, а затем, спохватившись, что это не то, безжалостно уничтожают.

 Случившееся, осмыслению не поддавалось, будто свершился ритуал «свободных каменщиков», имеющий какой-то свой, скрытый от непосвящённых смысл. Только по истечении многих лет мне стал понятен смысл того события.

 Вышедший из станционного буфета, попивший пива отец, был доволен моим послушанием, потому что я продолжал сидеть на той же скамейке, где он наказал мне быть, прервал мои нелегкие размышления взял за руку, и мы пошли домой.

 Отец  действительно  возвратился вскоре, потому, что не был злостным завсегдатаем этих заведений, не просиживал там многие часы. Так, в суете дней забегал туда, чаще, конечно, в поселковый буфет, чтобы перехватить кружку пива, больше всё же посвящал себя работе и дому.

Постепенно, после непродолжительных всё ещё размышлений, хорошее, какое-то благодушное настроение отца, как-то быстро передалось и мне, уже уходили прочь тревога и сомнения в прочности и несокрушимости нашего бытия.

Конечно же, в том возрасте был совершенно не понятен смысл происшедшего события. Ознаменовавшим тогда приход той самой пресловутой  хрущёвской оттепели в наши края, вместе с весенним, особенно радостным по такому случаю, щебетанием птиц, цветением сирени, и лепестками, нет, не белых роз, а яблоневого цвета, обильно устлавших дорожки и тропинки палисадника и подходы к нему. Так, наверное, может быть устлана только, дорога праведника в рай, доказавшего в страшном суде свою безграничную преданность Всевышнему. Постигшего великую истину, сакраментальную тайну бытия,  и теперь она будет полнить смыслом его вечное пребывание там, в блажи и неги. Где уже не возможен из-за отсутствия сил зла никакой грех.  Бережно и торжественно ведомого к вратам рая под руки его ангелами хранителями под звуки  арф и труб, исполняемых серафимами мелодий и пения на небесах, как только могут петь чистые и безгрешные голоса, не достижимые на Земле такого совершенства и гармонии звучания. Наполняющих чувством величия и великой значимости прежних дел его, воздающих хвалу терпению, усердию и прочим трудам его угодных Господу. На грешной Земле, к  этому времени, дождавшись отхода в мир иной своего правителя, его последыши, возжелавшие теперь, сделать сказку былью для себя, алчные силы зла взяли обратный курс от своего правителя-предшественника, не позволявшим им этого в свою бытность, радевшего за благополучие всей истерзанной в войне страны. Теперь, с остервенением и злобой эти силы зла  низложили все дела его и память о нём. Отгоревавшие и отрыдавшие по нему многие души отходили и приходили в себя, набирались новых сил наперед надвигавшейся на них   беспросветной безнадёги заготовленной для них царствующими супостатами на их грешной Земле. 

      Произошло это, через год, после того известного съезда, на котором двуликий Янус, ловкий интриган и авантюрист, беспринципный карьерист, беспощадно громил своего предшественника, в бешеной злобе клевеща на него и очерняя его, перед которым многие годы униженно пресмыкался, боясь разоблачения им своей некомпетентности и несостоятельности, и привлечению к ответственности. Взобравшись на политический олимп, этот ничтожный политический авантюрист, с упоением рушил всякую память о своём великом предшественнике.

                Эпилог

 Сорок лет спустя был сокрушён и второй скульптурный бюст, силы зла, заинтересанты свержения и уничтожения ненавистного им дела человека  изображённого скульптурой, все  годы длящейся тогда пресловутой перестройки,  растлевали (готовили) людей, внушали им, извращая их сознание, что он, и его дело привели их к многочисленным бедам и поражениям, к несбывшимся надеждам. Поверившие этим злодеям люди, в  ярости набросились и сбросили его с постамента.  Перед  этим,  партийные супостаты в личине коммуниста лжецы и лицемеры, заклинали, и уверяли, что вот, вот, оно наступит светлое и счастливое завтра для всех угнетённых, униженных и оскорблённых, согласно делу того выдающегося человека.  Но алчные и абсолютно, бездарные партийные злодеи, жаждущие только, своей наживы, извратили дело изображённого скульптурой человека и  не позволили осуществиться этому делу. Все свои преступления  аморальные кретины – алчные партийные злодеи, свалили (списали) на этого выдающегося человека, люто ненавидимого ими.  Чтобы идеологически оправдать себя, вся эта  шелупонь гадила, как только, могла,  натравливала общество, утратившее свой нравственный и идеологический ориентир, на всё, что связано с этим человеком и сделано им. Эти жаждущие только, наживы стяжатели всячески очерняли этого человека и все его дела. За то, они его так ненавидели, что он своим делом всему этому партийному и не партийному жулью обогащаться мешал.  Глубокая  деградация общества, обработанное  ядом  зловредной, деструктивной идеологии партийного и прочего жулья, позволила мало вменяемой толпе, направляемой силами зла,  снести тогда скульптурный бюст этого человека, стереть его, и его дело, мешающее злодеям обогащаться, из памяти людей.  Так было не только в наших краях, так было по всей стране и за её пределами тогда.

На этот раз, мне не довелось быть свидетелем ниспровержения, все эти годы одиноко стоявшего скульптурного изображения, на которого в последнее время нахождения его на постаменте, с подачи и научению партийного и не партийного жулья, смотрели уже, не с благоговением, а всё с большим подозрением и недоверием. Теперь, стал понятен смысл того события сорокалетней давности, стало понятно с какой целью  партийные и не партийные злодеи рушили ненавистный им памятник человеку, категорически, не разделявшего их корыстные, воровские устремления. Обманутые, обработанные ими вредными, деструктивными идеологиями  люди,  воздвигли и возвеличили  в собственном сознании, с подачи, новоявленных пастырей, устроителей новой  жизни, не распознанных ещё  плутов и аферистов, новое божество, нового идола, новый объект поклонения, имя ему золотой телец. Люди   связали с ним теперь, все свои чаяния и надежды на лучшую жизнь, и следуют теперь, как зомбированные, за своими губителями в «светлое» капиталистическое завтра. Этот идол, завоевавший сердца и души людей, своим победным шествием ознаменовал повсеместный приход тёмных вражьих сил, бесповоротно, покорил сердца несмышлёных людей. Тёмные силы зла всё больше гнетут, и всё дальше и дальше распространяют своё гнилостное, тлетворное влияние в этом грешном мире.