Уходя уходи...

(Возвращаясь к напечатанному: Лула Куни. "Вольному - воля...", ж. "Нана", 1-2, 2004г.)
               
Чеченец – это звание...
              Д. Багаев. Из выступления.

Он появился в редакции неожиданно, хотя его посещения я ждала давно. На пороге редакции появился высокий худощавый человек, чем-то удивительно похожий на Апти Бисултанова.
«Знакомься, Лула, это тот самый Баиев», – представил его наш вездесущий сотрудник.
...Признаюсь, я несколько опешила. Я собиралась встретиться с глазу на глаз с таким же толстым и нахальным типом, что и я. (Почему-то я видела своего ярого заочного оппонента в засаленной щегольской фетровой шляпе «прощай, шевелюра!» и с обязательной папкой под мышкой.) Реальность оказалась проще и жестче.
Никакого брызжущего яда с желчью и налитых кровью глаз не было.
Баиев почему-то растерянно улыбался. Потом, через некоторое время, промолвил: «Я виделся с тобой в «Вайнахе»... Думал, ты меня знаешь... Вообще-то я сюда  не хотел заходить. Я оставил у Канташа записку для тебя. Обидную записку... Но потом подумал и решил, что нам все-таки надо поговорить».
Мы с ним поговорили. Еще раза два он зашел в редакцию. Принес бумаги (разработка его идеи объединения Кавказа)... Затем пропал.
Мне трудно это писать. Когда в пылу полемики переходишь на личности, не чувствуешь себя неправым, ибо идеи всегда исходят от конкретных лиц и, соответственно, преломляются через призму конкретных личностных «плюсов» и «минусов». Тем более, если на карту поставлена честь и будущность целой нации, в силу пока никем не объясняемых (но – будут и время, и место – объяснят, обязаны будут) причин ставшей агнцем для заклания... Тут уж, извините, не до взаимных расшаркиваний.
Однако, в данном случае, мы явно были не только в разных личностных весовых категориях, не только рассуждали на разных уровнях миропонимания, но и разговаривали на разных языках...
Передо мной стоял человек, создавший некую утопическую теорию вселенского счастья – без войн и несправедливостей, где Кавказ представляется некоей первичной монадой, в которой слиты – без разделения на нации – все нынешние кавказские народы. И называться будут все они – «кавказцы».
Баиев давно считает себя кавказцем – даже на фото в паспорте он изображен с табличкой «кавказхо» на кармашке пиджака... Но это – человек, доведенный до отчаяния. Человек, доведенный до той степени безысходности, когда чья-то (а я более чем уверена в том, что эта идея кем-то навязана Усману в «дружеской» душеспасительной беседе) соломинка с берега кажется утопающему спасительным багром...
Только ситуация сегодня складывается таким образом, Усман, что этот самый «спасительный» багор в самый последний момент – у самого берега – может ударить нас по голове.
Ты пишешь в своих «Пояснениях по нацвопросу» в п. 5: «Укажите во мне «чеченское» место, и я его немедленно оторву...»
...Посчитаю до десяти, сделаю глубокий выдох... – и поясню.
Знаешь, Усман, я не буду вдаваться в полемику, тем более что (как я упоминала выше) мы с тобой разговариваем на разных языках. Ты путаешься в определениях, не зная, что тебе более претит – быть чеченцем или слыть им...
Я просто обращусь со страниц журнала «Нана» ко всем чиновникам, в чьей власти решить этот животрепещущий вопрос: Бога ради, отпустите Баиева Усмана, дайте ему кавказское гражданство. И всем его последователям – тоже.
А мы (и Ваша покорная слуга – в первом числе) останемся с клеймами «террорист», «бандит», «вор» и прочая, прочая...  И никто не заставит меня отречься от этого имени.
...Почему, Усман?..
Да потому, что мне комфортно в формате данной мне Всевышним нации. Мне комфортно потому, что я счастлива от осознания того непреложного факта, что меня родила чеченская мать на чеченской земле  и что сонмы моих пращуров были  теми же чеченцами, что и я...
И ничего не изменилось, Усман.
Ничего не изменилось оттого, что каким-то ничтожествам, в силу им только ведомых причин, ПРИСПИЧИЛО осквернить это святое имя.

А испытания...
Что ж. Великие испытания даются только великому народу...
Я уверена в величии собственного народа.
Я горжусь тем, что принадлежу этой великой нации. И не хочу, чтобы меня называли иначе.
Я – нохчи. До мозга костей.  До семьдесят седьмого пращура. До последней клетки своей изрешеченной осколками бренной плоти. До предсмертного хрипа...
Это не гордыня – она появляется лишь от осознания собственной никчемности.
Это – гордость. От выстраданного осознания собственной значимости, ибо я причастна к этой нации.
Это не поза. Отнюдь нет. И не голословное краснобайство.

В своей сердитой записке ты пишешь, что не просил меня встревать в это. Но среди твоих бумаг есть одна: «Айдамиров Абузаре я кхечу патриоте сайна хетарг».   
А потому как я тоже «кхечу патриот», да и вопрос касается будущности целой нации (а значит и моей, и моих детей), то извините...
Я долго пыталась примирить свои  нестыкующиеся впечатления от общения с тобой и с тем, что ты пишешь... Но – не впрягаются они в одну телегу. Я все не могу отделаться от ощущения, от предчувствия некоей зловещей угрозы будущему нашего этноса, угрозы – гораздо более зловещей, нежели беды нынешние. Даже если ты действуешь (а я хочу в это верить и надеюсь, что это именно так) из самых лучших побуждений и во имя физического спасения нации.

