v Под стук трамвайных колёс v

Каждый вечер, вернее, каждую ночь, когда часы вдохновенно пробьют 12, я думаю о ней, о прекрасной Розе, очаровательной женщине, подарившей мне час, точнее сказать минуту, непревзойдённого очарования. Должно быть, то произошло ужасно давно, потому как самые значительные обстоятельства я плохо помню.

В каком-то важном учреждении распахнулись двери лифта, и я увидел её. Копна вьющихся чёрных волос, будоражащих пропорций тело и горькое понимание - она любовница моего приятеля. Никчёмного, в общем, человека. В его перхотной жизни несчастная Роза была искусительницей двух мимолётных семяизвержений, непреднамеренно случившихся в купе попутного поезда. Она, казавшаяся гордой и независимой горянкой, отдалась ему в суете вокзальных гудков и паровозного дыма, сама не понимая по какой потребности. Он не был мужем или любовником, он скорее служил банановой коркой, на которой поскользнулась её нежная и неприкаянная душа.

И вот, когда часы неумолимо пробивают 12.00, я с несокрушимой тягостью возвращаюсь к её пленительному образу. Когда бы я думал о невесте, жене или возлюбленной, то, конечно, образ Розы занимал моё немощное сердце, и я не способен был помыслить своего дня или даже минуты вне её ворожащего взгляда или улыбки. Но так распорядилось провидение, что именно ему, никчёмному чертополоху, она принуждена была, какой-то сокровенной мыслью или устремлением, отдаться. Не только без радости и вдохновения, но без понимания своей возвышенной сути.

Я, конечно, не слышал стука тех приговорных вагонных колёс, но всё слабое существо моё содрогалось от мысли, вернее представления, как Роза, волшебное существо, в какой-то отрешённой неге, раздвигает свои восхитительные, несравненные ноги и его равнодушный, даже никчемный пенис, медленно и почти нехотя входит в пространство её чарующего влагалища.

Главный ужас нашей тщедушной жизни заключён в том примитивном факте, что женщине время от времени, вне зависимости от её чувственных потенций и даже мечтаний, необходимо раздвигать ноги навстречу движению какого-то члена, будь он утлым, пошлым или даже незавидным по сути.

Наверно паровоз не дал своего гудка, и ничто иное не нарушило гармонию вселенной, а его морщинистая дуля вползла в её трогательную кунку и нехотя совершила несколько тыков. Она слабо шевельнулась, ожидая не то откровения свыше, не то признания с его стороны. Ей казалось, что-то в мире должно было шевельнуться или вздрогнуть в ответ начавшемуся акту соития, но ничего не произошло. Даже купейные занавески, не то по лености, не то по привычке, не дёрнулись, и только лёгкий шорох полового проникновения сопроводил её грусть, когда она подумала о своей потерянности и слабости женского сердца.

Он, по сути ленивый и асексуальный, сделал, из приличия, ещё несколько движений, только для того, чтобы освободить свои, как ему казалось, священные яичники, от груза спермы. Тут она поняла бессмысленность совершаемой процедуры. Но колёса стучали, и потому казалось, что жизнь продолжается, но это продолжалась иллюзия. По странности недолго. Роза почувствовала, как пенис сжимается, вытряхивая в её возвышенное нутро никчемное семя.

Он тягостно кончил, ощущая привычную опустошённость души, и пытался вспомнить - кто это существо рядом с ним. «Должно быть женщина. Наверно ей кажется, что она отдалась мне», - подумал он…

А душа, нежная душа прекрасной Розы трепетала. О чём? Что жизнь частями проходит без смысла. Даже это действо нельзя было бы называть, не унижая природы, половым актом. То был всхлип избалованного мальчишки, которому наконец дали сладкого, а он того в общем не особо хотел. Ему просто хотелось, чтобы все его желания тут же удовлетворялись, а настоящих желаний у него уже не было. Был только каприз изнеженного онаниста, жаждущего удовлетворения каприза. А был ли то каприз анальный, оральный или генитальный, строго говоря, не имело ни малейшего смысла и значения.

Он даже не понимал, ест ли он чего, шворят ли самого в его утлое, подверженное усталости проходное отверстие. Или он съел приязненный фрукт. Или вдруг неожиданно случился какой акт, может даже половой, а то и фекальный.

По большому счёту, он жил вне пола, а сугубо в рамках прихоти. И ею мог быть чих, какая чесотка или мультфильм. В таком относительном мире мы творим и умираем. Так получилось, что он в скорости ушёл в лучший мир, как его здесь и не было. Серо и незаметно, как пасмурный осенний закат. Только я оставался уязвлённый тем, что он попортил прекрасную Розу, и шлейф их прелюбодеяния ещё долго сопровождал мою несчастную жизнь. Я никак не мог приблизиться к прекрасной Розе и сделать ей искреннее и глубокое предложение, ожиданием которого я прожил все свои непросветные годы.

Их половой акт в вагоне закончился много лет назад, излитая сперма дано иссохла и рассеялась по долинам и весям, все сперматозоиды и их автор давно умерли, а приговорный отсвет совокупления так и освящал её несчастную жизнь и она не могла преодолеть того трагического свечения. Роза несла свои шикарные упругие и, так получалось, никчемные груди, ещё долго по жизни, бедная и неприкаянная.

Половые акты имеют непредсказуемые последствия, но мы не склонны думать о том в момент эрекции или оргазма, только спустя порой долгие годы мы прозреваем их никчемность. Когда запах влагалищной жидкости трагичен, сперма фатально исчерпана, а поцелуй - только влажное, и не всегда тёплое, прикосновение. Ты понимаешь это, а значит прозрение запоздало. Конечно, хорошее прозрение, это запоздавшее.

Я, думая так, вспоминал о прекрасной Розе, мы были рождены друг для друга, но как это понять в стуке колёс и неровного ритма сердца, когда кажется, что время уходит зря и хочется не упустить ни семяизвержения, ни красивого винограда, ни мягкого кресла, ни оргазма. Оргазмы иногда имеют цель и смысл, не всегда соитие исполнено гармонии, но часто разочарования.