Сталинщина преступление без наказания? 1

1
Читаю одну за другой статьи о преступных беззакониях в годы культа личности Сталина. Думается: наконец-то! Не ви¬дел пока ни одной, построенной лишь на эмоциях — с горечью о пережитом, с проклятиями виновникам того, что пришлось пережить. Что ж, эмоции — стихия поэтов: «Звёзды смерти стояли над нами, и безвинная корчилась Русь под кровавыми сапогами и под шинами чёрных «марусь». В отличие от стихов, статьям положено представлять гораздо менее эмоциональную прозу жизни. Этой статье — тоже. С другой стороны, не ви¬дел ни одной открыто апологетической, безоговорочно оправ¬дывающей всё содеянное, бездумно славящей извращённое, без¬жалостно дотаптывающей попранное человеческое достоинство. С трудом представляю себе такую в сегодняшних условиях, хотя отчётливо зрю её возможного автора и вовсе не исклю¬чаю вероятности её появления в тех или иных маскхалатах.
Читаю и мысленно киваю головой. Всё — или почти всё — правильно. Что и кому тут можно возразить?
И всё же не оставляет чувство какого-то недоумения. Какой-то неловкости, что ли. Время от времени почти каждый автор, называя прискорбные факты, вопиющие о содеянных преступле¬ниях, считает как бы своим долгом приостановиться и расшаркать¬ся: «с одной стороны, нельзя не признать, а с другой, — нельзя не учесть».
Один из авторов, основательно поработавший в этой обла¬сти, казалось бы, ставит последнюю точку над «Ь>: «Нельзя оце¬нивать прошлое с арифметических позиций: чего было больше у Сталина — заслуг или преступлений, — справедливо заме¬чает он. — Сама постановка такого вопроса безнравственна, ибо никакие заслуги не оправдывают бесчеловечности». Пра¬вильно! Особенно когда речь идёт не только о судьбах отдель¬ных людей (хотя это очень немаловажно), но и о судьбах на¬шего народа.
Однако автор тут же, по не им заведённому обычаю, как говорится, для баланса не чурается реверанса.
«Такие глыбы, как Сталин, имеют шанс остаться в анналах истории» — пишет он. Ничего себе, похвалил-раскланялся, от¬дал под козырёк генералиссимусу! А «такие глыбы», как Аттила, Наполеон и, чтобы не дразнить наших культофильских гу¬сей, скажем так: и т.п. — они что, не «имеют шанса»?! Смотря с чем остаться!
«Будучи честными перед истиной, перед историей, — продол¬жает он, — нельзя не признать неоспоримого вклада И.В.Стали¬на в борьбу за социализм... Сталин, руководящее ядро партии, отстояв, защитив ленинизм в политической, идейной борьбе, созда¬ли благополучные условия для ускоренного социалистического строительства». Можно, конечно, признать. Вопрос только в том, какой «вклад», какой «социализм», как «защитив», обязательно ли требовали «благоприятные условия» содеять то, что было содеяно, то, что обобщённо-художественно представлено в фильме «Пока¬яние»?
Троцкий тоже внёс определённый «вклад». Как-никак при жизни Ленина, в 1918-1924 годах, он занимал неизмеримо более важное положение в советском правительстве, нежели Сталин. Но хотелось бы посмотреть на автора, который на этом основании вздумал бы расшаркиваться перед ним! А какой «ленинизм» за¬щитил Сталин, перечеркнув ленинскую экономическую политику и попытавшись совершить в 1929 году авантюристический «боль¬шой скачок», который спустя тридцать лет шаг в шаг повторил его соумышленник Мао Цзедун — примерно с теми же резуль¬татами? Или, может быть, воплощением ленинизма является год 1937-й, охватывающий на деле 1929-41 и 1945-54 годы (с силь¬нейшими беззакониями и в годы Великой Отечественной вой¬ны)? А изверг Пол Пот? Ведь по его, полпотовскому разумению, он тоже «внёс вклад» в построение не то что «социализма», а даже «коммунизма»! По нашему разумению, это был не комму¬низм, даже не утопический, казарменный коммунизм, а самый на¬стоящий маниакальный геноцид. Ну и, наконец, если бы кто-ни¬будь попытался доказывать, что для года 1945-го (не говоря уже о последующих) обязательно нужны были годы 1929-й и 1937-й, то, конечно, был бы хоть какой-то предмет для дискуссии. Но ведь никто не пытался и не пытается. Отвешивают поклон перед единственным оставшимся в стране памятником Сталину позади мавзолея Ленина (если не считать позолоченного бюста в одной из тбилисских аптек и ещё нескольких в том же роде) — и весь разговор.
Читая статью за статьёй, то и дело отмечаешь на полях: «да!», «да!», «да!!!».
