Сталинщина преступление без наказания? 6

6.
Пожалуй, наиболее ярко сказалась гибельность культа лич¬ности Сталина в грозные дни начала Великой Отечественной войны. В предвоенные годы, казалось, было сделано словно нарочно всё мыслимое и немыслимое, чтобы страна пала жер¬твой агрессора в первые же дни войны.
Начать с того, как на это справедливо указывалось в нашей печати, что главный удар в идеологической борьбе Сталин напра¬вил не против крепнувшего фашизма, а против социал-демокра¬тии. Результатом был раскол рабочего класса Западной Европы, что ещё более укрепило позиции фашизма в Италии, облегчило его победу в Германии, а затем и в Испании. Во второй половине 30-х годов волна репрессий захлестнула и руководство партий Коминтерна в Москве, почти полностью разделившее участь ком¬мунистов-ленинцев со стажем подпольной работы. Гибель лиде¬ров вконец дезорганизовала ряд братских компартий, и потребова¬лись неимоверные усилия, чтобы они восстановили свою боеспо¬собность — это произошло уже в ходе войны. Тем не менее Сталин странным образом до самого июля 1941 года пребывал в твёрдом убеждении, что в случае войны с Советским Союзом в Германии вспыхнет единодушное восстание пролетариата по типу 1918 года. На это делалась ставка. Это входило в политические расчёты. Впрочем, такое убеждение (скорее, вера по аналогии с недавним для него прошлым времён гражданской войны) было, как известно, не единственным гибельным заблуждением «вож¬дя». А к 1939 году не осталось уже никого, кто мог бы сказать ему хоть слово о гибельности подобных расчётов и подобной по¬литики.
Так, не без собственных рук Сталина, была подготовлена почва, на которой вскоре выросли зловещие зубы дракона.
Второй ход в этой чудовищной односторонней «игре в под¬давки» составляло уже упоминавшееся уничтожение большей и лучшей части высшего комсостава армии, а также политического руководства. К 1939 году не осталось почти никого, кто мог бы профессионально подсказать «вождю», что надо делать ввиду над¬вигавшейся опасности. А те немногие, кто остался на постах из способных мыслить самостоятельно (например, Б.М.Шапошни¬ков и некоторые другие), оказались не в силах развеять догмы и предубеждения высшего единоличного руководителя.
Меж тем догмы и предубеждения были поистине фантасти¬ческие.
Во-первых, как уже говорилось, существовала догма о не¬избежности восстания германского пролетариата в случае на¬падения Гитлера на СССР. И это делало такое нападение в глазах Сталина маловероятным — особенно имея с тыла Ан¬глию, с которой Гитлеру никак не удавалось покончить.
Во-вторых, казалось, что если с Гитлером заключить пакт о ненападении (после неудачных попыток сближения против него с Англией и Францией), то он «успокоится» на Востоке и ещё больше «увязнет» на Западе. Тем самым вероятность войны на Востоке вообще приблизится к нулевой.
В-третьих, казалось, что если придвинуть вооружённые силы к самым границам страны, то это окончательно отобьёт у потенциального противника охоту рисковать нападением. Тем более что соотношение сил количественно представлялось примерно равным и по «штыкам» (по «саблям» был даже значительный перевес), и по орудиям, и по танкам, и по самолётам. То, что счёт пойдёт не по «штыкам», а по автоматам, что мощность танков и самолётов определяется не столько их числом, сколько новиз¬ной моделей, состоящих на вооружении, а кроме того, что значи¬тельную часть самолётов и танков можно, оказывается, уничтожить на аэродромах и танкодромах внезапным массированным бомбовым ударом в первый же день войны, обеспечив себе полное господство в воздухе, — это попросту в голову не при¬ходило, потому что личный опыт в гражданскую ни о чём по¬добном не говорил.
