и вечное лето

               
      В углах коридора еще витали остатки ночного сумрака, и крашеный дощатый пол еще хранил ночную прохладу, когда на него ступили теплые босые ножки. Они прошлепали к почти неразличимой в неясном утреннем свете  входной двери, очертания которой рисовали лишь сочащиеся сквозь щели тоненькие ниточки света. Спросонья девочка никак не могла отыскать дверной ручки, а сама дверь  была для  нее слишком тяжелой. И тогда она  надавила на выпуклую дверную филенку всем своим маленьким сонным телом.
      Протяжным скрипом запела осевшая дверь, и, вместо некрашеного деревянного крыльца с грязными после вчерашнего дождя ступеньками, еще не совсем перейдя из сна в реальность, она попала в мир сказочной красоты.
      С резных столбиков и фронтона крыльца на нее сияли ярко-фиолетовые солнца. Они грациозно склонялись  с изящных  веточек, обвивших и столбики, и перила  и даже зацепившихся кудрявыми усиками за раму веранды.
      Осветившийся еще только наполовину двор выглядел огромным, потому что и летняя кухня на другом его крае, и родители возле  нее  были в тени, и окутаны голубоватой прохладной дымкой раннего утра.
       А у нее  на крыльце сверкала радуга, и другой ее конец опускался в сад, а середина  выгибалась над высоким молодым персиком, который папа привез из питомника и высадил два года назад. Сейчас персик был полон изумрудной листвой, а на самой верхней, тонкой его веточке качалась удивительная, волшебная голубая птица Щур.
      Девочка приоткрыла рот для крика восторга или вопроса, но у нее перехватило дыхание, и глоток воздуха на несколько мгновений задержался в маленьком горле.
       И тут она вспомнила, что ее заставило так рано проснуться. Вон он, новенький деревянный туалет за рассыпавшейся соломенной скирдой
- Ой, а где же дорожка к нему?  За ночь она исчезла, везде только полные холодной росы, высокие, царапучие  листья тыквы!
               
      Когда она выбралась назад сквозь  нахально вылезшие на дорожку колючие плети, сочно хрустeвшие под мстительной ножкой, подол ее сатинового сарафанчика был совершенно мокрым после умывания под артезианской струей, а исцарапанные ноги  покрыты липкой пыльцой оранжевых тыквенных цветков.  За щекой у нее сладко расплывался кусочек вишневого «клея».
      "Дывись, яке масло сбилось, йды,  покоштуй!" Это бабушка, стоя в дверях кухни, встряхивает стеклянную бутыль, а в ней прыгают в сыворотке белые комочки масла.
      В кухне сухой воздух пахнет свежим хлебом, он  «отдыхает» под рогожкой. Бабушка отрезает и дает внучке теплый кусочек, на котором быстро тает ароматное масло. От удовольствия девочка смеется и обнимает бабушку за сборчатую юбку, пахнущую сывороткой и подгоревшей мукой, а глаза бабушки сияют теплым карим светом.
    Потом бабушка уходит в огород пропалывать картошку, и девочка задумчиво оглядывает двор. Солнце поднялось уже довольно высоко, исчезли тени, фиолетовые граммофончики закрылись и теперь висят, как помятые тряпочки. А  на старой акации, что у самых ворот, ветерок покачивает качели, и на них можно сидеть и смотреть на все, что происходит на улице.
      - Эй, а вы куда идете?
      - Тебе нельзя с нами.
      - Почему?
     Таня, которая держит за руку младшую сестренку, шепчется с Витькой по кличке «Сазан» и незнакомой светловолосой девочкой.
      - А у тебя отец начальник, он нас заругает.
      - Я никому ничего не скажу!
      - Честно?
      - Честное-пречестное!
      - Мы - за огороды.
      Девочка оглядывается на сад, но бабушка так далеко, а «за огородами» она еще никогда не была, и выскальзывает сквозь щель приоткрытых ворот.
Дорога «за огороды» идет через мостик над старой, расползшейся  грязью канавой. В ней лежат, прикрыв глаза, большущие свиньи, у которых остались чистыми только кончики торчащих кверху ушей. Тут дети в нерешительности останавливаются, потому что весь мостик заняла грозная  «баб Поля» с длиннющей хворостиной в руке. Даже ее собственные  гуси, сбившись в кучку и вытянув шеи, ждут ее позволения, чтобы бежать на пруд. А "баб Поля"  переругивается с невидимой за колючим плетнем «Иванихой» и, будучи в сердцах, только коротко спрашивает малышей: «Куда собрались?». Очень быстро и  громко они отвечают: «На пруд!»- и скорым гуськом перебираются на другую сторону.
      За последней хатой дети  сворачивают налево от пруда, на старую проселочную дорогу,  густо  заросшую после вчерашнего дождя  молоденькими подорожниками.
      «За огородами» - чистое поле и такое огромное небо, что дети сразу теряются и некоторое время идут молча, утратив прежние мысли, и не умея осознать и выразить свои новые ощущения.
      Внезапно, как стайка воробьев, вдруг взлетевших с земли,  с криками налетают  на них четверо мальчишек.
- Вы чего здесь? Опять перепелок разоряете? Напускается на них старшая Таня.
- А вы чего сюда Юльку-Июльку привели? Не теряются в ответ  мальчишки.
- А если она отцу все расскажет?
- Нет, она обещала никому не говорить.
- А мы перепелок и не трогаем. У нас здесь "секреты".
И снова стайка  мальчишек так же непонятно куда исчезает, как и появилась. Их энергия   включает Витькино  воображение. Он раскидывает руки в полете и с ровным звуком мотора  летит на горизонт. Юлька завороженно бежит за ним,и горизонт вдруг начинает подниматься вверх!  Витька летит теперь прямо по небу, и ветер задирает над его не загоревшим лбом  рыжий чубчик.
- Что это? Как это он? Обращается Юлька к подоспевшим девочкам. 
- Да это вал, насыпь, за ней пшеничные поля.
               