Да, как пишет один из авторов, «регламентировать челове¬ческую память» невозможно. Не нами, так нашими внуками и правнуками (к величайшему стыду и позору для нас) будет выявлено и вытащено на свет божий всё, что творилось в 1922-54 годах, начиная с оставления Сталина, вопреки прямому пре¬дупреждению Ленина, на посту генсека и кончая расстрелом Берии, его подручного, вознамерившегося стать «Сталиным №2» после Сталина (каковым он, по сути, и был в 1938-53 годах при Сталине).
Да, начиная с 1922 года имела место «деформация меха¬низма власти», вылившаяся практически и вопреки уставу партии и Конституции СССР в «автократическое руководство» или, проще говоря, в личную диктатуру одного человека.
Да, «произошло социальное перерождение многих лиц». Пе¬рерождение — это ещё мягко сказано. А вот что «многих» — это точно. Одному диктатору, без подручных и без подручных его подручных, вплоть до булгаковского Алоизия Могарыча, сгубив¬шего Мастера лживым доносом, чтобы завладеть его жилплоща¬дью (помните «Мастера и Маргариту»?), — с таким количе¬ством злодеяний, сколько их свершилось, попросту было не спра¬виться.
Да. Сталина оставили на посту генсека, видимо, для противо¬веса рвавшемуся к власти Троцкому, который был для всех руководителей партии и правительства того времени, кроме кучки своих приверженцев, гораздо опаснее как возможный диктатор, тем более что пост генсека тогда, по общему мнению, «не рас¬сматривался как ключевой», а был ограничен «текущей рабо¬той секретариата ЦК», и с него представлялось невозможным устремиться к личной диктатуре.
Да, методы командно-бюрократического стиля, насилия, «зак¬ручивания гаек», апологетом которых был именно Троцкий, «были взяты на вооружение Сталиным». Только дело здесь не в методах и не в стиле, а в политическом курсе. Сталин, придя к единоличной власти и сведя счёты со своим личным соперни¬ком, стал проводить в жизнь его политический курс — вот как переводятся на прямой партийный язык эвфемизмы насчёт «методов» и «стиля». Нечего сказать, хорош «защитник лени¬низма», пытающийся провести в жизнь чистейшей воды троц¬кизм!
Да, «будущий культ «великого вождя» не был простой слу¬чайностью», ибо «первые ростки демократии не были ухожены» и «постепенно их заглушили более мощные побеги догма¬тизма, бюрократии, администрирования». Иначе говоря, про¬изошёл отход от ленинских принципов демократического цент¬рализма (понятно, чисто декларативных, ничего общего с ре¬альностью не имевших) к прямо противоположным принци¬пам централизма бюрократического. Напомним, что обратный переход составляет суть начавшейся перестройки, так что сюже¬ты, о которых идёт речь, относятся вовсе не только к 20-м — 50-м годам прошлого столетия.
Да, наконец, «трагическое не было неизбежным». Если бы было неизбежным, как опасались многие революционеры того времени, начиная с Г.В.Плеханова и кончая Р.Люксембург (предсмертное письмо которой на этот счёт опубликовано у нас сравнительно недавно), то вряд ли бы Ленин говорил и писал то, что он говорил и писал в 1917-23 годах.
Однако я никак не могу заставить себя написать «да» про¬тив тех мест в статьях, где говорится, будто «логика научного анализа поступков Сталина ведёт в тупик при объяснении не¬которых его действий», будто его интеллект превратился в «хо¬лодную счётную машину», будто его личности была свойствен¬на «исключительная противоречивость», будто останется «веч¬ное недоумение» относительно роли Сталина в нашей истории, будто он был «наиболее последовательным и волевым защит¬ником курса партии на утверждение и укрепление первого в мире социалистического государства» и т.д.
Если что и будет вызывать «вечное недоумение», — это декламации вроде только что приведённой. А что, Дзержинс¬кий, Киров, Фрунзе, Куйбышев, Орджоникидзе (чтобы не гово¬рить о вычеркнутых Сталиным из нашей истории и только сегодня восстанавливаемых в ней людях) были «менее последовательными» и «менее волевыми»? А все прочие члены Политбюро ЦК — что, защищали курс на ослабление и отри¬цание нашего государства, что ли? Да, конечно, среди тех, кто окружал Сталина в последние пятнадцать лет его единолично¬го правления, он был «наиболее последовательным и волевым». Но ведь только потому, что у оставшихся в живых «соратников вождя» из его ближайшего окружения тех лет говорить о пос¬ледовательности и воле можно было разве лишь иронически. Все остальные были уничтожены физически.
