ххх

    1.
Только ночь – и сверчок в ночи.
Кто там шепчется? Всё – молчи.
Кто там время торопит вспять?
Всё равно ничего не понять.
Звёзд просыпалась с неба горсть.
Долгожданный нейдёт к нам гость.
Туго стянута кожей дней
Тайна вглубь уходящих корней.
Скоро ль, скоро пробьют ключи?
Ночь.
И громко – сверчок в ночи.

   2.

Метели буянные,
Шумные, пьяные.
Январские бури –
Февральский прелюд.
Бежать ли от вас,
Иль искать в вас приют?
Но душ наших
Клавиши фортепианные
То будто воспрянут,
То вновь опадут,
Встревожены ритмом
синкопы гарцующей,
Рассеяны темой
Подъездных дверей.
И эхом,
обрывки пространства
связующим,
Нам -  вымысла жести
пунктир негодующий.
И звуки-фермата
продрогших зверей.

     3.

Переполнится страстью и мукой
Вся душа, словно ветка к весне.
Закружи, послезимняя вьюга,
Но тебе не воспрянуть вполне.

Вот предчувствий ласкающий локон,
Выбиваясь, взыграл на ветру –
Ни лучей, ни распахнутых окон –
Затаённую слышу игру.

Слышу, как извиваются выси,
Словно жадно впиваются в лёд;
Слышу свежесть нетронутой мысли,
Даже слово её не вспугнёт.

Тишины разнимая ладони,
Проскользнёт вдоль движенья ветров,
И как будто случайно обронит
Свой неясный и тёмный покров.


           4.

В о к а л

От музыки-Марины – до моря недалёко.
А голос так высоко - Высокогорья голос! –
Встречал открытой бездной
М боль предвозвещал,
И силу беззащитности вселял.

И всплески волн актавных, и монолиты пенья,
И многоструйное небес теченье!..
И грудь разверстая плыла к ним жадным ртом –
Мир рушился телесный за бортом.


          5.

Между закатом и зарёй
Во тьме ночной никто не спит.
И словно он с землёй сырой
Самой без страха говорит.

Тысячелетья вороша,
Не успокоится душа.
Скорее мир она разрушит,
Как тесно скроенный наряд…
Там всюду рубища горят.


  6.

Там соловьи не поют.
А здесь поют.
Пустыньки моей приют:
Фьют…фьют…

Издали – где нам с тобой? –
Душу лаская, -
«Вот тебе тут и покой»,  -
Песня такая.

Хочешь, зажмурься и верь,
Ты, моя детка.
Только не верь –
Суховей, мёртвая ветка!

Там, у живого леска,
Ты притаись, и кроткой
Тенью ученика
Слушай – и, вырвавшись ноткой,

Грянет из самой груди,
Как в назиданье…
«Господи, мя огради, -
Скажешь, - рыданья!»

Скажешь:  «И грудь им мала!»
И, зависая,
Вниз полетит, как зола,
Пёрышек стая.

И не печалься, когда
В чахлой траве, или луже,
Тельце, испетым дотла
И обнаружишь.


    7.

То не вечер, то не утро,
То не хмурый нынче день.
Сознаваемая смутно
Жизнь. И серая, как тень,

Вот она: без войн и кистей
Карнавальных и балов –
Сеятель докучных истин,
Масок гневный зверолов…
-Смейтесь, смейтесь, вам же грустно! –
- Плачь же, плачь, такая радость! –
И в морщинах тонут тускло
Очи, ртом разит всеядность
(Не считая  мёд зевот).

Мщенье. Это её мщенье!

Жил и мышц перемещенье;
Пыл усилий и хлопот –
Всё на то, чтобы в смущенье
Вдруг нащупать тайный ход.

Грим гримасы неотвязной –
Этим ей и поперёк.
Вот к чему, как полы рясы,
Всюду гибельный намёк,

Искажающий испугом
Искажённую смешком.
И подрезанной подпругой
Замыслы – лихим рывком!

А какой-нибудь, невзрачный,
Замысел один всё цел.
Кто его под бурным
Прячет излиянием – в удел?

Ой, как просто всё, как просто!
Досчитаю до нуля
(«Плюсы-минусы»  -  короста,
Выписные кренделя!)