В-четвёртых, с исчезновением профессионалов восторже¬ствовала военная доктрина, тоже целиком основанная на лич¬ном опыте в гражданской войне. Предполагалось, что сколь бы сильным ни был любой внезапный удар врага — противник неизбежно «завязнет» не на первой, так на второй-третьей-четвёртой линии окопов ещё на земле Западной Украины и Белоруссии, как в первой мировой войне. А затем, как пелось в популярной песне тех лет, «полетит самолёт, застрочит пулемёт, загрохочут могучие танки, и пехота пойдёт в свой победный поход, и помчатся лихие тачанки!» И в штыковую — на Бер¬лин! (А там пролетариат Германии и т.д. См. выше). Сейчас дико подумать, что такое могло мыслиться всерьёз после уда¬ров танковых клиньев Вермахта в 1939-40 годах от Польши до Франции. Но не зря говорится, что очарования молодости сильнее разочарований старости. Для человека, который мыс¬лил категориями войны 1914-20 годов, когда ему было 35-40 лет, видимо, психологически трудно «перестроиться» на новый образ мышления к шестидесяти годам жизни без совета со стороны. А авторитетного совета подать уже никто не мог.
Наконец, в-пятых, существовала догма: если не «провоциро¬вать» потенциального противника, то он, всецело занятый на За¬паде, не станет кидаться на Восток. Эта догма тоже уходит корня¬ми к кануну первой мировой войны, когда от того, начнёт Россия мобилизацию или нет (т.е. даст Австро-Венгрии расправиться один на один с Сербией или нет), зависела позиция Германии. Спустя четверть века ситуация коренным образом изменилась, и только сумасшедший в Берлине мог помыслить о том, что СССР, в его положении, нападёт на Германию, даже если советские вой¬ска удесятерят бдительность. Наоборот, постоянно задирали, уст¬раивая бесконечные провокации на границе, именно гитлеровцы. Говоря шахматным языком, не мы, а они играли белыми, а нам приходилось думать об отражении провокаций покрупнее, типа хасанской или халкинголской незадолго перед тем на Дальнем Востоке.
И вот в такой обстановке Красная Армия, придвинувшись к границе, «демонстрировала» миролюбие, всячески стараясь выглядеть, «как в мирное время» — до массовых летних и воскресных отпусков включительно. Избави Бог дразнить опасного соседа повышенной боеготовностью! «Демонстриро¬вали» даже тогда, когда стали приходить проверенные развед¬данные о концентрации гитлеровской армии в Польше, даже когда немецкие перебежчики сообщили день и час вторжения. «Не поддаваться на провокации!» За малейшее нарушение — расстрел. Некоторые командиры, которые в субботу 21 июня 1941 года, за считанные часы до вторжения, видя избыточные приготовления «немца», стали принимать на всякий случай не¬обходимые меры, рисковали головой: если бы 22 июня ничего не произошло, то первый же донос — и верная гибель.
А затем вдруг — вдруг!!! — вторжение захватчика. Мо¬жет быть, всё-таки «провокация»? Нет, кажется всерьёз. Ах, так! В контрнаступление, вперёд! Но что это? Фронт развали¬вается. Целые армии окружены. Связь прервана. Управление войсками потеряно. Вместо контрнаступления — отступление по всему фронту.
Первая реакция: сменить командование, виновных в отступ¬лении — расстрелять! Показательно, что расстреливали только новичков-«выдвиженцев» 1938-40 годов. Лица ближайшего окружения, которые продемонстрировали в точности такие же полководческие «таланты», отделались лёгким испугом и были только передвинуты на второстепенные, а затем и на третье¬степенные должности. И прошло более десятка дней полней¬шей растерянности, пока генсек выступил 3 июля 1941 года по радио с призывом к Отечественной войне. Если сохранилась нефальсифицированная фонограмма этой речи, то и сейчас каж¬дый может услышать, как все мы в своё время, лязганье зубов о край стакана, из которого оратор запивал водой свою речь — настолько велико было ещё потрясение.
Конечно, постепенно всё стало налаживаться. На организа¬цию обороны Москвы был призван, наконец, первоклассный профессионал Г.К.Жуков, чудом избежавший уже предрешён¬ной репрессии. И генсек, по счастью для страны свалившийся в те дни в гриппе, нехотя дал ему нужные полномочия, перестал дёргать людей и вмешиваться в дела, которых не понимал. Из мест не столь отдалённых был освобождён ещё один перво¬классный профессионал — К.К.Рокоссовский, тоже чудом избежавший судьбы своих расстрелянных товарищей. По ходу боевых действий выдвинулись и другие талантливые команди¬ры (а военное искусство, как и всякое искусство, определяется прежде всего талантом соответствующего деятеля). Они со¬ставили тот костяк генералитета, который довёл войну до по¬бедного конца.