Ты говоришь, что устал.
И я устала.
И тысячи, десятки тысяч, сотни тысяч нохчи  смертельно устали от этой бесконечной цепи унижений и страданий.

Ты чеченец только по матери. Отец твой – аварец. Поэтому, смею утверждать, что усталость твоя – длиной лишь в одно поколение.
Наша – растянута на века и поколения, она – в наших генах.
Однако я более чем уверена, что никто из ныне живущих и ощущающих (далее я поясню это) себя чеченцами даже не подумает «шустрить», меняя свою национальность на менее опасную.
Я не зря отметила «ощущающих», ибо в среде чеченской не один ты, Усман, чеченец в первом-втором поколении. История народа нохчи знает тысячи примеров, когда представители прочих этносов находили приют на чеченской земле. Это – общекавказское гостеприимство. «Неофиты» (назовем их так), по преданию, давали клятву жить по неписаному кодексу чести нохчи (в истории ближе всего к этому – легендарное рыцарство Круглого стола времен короля Артура), и с того времени становились полноправными членами чеченского общества.
Насколько сильны были эти узы духовного, а затем и – через поколения – кровного братства, знают общие потомки «пришельцев» и чеченцев, сроднившихся с ними. (Ты ведь сам упоминал о том, что во время депортации 44-го твои предки отказались от привилегий, данных им властями, и решили разделить горькую участь с народом нохчи, в свое время принявшим их.)

Тебя твои друзья называют (впрочем, и сам ты так представляешься) – «Дон Кихот»... Думаю, ты несколько лукавишь. На самом деле, тебе не дают покоя лавры Герострата. Оттого и твое ерничанье, и твое краснобайство.

...Но только поджигать-то нечего.
Дом чеченский сгорел.
Мы сегодня – на пепелище.

А что касается Храма, то его тоже не сожжешь. Ибо он – в душах наших. А они, слава Всевышнему, не подвластны мирской суете.
Менее всего я хотела бы, чтобы моя заметка выглядела некоей отповедью. Но... не вольна я в своих «предрассудках». Прости. И Бог нам судья.
Ты пишешь: «Я не собираюсь судиться с тобой»... А ты судись. Не жалей. Я приму вызов. Не переходя на личности. Только с позиций отстаивания истины. Кто-то должен – хотя бы через судебные инстанции – защитить честь и достоинство нации нохчи. Может, и ты кое-что поймешь...
«Пение сирен заманивает... но ведет к неминуемой гибели в морской пучине». Помнишь?
Не губи этнос.

P. S. Все-таки напишу об этом. А там – как Бог даст.  Не могу не писать...
Учился в моем классе смешливый и рыжий паренек. Среди прочих моих учеников выделялся крайней нетерпимостью к  любым видам дискриминации. Как-то на уроке русского языка (была годовая контрольная, в задних рядах сидела представительная комиссия) я раздавала чистые листы со штампами. Он поднял руку и – громко,  чтобы слышали все, – обратился ко мне: «Лула Изнауровна, суна ло и кехат!»
Это было подобно грому среди ясного неба. Наша знаменитая – и гонором, и бюстом – завуч И.И., зычным фельдфебельским голосом гаркнув: «Как ты смеешь так себя вести?!»,  прихватив с собой оскорбленную в лучших чувствах комиссию, выскочила из класса, демонстративно хлопнув дверью. Это был год 1980-й с мелочью. В воздухе витало вольнолюбие, но даже до перестройки в наших державолюбивых мозгах было далече... Мне стоило некоторых трудов на энном количестве педсоветов и профкомиссий доказать, что язык нохчи имеет в городской школе Чечено-Ингушетии те же права на жизнь, что и русский.
Этот мальчик был чеченцем в первом или во втором поколении. Он был потомком украинских детишек, которых в свое время (во времена украинского голодомора 30-х годов)  приютили чеченские семьи...
Он принял смерть как чеченец. В начале первой военной кампании его убили федералы – сожгли заживо в подвале – с его братом. Они сгорели, обнявшись, с именем Всевышнего на устах. Их так и похоронили... вместе.
Еще одна история. Тоже из недавних военных времен. В аду бомбежки рожала в подвале женщина. Собственно говоря, даже не в подвале, а в нише, оставшейся от какого-то цеха. Земля ходила ходуном. Обрушивались балки. Люди молили о спасении душ. А она рожала. Роды принимали две-три женщины. Из нас никто не был акушером. И только ее старенькая свекровь что-то знала в этом деле. Молодка рожала в четвертый раз. У нее были одни девочки. Естественно, она ждала мальчика. Нам было не до этих переживаний, ибо роженица потеряла много крови и попросту угасала на глазах.
Ребенок родился. Мертвым.
Последний вопрос умирающей матери: «Мила ву?» – потонул в реве пикирующего бомбардировщика.
– Нохчо ву!!! – крикнула ей, улыбаясь сквозь слезы, свекровь.
– Мохьмад-Нохчо,– выдохнула та и затихла.
А свекровь рыдала, прижимая к себе кровавый сверток и завывая от горя.
...Она не подпустила к ним никого.
 Обмыла покойницу-сноху и своего умершего внука.
Похоронила их на родовом кладбище (это среди войны!).
Рассказывали  женщины, что на могильном камне этого младенца высечено имя «Мохьмад-Нохчо».