У царя Мидаса ослиные уши...

Меня, конечно, предупреждали. Но какие тайны от мамы могут быть у шестилетней девочки, пусть не «хорошо воспитанной», но усердно воспитуемой?

Итак, база отдыха киевского иститута «Гипросвязь», июньский вечер 1972 года. Прихрамывая, я поднимаюсь по скрипучим ступенькам дачного домика на веранду. Сегодня я наступила на шишку и расцарапала руки в малиннике, но в целом день прошёл спокойно. Обычный бесконечный летний день.

Беглый осмотр, несколько мазков зеленкой. Ужин, мыть ноги и спать.

Да, меня предупреждали.

По слухам, любопытство погубило немало кошек и маленьких девочек.

— Мам, а почему нельзя говорить слово «х*й»? — поинтересовалась я, болтая ногами в красном тазике в теплой водой. — Слово же есть?

Тут бы и продолжить в лучших традициях: «Где ты это услышала, доченька? — осторожно поинтересовалась мама».

Только дело было не так.

— Кто. Тебе. Сказал?! — отчеканила родительница, мрачнея лицом.

Я поёжилась. Кажется, не стоило спрашивать.

— Петя из десятого домика...

Пете было девять лет, и своей тайной он поделился со мной, малявкой, под большим секретом.

— А что ещё он тебе сказал?

Я помялась. Точно, не стоило спрашивать.

— Еще он сказал «п**да». И что это взрослые слова, их при родителях говорить нельзя (мысленно продолжила, вспоминая: «...а то такое будет!»).

Похоже, прямо сейчас и будет. Такое.
Мама долго молчала, а я ёрзала на стуле, ожидая худшего

— Ладно, — наконец проговорила она, — к Тамаре я завтра зайду. Пусть разбирается с сыном. Надо же, главный инженер проектов! Позор! — мама взяла со стола отставленную было кастрюлю с кипятком. — Вода совсем остыла, а у тебя пятки не отмокли... Ноги подожми, ошпарю!

Я торопливо выдернула ноги из тазика.

— И чтобы я от тебя этой гадости не слышала! — закончила она, вливая в таз дымящийся кипяток.

Уфф! Пронесло...

Но ведь невозможно — знать слова и не использовать! Зачем вообще нужны СЛОВА, которые НЕЛЬЗЯ ГОВОРИТЬ?!

Грустная и озадаченная, я отправилась спать.

На следующее утро пошёл дождь. Я тосковала, разрисовывая блеклыми цветными карандашами бабочек на обоях — бабочки получались полинявшие и скучные, как погода за окном. Запретные слова крутились в голове и тихо позванивали.

Вдалеке загудел автомобиль.

— Жанна, молоко привезли! — донеслось со двора.

— Сейчас иду! — отозвалась мама.

Через минуту я осталась наедине со своими карандашами, бабочками и неразрешимой философско-лингвистической проблемой.

Видимо, тем ненастным утром весь поселок отправился за молоком на соседнюю базу отдыха.
Случись кому в тот час заглянуть в незашторенное окно нашего домика, он бы несказанно удивился: упитанная девочка в зелёном платьице и с торчашими в стороны косичками прыгает на сетчатой кровати, как на батуте, и во весь голос упоённо декламирует:

Х*й — п**да, х*й — п**да,
не услышат никогда,
мама ушла за мо-ло-ком,
она ОЧЕНЬ да-ле-ко!!!
Х*й — п**да, х*й — п**да,
не услышит ни-ко-гда!!!

Не читала я тогда древнегреческих мифов в изложении Куна, да и не рос тростник в окрестностях гипросвязевской базы. Ну разве что орешник — но вырезанные из него свистульки сохранили детскую тайну.

А слова, зарифмованные и выкричанные в никуда, отвязались от меня как и не было.
Так во времена, когда мои косички ещё были толстыми, а платьице — коротким, я начала становиться поэтом.