Не хотелось бы создавать впечатления, будто войну выиг¬рали одни только генералы, пусть и очень талантливые. Как известно, войну выиграл прежде всего советский воин (незави¬симо от знаков различия на петлицах, а затем на погонах), который совершил невозможное, выстоял там, где было просто немыслимо выстоять, и одолел то, что, казалось бы, не одолеть никаким сверхнапряжением сил. Правда, ценой колоссальных людских и материальных потерь — но это уж не его вина. Если бы был объявлен конкурс на лучший мемориал Великой Отечественной войне, я предложил бы поставить на постамент советского воина, бросающегося со связкой гранат один на один против фашистского громадины-танка. На мой взгляд, такая «композиция» нагляднее всего представила бы символически подвиг народа в разразившемся бедствии войны.
Однако и талантливый военачальник на войне — фигура немаловажная. Является абсолютной истиной в последней ин¬станции древнее изречение: стадо баранов, предводимое львом, всегда одолеет стадо львов, предводимых бараном. И история даёт тому бесчисленные примеры. Не надо забывать, что известный афо¬ризм: война — слишком серьёзное дело, чтобы доверять его гене¬ралам, — это всего лишь шутка. Именно генералам и только им, профессионалам, надо доверять войну! Горе, когда в их дела начи¬нают вмешиваться любители-дилетанты. Примеров такого рода в истории (в том числе и в нашей) тоже хватает.
Меж тем единоличный руководитель государства, выздо¬ровев от гриппа, только и делал что вмешивался в сферу компе¬тенции профессионалов, к каковым не относился (у него, как известно, была другая профессия — революционер).
Надо быть объективным. Его постоянное вмешательство не всегда вызывало негативные последствия, осложнявшие об¬становку. История по достоинству оценит, например, его реше¬ние остаться в Москве в тот момент, когда, казалось, всё рушит¬ся, и правительство уже эвакуировалось в Куйбышев. Можно, наверное, привести и другие примеры в том же роде. Важнее же всего было то, что его присутствие в корне пресекало обыч¬ные в те времена и во всех странах споры между генералами, которые сгубили больше армий, чем все проигранные сражения вместе взятые.
Но чтобы быть полностью объективным, нельзя не привести примеры и противоположного характера. Приведём лишь один, по нашему мнению, типический. Зрители киноэпопеи «Освобождение», наверное, помнят эпизод, когда маршал док¬идывает Верховному детально разработанный план освобож¬дения Киева (заметим, что эпизод, как и вся эпопея, выдержан п духе предельного пиетета по отношению к Сталину и авторов никак не заподозришь в «критиканстве»). Что интересует Вер¬ховного прежде всего? Чтобы Киев был взят к празднику и сообщение об этом могло бы украсить его выступление. Про¬фессионал осторожно намекает (о возражении не может быть и речи!), что спешка обойдётся в лишние десятки тысяч жизней наших бойцов. Ну и что? Разве жизни людей, сколько бы их ни было, важнее политического выступления к памятной дате? В этом — весь Сталин. И сколько такого рода «дёрга¬ний» было на протяжении войны!
А весна 1942 года, когда Верховный, находясь всецело под впечатлением осени предыдущего года (как предыдущим ле¬том — под впечатлением опыта гражданской войны), вопреки рекомендациям профессионалов сгрудил почти все вооружённые силы вокруг Москвы, оставив на полуторатысячекилометровом Фронте к югу до Азовского моря лишь слабые заслоны и тем самым открыл врагу лёгкую дорогу к Волге и на Кавказ? И сколько такого рода просчётов, продиктованных упрямством дилетанта, подавлявшего голос профессионалов, было на протяжении войны!
Мы специально останавливаемся на данной стороне дела, потому что за годы после войны постепенно создалась легенда, будто генералиссимус руководил своими маршалами, как гене¬рал — сержантами. Конечно, ему подчинялись беспрекословно. Но планы операций были результатами бессонных ночей Жукова, Василевского, Рокоссовского и других профессионалов. Если бы во главе наших войск были поставлены мехлисы, спо¬собные только топать ногами, материться и расстреливать под¬чинённых, победы нам не видать бы ни при каких силах и усилиях наших солдат и офицеров.