Вот оно (беру) – начало –
Чистый лист (он, правда, чист).
Вот она, -  неужто мало? –
Жизнь, как данность: чистый лист.
Ни надрывного веселья.
Ни разыгранного счастья…
Вы когда-нибудь на море
Были?  Вам понятны мели.
Я средь них сейчас иду:
Драгоценных камней!..  камней!..

Поступь звонкими шлепками.
Мель. И всё так на виду!
Длиннохвостыми стежками
Эхо – камнем – за черту!


    8.

В неопознанных, зовущих,
Неземных шумах
Средь земных, сознанье рвущих,
Слышимое – прах!

Обострённым слухом – тщетно –
Вслушиваюсь. Сон
Выкрадет и предрассветной
Тьмой прогонит вон.


 Долуоким днём незрячим,
 Обращенным в слух,
Вкруг небес шальных
Маяча, Святый кличу Дух:
«Дух Святой! Явись! Прозреньем
Жгучим одари!
Запредельного волненья
Дверь приотвори!»

Словно за руку приводит,
Дел верша  исход,
Он туда, где ходит-бродит
Солнц круговорот.

Ветра пряди отметая,
У огня вблизи,
Сказку страшную читает
О Святой Руси.


9.

Какие-то птицы… их звуки…
Тоскующий тонущий звук.
Как будто к вам тянутся руки,
А вы обессилили вдруг.

И звуки пронзительной силы,
И тени шумящие крыл…
Из тьмы они, как из могилы,
И свет их ночной ослепил.

Четвёртую ночь они кружат
И места себе не найдут.
И хрупкое сердце утюжат,
Как скатерть, и яства несут.

И всех, как на пир созывают
Заздравный: «Воскресшие ждут!»
И точно недоумевают,
Что их здесь уж не узнают.

Ни звуков таких не слыхали,
Ни формулы взлётной крыла.
А всё – то один, то другой – выбегали
На холод ночной из тепла.


    10.

     У камина

И тишина. И жар камина.
Грот ночи, стёрший потолок.
И там, на сцене, с гордой миной
Актёр читает монолог.

Атлас накидки его алой
Спадает – падает – парит…
И любит жест его усталый -
И весь в софитах серебрит,

Игрой сочувствие стяжая.
…Приносит птица сноп огня,
Ресницы Ольгины смежая
Сном мести и раскаянья.

И искр яркое рожденье
Закон исихии твердит.
И в огненном хитросплетенье,
Живое, плачет и болит.

Горят языческие боги…
Горит в глазах последний страх…
Москвы древесные чертоги…
И христиане на крестах…

И жертв обугленные вешки
Перечисляют, не спеша,
Эпох жестокие усмешки –
И содрогается душа.

Но скоро с добрыми вестями –
Костры казачьих биваков,
И песней в бороду потянет,
Как будто лёгким их дымком.

Заря вечернего похмелья…
Далёкие огни в ночи
Большого города…  И – келья
Животрепещущей свечи.

Ещё дымок точился светлый, -
Уже без сердца, без тепла, -
Когда, свернувшись горсткой пепла,
Художник пал в тени угла.
Внимай и плачь,  всё новый зритель,
Отточен древний монолог,
Где к штампам пристально-презрителен
Его классический итог.


11.

Белый храм стоит
В синеве снегов,
И простор веков
Перед ним открыт.

И снегов крыла,
Распростёрты, спят
И покой хранят
От земного зла.

Как птенцу нырнуть
В материнский пух!
И напрячь бы слух,
И глаза сомкнуть,

И собрать бы сил –
Возрасти, восстать
На хулу и знать
И печаль могил.

На тщету птенца,
Чей завистлив глаз
Сквозь пробитый лаз
В скорлупе яйца.

Он в соблазнах зла,
Бедный, весь дрожит,
А размах крыла
Скорлупу крошит.


            12.

ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЕ

Упас Господь в развалинах младенца,
Когда от встряски всё летело в прах
И, редкий, кто от смерти отвертеться
Сумел тогда, в безумных жерновах.

Но вот упас, Едва коснулось слуха:
«Там, между плит, живая…  жизнь… жива…» -
И горсть спасателей, молясь, как повитуха,
Страшась движений, вверилась словам.