А что касается «логики поступков Сталина», — она яснее ясного: отчаянная борьба за личную власть, потом за удержа¬ние её любой ценой после катастрофических провалов 1929-33 годов, когда замена незадачливого «вождя» казалась, навер¬ное, неизбежной даже ему самому. Борьба изворотливая, беспо¬щадная, с применением такого арсенала хитрости и веролом¬ства, какие не снились ни одному из диктаторов всех времён и народов. В частности, никому, кроме него, не удавалось, чтобы коммунисты с подпольным стажем, преданные партии и роди¬не люди (помните у Маяковского: «Отрекитесь! — ревели, но из горящих глоток лишь три слова: «Да здравствует комму¬низм!»), так вот, чтобы такие люди публично, на гнусной инс¬ценировке суда над ними, признавали себя изменниками Роди¬ны, агентами иностранных разведок, либо становились под рас¬стрел с возгласом: «Да здравствует товарищ Сталин!» (в пол¬ной уверенности, что их расстреливают «враги народа», агенты иностранных разведок) — да, тут требовались «методы» осо¬бые, никем не превзойдённые.
Какая уж там «исключительная противоречивость»! В борь¬бе за власть и за её удержание Сталин действительно был наиболее последовательным и наиболее волевым защитником... самого себя, своего кресла. Таких же «исключительно проти¬воречивых» персонажей мы видели тысячами и во времена Сталина и позже, видим и сейчас на самых различных уровнях, когда им приходится расставаться со своими креслами. Нет такого преступления, на которое они не пошли бы, чтобы сохра¬нить своё положение. Только возможностей у них поменьше, чем у их прототипа и духовного отца.
«Холодная счётная машина»? Да разве любая машина, начи¬ная с самосвала, допустила бы то, что было допущено в 1929-33, 1937-38, 1941-42 годах и после войны до 1948-52 годов включи¬тельно? Нет, такое мог допустить только человек, причём очень недалёкий, примитивно мыслящий, но обуреваемый жаждой влас¬ти и манией преследования, каковые вконец туманили ему и без того не бог весть какой возвышенный разум. Таких «машин» мы видели и видим предостаточно, начиная с какого-нибудь директо¬ра предприятия или секретаря парторганизации, исключённого из партии за зажим критики, за попытку использовать служебное положение для сведения личных счётов с неугодными ему сотруд¬никами, и кончая «властелинами», как их потом иронично называ¬ли в печати, краёв и целых республик, которых только недавно ссадили с руководящих кресел.
«Недоумение» насчёт личности Сталина (не культа, а именно личности) действительно имеется, только не «вечное» (помни¬те: регламентировать человеческую память невозможно!), а так сказать, «досихпорное», пока что, к стыду нашему, всё ещё суще¬ствующее. Вот уж чему не век вековать! Объясняется оно, «не¬доумение» это, очень просто: и при жизни Сталина, и после его смерти не только так называемые простые люди, но и имевшие право личного доклада у генсека генералы, маршалы, министры, члены ЦК партии (за исключением узкого круга ближайших к нему лиц) мало что знали о Сталине как о человеке и о действительных деяниях этого человека.
Да на протяжении тридцатых годов они всё меньше и ви¬дели-то в нём человека. Культ есть культ. И бог есть бог. Всезнающий. Всемудрый. Всеблагий. Не знающий только одного — пощады за одно-единственное неосторожное слово. Так не болтай лишнего! Болтун — находка для шпиона, а их якобы вон сколько тогда развелось: чуть не на каждом заводе, в каждой конторе по дюжине выловили. (Заметим в скобках: шпионы действительно были, но массы арестованных «псевдо¬шпионов», конечно же, не имели с ними ничего общего, а те, в большинстве своём, не только продолжали делать своё чёрное дело до самой войны и далее, но и успешно играли на мании преследования у «всезнающего» и различными провокациями — главным образом подбрасывая ложные документы — по¬буждали его истреблять лучших военачальников, лучшие умы страны, почти в самом прямом смысле обезглавливали страну и её армию накануне смертельной войны).
В самом деле! Разве не он, всемудрый и всеблагий, пытался приостановить насильственную «коллективизацию» и напра¬вить её в русло подлинной добровольности специальной стать¬ёй «Головокружение от успехов»? А то, что разорили милли¬оны крестьянских хозяйств и подорвали сельское хозяйство страны в целом, — так это представлялось «перегибами на местах». Разве не он приказал расстрелять формально ответ¬ственных за массовые репрессии руководителей НКВД и, спу¬стя какое-то время, поскольку репрессии продолжались, — фор¬мально ответственных за их продолжение новых руководите¬лей? Ну а то, что репрессии не прекращались, — так это тоже «перегибы на местах». Разве не он в начале июля 1941 года призвал народ к Отечественной войне? А то, что армия, вместо того чтобы сразу же войти на штыках в Берлин, как ждали все (была даже книжка-фантастика «Первый удар», где детально расписывалось, как всё это произойдёт), начала вдруг непонят¬ным образом отступать, — так в этом повинны командующие фронтами, недавно назначенные из лейтенантов взамен казнён¬ных как шпионы военачальников, и их тоже настигла за это беспощадная кара — всё тот же расстрел.