Опять возникает вопрос: а была ли реальная возможность встретить врага не так, как он был встречен летом 1941-го, а, скажем, сразу так, как он был встречен летом 1943-го? Да, оказывается, такая возможность была! Конечно, «на штыках в Берлин» сразу после начала войны — ненаучная фантастика. А вот начать войну Курской дугой в июле не 1943-го, а 1941 года, причём не под Курском, а по «старой» границе 1920-39 годов, западнее линии Минск-Житомир-Винница — это не фантастика, а вполне в рамках военной науки.
Здесь полагается сделать нелирическое отступление относи¬тельно пределов компетенции автора. Участником войны он не являлся, специально её историю не изучал и поэтому давать оценку её операциям считает себя ни морально, ни по существу не вправе. Однако он закончил аспирантуру и защитил первую диссертацию по специальности «Военная история», так что об изложенном выше способен судить не дилетантски, а вполне профессионально. Кстати, когда он работал над диссертацией много лет назад, его стар¬шие коллеги по сектору военной истории Института истории АН СССР — офицеры и генералы, генштабисты, участники вой¬ны рассказывали ему о возможных альтернативных вариантах начала войны, как они рисовались лучшим военным умам предво¬енных лет. Спустя четверть века он встретил те же самые мысли в ряде художественных произведений о войне.
Мысли очень простые и очень разумные. Оказывается, надо было «всего лишь» расположить главные силы армии не вдоль границы 1941 года, а по линии укреплённых районов вдоль «старой» границы 1920 года, всячески затруднив подступы к ней, чтобы выиграть возможно больше дней для подготовки к контрудару. Если при этом догадаться укрыть самолёты и ганки (новейших моделей!) на аэродромах и танкодромах та¬ким образом, чтобы свести к минимуму потери в случае внезап¬ного налёта вражеской авиации, и если сформировать танковые корпуса для достаточно мощного контрудара на главных на¬правлениях вражеского наступления (такое переформирование соединений было начато перед самой войной, но уже не хватило времени для его завершения), то победа могла прийти намного быстрее и с гораздо — во много раз! — меньшими жертвами.
И такие разумные соображения остались втуне только потому, что их мало кто к тому времени мог высказать или хотя бы понять, не говоря уж о том, чтобы втолковать такие вещи «вождю», одер¬жимому разного рода предубеждениями, о которых шла речь выше.
И ещё одно соображение. Знали ли в ставке фюрера к началу 40-х годов о внутреннем положении в Советском Со¬юзе, об уязвимых местах возможного объекта нападения? Це¬лая гора документов наглядно показывает: прекрасно знали! И о том, что армия «обезглавлена». И о том, что лучшие государ¬ственные умы истреблены. И о смятении людей в обстановке непрекращающихся репрессий. И о том, что армия «подстав¬лена» на границе под верный разгром в первые же дни войны. Возник чудовищный соблазн, начисто исключавшийся при иных обстоятельствах: воспользоваться таким стечением обстоятельств, столь благоприятных для агрессора, ринуться на страну, оказав¬шуюся в столь бедственном положении по вине её правителя, разгромить её армию за считанные недели, выйти на рубеж Волги, а затем вернуться добивать Англию, бросив несколько дивизий СС на «освоение» оставшихся территорий за Волгой и Уралом. План «Барбаросса»!
С данной точки зрения, можно без преувеличения утвер¬ждать, что, образно говоря, подобно тому как год 1929-й «на¬кликал» год 1937-й, точно так же год 1937-й «накликал» год 1941-й. И за это тоже должен сполна нести ответствен¬ность один и тот же человек.
...Более двухсот лет назад на английском флоте служил адми¬рал Бинг. Атаковав в одном из морских сражений вражеский флот, он построил свои корабли не в том порядке, как это предпи¬сывали уставы флота Его Величества. И хотя сражение было выиграно, тут же собрали военный совет и победитель-адмирал был... расстрелян за нарушение воинской дисциплины.
Таким образом — ложь, будто победителей не судят. Ещё как судят. И если виновный оказывается неподсуден своим современникам, его судит самый суровый и беспристрастный судья — история.
Рукописи не горят. Деяния требуют воздаяния. Преступ¬ления без наказания не бывает.