Последняя двойка. Часть 4

Когда после осенних каникул, почти забыв про злополучный «огонек», я заходил в класс, то столкнулся в дверях с Таней Купцовой. По ее глазам я сразу понял, что она-то ничего не забыла: Танин взгляд был холоден как лёд, в нем не было ни солнечного тепла, ни небесной глубины – лишь невидимая стена, путь за которую таким жалким трусам вроде меня был заказан. Я поспешил проскользнуть мимо и, хотя был расстроен, заметил, как просияло при моем появлении лицо Светы Каракотовой. Из вежливости я улыбнулся в ответ.

Вот так вместо великолепной красавицы Тани насмешница-жизнь подсунула мне убогую больнушку Свету. Возникшие между нами отношения нельзя было назвать даже дружескими, ведь, как утверждал один древний мудрый математик, дружба есть равенство. Я же относился к Свете, как к ребенку, застрявшему в развитии на уровне детского сада. Она не читала никаких книжек, кроме сказок, не могла отличить «Жигули» от «Москвича» и демонстрировала дремучее невежество в вопросах рыбной ловли, не говоря уж о математике или живописи. Она вообще жила в каком-то своем ирреальном мире, в котором помимо любимых пауков обитали и другие тараканы. Чтобы не быть голословным, приведу вам маленький пример.

Как-то между делом я спросил у Светы, почему она боится двоек. Как и следовало ожидать, ответ был самый нелепый.

– Цыганка нагадала маме, что я умру, когда получу двойку.

– И ты в это поверила? – хмыкнул я.

– Мама поверила.

– Но это же ерунда на постном масле! Ты ведь много раз получала двойки, и еще ни разу не умерла!

– Один бог знает, какая двойка будет последняя, – серьезно сказала Света. – Но ты не думай, я не боюсь умереть, просто мама каждый раз плачет.

Я счел разумным прекратить прения.   

Не знаю почему, но эта девочка привязалась ко мне как собачонка: не спускала с меня влюбленных глаз на уроках, липла на переменках, сопровождала меня из школы до своего дома, воображая, видимо, что это я её провожаю. Наверно, в этом была и моя вина – я не отшил её сразу и позволил прилепиться к себе. Поначалу Светино обожание даже льстило моему самолюбию, и я подыгрывал ей, воображая себя благородным рыцарем, но очень скоро эта игра мне надоела и стала тяготить. 

Неожиданно для себя я оказался в ловушке. С одной стороны, мне было жаль Свету и не хотелось добавлять к её и без того несчастливой доле еще и свою ложку дёгтя. Объявить ей с бухты-барахты, что её детская любовь мне даром не нужна, было бы для нее слишком жестоким ударом. Но, в то же время, отвечать на Светину робкую улыбку, сидевшую у меня в печенках, было с каждым днем все тяжелей. В своем простодушии Света не догадывалась о разрывающих меня противоречиях, и всё так же при встрече радостно расцветала всеми оттенками лилового. Дошло до того, что я под различными предлогами стал задерживаться в школе после уроков, пытаясь увильнуть от ежедневной повинности провожать Свету домой, но она часами караулила меня у школьного крыльца, и я вынужден был, словно какой-то преступник, сбегать через задний ход. 

Конечно, так бесконечно продолжаться не могло. Я чувствовал, что могу в любой момент взорваться, как перезрелый огурец. Масла в огонь подливали насмешки одноклассников, от внимания которых не ускользнуло Светино ко мне неровное дыхание. Но больше всего разжигал досаду остававшийся по-прежнему презрительно-холодным взгляд Тани Купцовой. Я не мог забыть, как Света влезла на «огоньке» со своим ангажементом, и уже сто раз пожалел о своем тогдашнем выборе. «А ведь я мог бы сейчас провожать домой Трубадурочку!» – с горечью думал я, плетясь рядом со Светой, и яд неприязни закипал в темных закоулках души. 

 

Всё случилось, когда заболел мой сосед по парте Серега Меркурьев. Произошло это в день планируемого завершения шахматного турнира на звание чемпиона нашей парты. Решающая партия была накануне отложена, и я вечером придумал классную комбинацию, которую предвкушал провести. Теперь мое торжество откладывалось на неопределенный срок, а то и вовсе отменялось. 

В общем, я пребывал не в самом радужном расположении духа, когда передо мной нарисовалась Света Каракотова. Её лицо просто сияло счастьем, ниточка улыбки расползлась от уха до уха.

– Привет, Дима! А Сережа заболел! – сообщила она радостную весть.

– Знаю, – строго ответил я, давая понять, что повода для радости не вижу.

Но Света ничуть не смутилась.

– Я подумала – можно я тогда с тобой сяду?

От неожиданности я чуть не свалился со стула. Видимо, у Светы не было никаких сомнений, что её предложение будет с восторгом принято, потому что свой задрипанный ранец она притащила с собой и уже поставила на Серегино место. Но мне совсем не улыбалась перспектива наслаждаться Светиным обществом еще и во время уроков. И я сухо отрезал:

– Нет, нельзя.

Теперь пришла очередь удивиться Свете. Кончики ниточки на ее лице медленно сползли вниз, и без того большие глаза округлились до размера блюдечек. Любая девчонка на Светином месте уже оскорбилась бы, но у этой юродивой не было ни капли самолюбия. 

– Димочка, почему ты так говоришь? Что-то случилось? – в ее голосе звучала тревога, но только за меня.

Я бурлил, как содержимое канализации, в которую бросили дрожжи. Злясь на себя, что обойтись без грубости не получается, я сказал:

– Да нет, ничего не случилось. Просто ты меня уже заколебала! Понимаешь? За-ко-ле-ба-ла!

Я хотел говорить с ледяным спокойствием, но вместо этого последние слова почти выкрикнул. На меня удивленно посмотрели, кто-то фыркнул. У Светы задрожал подбородок, и блюдечки глаз наполнились влагой. Но она всё не уходила, а зрители вокруг с интересом ждали продолжения. Нужно было поскорей закончить эту безобразную сцену одним ударом. И вот из массы вербальных нечистот вынырнуло самое уродливое словечко. Цепляясь острыми коготками, оно заползло на мой язык, и, не в силах удержать рвотный рефлекс, я выплюнул его прямо на Свету:

– Ползи отсюда, КАРАКАТИЦА!

Света вздрогнула, медленно повернулась и заковыляла на свое место. 

Гусь похлопал меня по плечу:

– Молодец, Димон, одобряю! 

Никогда еще мне так не хотелось дать ему в морду. 

 

Со Светой мы больше не разговаривали. Она снова стала часто болеть, и только пустое место за ее партой напоминало мне о моем поступке. Первое время камушек вины ещё царапал в груди, но постепенно время стерло острые края, оставив лишь незначительную тяжесть, на которую можно было не обращать внимания. Жизнь потекла своим чередом, спокойно и размеренно.