Современная молодёжь, пожалуй, не поверит, что обычного человека — а ведь все знали, что до 30-х годов это был самый обычный человек! — можно обожествлять в самом букваль¬ном смысле слова, т.е. относиться как к живому божеству. Я и сам бы не поверил, если бы не пережил всего этого собствен¬нолично. Мальчишкой несколько раз проходил с демонстраци¬ями по Красной площади 30 -х годов — сначала на плечах отца, потом рядом с ним — и каждый раз, проходя мимо Мав¬золея, с радостно бьющимся сердцем восторженно вглядывал¬ся в самую малозаметную, самую серую фигурку: ведь несколь¬ко месяцев до этого в детсаду (а потом и в школе) и по радио с утра до вечера только и слышал что о Сталине — «мудром, родном и любимом прекрасную песню слагает народ». И ви¬дел, что настроение подавляющего большинства шагавших ря¬дом людей тоже было радостно-восторженным, и это переве¬шивало скептическую усмешку отца, которому я верил безого¬ворочно. Да ведь отец, по понятным теперь причинам, и не мог сказать ничего, кроме ироничного «Апельсиновый ты наш, ке¬росиновый ты наш!» — и то в кругу своих друзей, старых коммунистов. А тут такой общий ажиотаж!
По-моему, если бы на трибуне вместо этой серой фигурки вдруг появились Моисей, Будда, Христос и Магомет, а мы чудом превратились бы разом в фанатично верующих иудаистов, буддистов, христиан и магометан — и то, наверное, наши физиономии были бы менее отрешённо-восторженными. Это был массовый психоз! Вот что способна сделать хорошо по¬ставленная пропаганда культа личности — в принципе — любой личности, независимо от её личных достоинств.
Люди моего поколения, которые смотрели сделанный пол¬ностью в таком вот ключе фильм «Падение Берлина» (лично одобренный генералиссимусом), помнят такой эпизод. Какой-то «простой человек» (его роль исполнял популярный тогда артист Борис Андреев) оказался приглашённым на обед к Ста¬лину. Обед происходил в саду, на нём присутствовали знако¬мые всем по портретам члены политбюро. Новоприглашённый, увидев живого бога, настолько растерялся, что оступился, попав ногой в какую-то кадку с цветами, и назвал хозяина «Виссари¬он Иванович», на что тот ласково заметил, что это — имя его отца, и, помнится, посадил рядом с собой. Минимум у двух из каждых трёх зрителей в каждом кинотеатре страны — а та¬кие фильмы месяцами шли во всех кинотеатрах — на глазах выступали слёзы умиления, сердца бились сильнее, и можно не сомневаться, что на месте счастливчика они растерялись бы ещё больше.
Да что там сам живой бог! Обожествление распространя¬лось даже на его бледные тени из числа ближайшего окруже¬ния. Помню, как на лекции академика Е.В.Тарле в Институте международных отношений, где я учился, дверь зала внезапно распахнулась и на пороге появился собственной персоной В.М.Молотов с многочисленной свитой. Даже если бы в эту секунду каждому из двухсот молодых людей, — большинство которых составляли бывшие фронтовые офицеры, — бросились в объятия их любимые девушки, и то, наверное, было бы меньше ажиотажа. Несколько пустяковых вопросов унтер-кумира, несколько по-воински кратких ответов старосты курса (профессор стоял на кафедре как неприкаянный). И громовое «ура-а!», по сравнению с которым сегодняшние восторженные крики фанатичных поклонников Аллы Пугачёвой покажутся шёпотом... Все бросились толпою вон из зала следом на НИМ. Не помню точно, но говорили, что тень живого бога под сплош¬ные раскаты «ура!» вынесли на руках по лестнице прямо к его машине, стоявшей перед институтом. Надо же, несколько счас¬тливчиков, отталкивая друг друга и сменяя друг друга, удосто¬ились нести на своих руках САМОГО!
И это — на лекции одного из самых блестящих лекторов во всей истории российских университетов!
Таким образом, «недоумение» культивировалось искусственно и искусно. Оно было органической составной частью культа и создавалось потому, что выгодно было объекту последнего. Мало того, без постоянного «недоумения» не было бы и никакого куль¬та. Какой восторг может вызвать человек, не блиставший ровно ничем — ни умом, ни речью, ни внешностью — без постоянно нагнетаемого «недоумения», мы наглядно видели позже, уже не в столь отдалённые годы.