      Поросший молодой зеленью вал похож на бархатную волну, и девчонки наперегонки карабкаются по нему, наклоняясь к травке, скользя по ней, сопровождаемые ее свежими острыми ароматами.
       Новизна  обступает Юльку со всех сторон, заставляет сильно стучать ее сердечко, ей кажется, что пульс бьется  даже в ее глазах, и от этого все вокруг будто теряет свои четкие очертания, выглядит нарисованным большими   цветными мазками: голубыми, зелеными, золотыми. Это с другой стороны вала золотится пшеничное поле, окаймленное лесополосами. И голоса других детей  ей слышатся  почему-то издалека. Дети сбегают с вала, ныряют в пшеницу а потом быстро, как воробышки, вспархивают назад, и там, где они потревожили  поле, мерцают, как огоньки, красные пятнышки.   
      Юлька чувствует себя так, будто она потерялась: где она, что происходит, ничего не понятно. Под ногами такой узор трав и цветов, какого она еще никогда не видела! Вдруг  на лепестках и листочках ей стали попадаться капельки крови. Кто-то поранился? Все дети уже далеко впереди.
- Эй, Таня! Что случилось?
-Ты чего там копаешься?  Таня вернулась за ней, а в руках у нее цветы с алыми, трепещущими лепестками. Таня машинально обрывает их и потом протягивает ей лысые зеленые головки.
-На, хочешь пожевать? 
- Зачем? Но Тане некогда объяснять, она сует Юльке в руку пучок оборванных маковых головок и бежит за маленькой  сестренкой.
      Юльке совершенно не хочется жевать маленьких лысиков, а бросить их жалко, и она так и идет с зажатым в руке пучком к остальным детям. А их собралось в конце вала уже много. Здесь и те, с кем пришла Юлька, и мальчишки, игравшие в "секреты", и ребята постарше с другого конца села, которые приходят на этот мягкий луг побороться. Веселье, крики, похвальба, споры, драчки; но все ужасно рады друг другу. Юлька бежит, чтобы слиться с их веселой кутерьмой, а ступив на луг,  останавливается. Солнце уже за полдень, и тени, даже от клеверных кустиков, удлинились и дают прохладу.
- А откуда здесь этот круглый серый камень? Ой, он движется! Ушки! А потом на Юльку глянул очень круглый и очень доверчивый коричневый глаз.
-Это заяц!
-Где?
- Где?  Камешек медленно заполз в тень и скрылся в кустике.
- Да никакого зайца здесь нет!
- Врет она, ничего она не видела!
- Да она маков объелась, вот он ей и привиделся! Громкий хохот, свист, дразнилки.
- Им обидно, потому что они не видели зайку - поняла Юлька. Идти к ним ей больше не хотелось. И Юлька пошла домой заросшей подорожниками проселочной дорогой, мимо огородов, мимо тополей, стражей выстроившихся вдоль старых плетней. Ножки шли устало, потому что она несла с собой все впечатления этого дня. Солнце пряталось и появлялось из-за мощных стволов, и тополя отбрасывали густые тени, а она шла по ним, как по клавишам пианино: темные полоски, светлые. И такими же разными были и ее  чувства. Но в груди у нее теперь жил теплый светлый зайчик, и он смотрел на нее  веселым и доверчивым глазом.