…И пела пыль. И стыл сражённый город.
И брёл Господь средь скорби и могил.
Но    зябко. Вот Он поднял ворот,
Принёс дрова и печку затопил.

И бережно кроша, теряя крошки,
Их подбирая тут же до одной,
Вот раздаёт он счастье понемножку.
Всем по чуть-чуть, на краткий путь земной.

Раздал на днесь  и -  в чистый -  вспрят – платочек.
И есть всегда поспевшие не в срок…
Потянется в свой Райский закуточек,
Достанет, не подумав: впрок-не впрок, -

Но тем, чем жив и сам, Огнём Творимым,
Поделится, как чем-то дорогим.
И каждый свой уносит дар незримый,
Не горбясь и не падая под ним.

Священна ноша! Но избавь прельститься
Чужою вдруг: «Как было б хорошо,
Когда бы…» - и покатит колесница.
Свою предашь – и сгинешь под чужой.

Постой-ка, тсс… Русалочки влюблённой
Тень промелькнула. Тсс..  одна…
В руины город погребённый,
А в чём твоя была вина?

И доблесть в чём, что, сжалившись, младенца
Руин отторгла пыльная гроза…
А ветхий мир всё рвался поглядеться,
Как в зеркальце, в его глаза.


 -
         13.

Растопили камин.
И в бессвязно-холодном пространстве,
Где предметы и вещи лишь утрачивали теплоту,
Всё опять собралось в том понятном и близком убранстве
И согрелось, покачиваясь на свету.

Очень важно сейчас не шелОхнуть, не сдвинуть случайно,
Уберечь, как мираж, и, пустынной, себя в нём сберечь.
Затаись, беглый каторжник каменных слёз, чрезвычайно,
Очень важно сейчас этой мысли тягучей, бездымно. Как пламени, течь:

«Растопили камин.
 И в бессвязно-холодном пространстве,
Где предметы и вещи лишь утрачивали теплоту,
Всё опять собралось в том понятном и близком убранстве.
И согрелось,
             покачиваясь
На свету».


   14.

Куда торопится проворный
Огонь, считает дни мои
С такою скоростью огромной
И с ядовитостью змеи,

Что новое метнуть полешко
Своих идей лишь поспевай
И средь углей его не мешкай
И ничего не вспоминай.

Так пыхнет дымом, жаром тленья!
А тот, неспешный огонёк,
В тебе живущий от рожденья, -
Неосторожный мотылёк.


    15.

«Говори...  говори…
там никто всё равно не услышит.
Как в печи прогорит
Пусть и жарким дыханьем надышит.

Но, пристроившись в ночь,
Жди весны долгожданнее прежней…»
Так мне, к жару охоч,
Нашептал полусонный валежник.

Полудикий старик,
Этот жар твой смертельный так молод!
Он схватил и проник.
Всё минуя, сквозь всё – полусонное соло.


         16.

Между закатом и зарёй
Во тьме ночной никто не спит.
И словно он с землёй сырой
Самой без страха говорит.

Тысячелетья вороша,
Не успокоится душа.
Скорее мир она обрушит,
Как тесно скроенный наряд…

Там всюду рубища горят.


         17.

Птичка Дарзи поёт свою песню:
В дом вползает безжалостный  Наг.
Но войной подзадоренной спеси
Скрыть не хочет затравленный враг.

В косы русые с нежной сноровкой
Заплетая, вплетаю мольбу…
Путь светящийся боеголовки
Вещий сон пронёс на горбу.

«Птичка Дарзи поёт свою песню»,-
Свеж старательнейший пересказ.
Ещё тише, ещё неизвестней
Будем в тихих трущобах у нас.

Пусть довольно того, что тревожный
Долетает проверенный слух.
Общий страх, как надсмотрщик острожный,
К заключённым таинственно глух.

Сообщеньем безумствует фраза,
Ледяную обретшая стать,
И в стекло самодельного глаза
Бьются вдовы и бывшая мать.

И вот-вот оно лопнет, иль треснет…
Победит его храбрый мангуст.
«Птичка Дарзи поёт свою песню», -
И ребячьих доносится уст.
 

          18.

МОЯ РУСЬ

Как больна и как хрупка.
Хрупкость пред тобою сила.
Ты себя не возносила,
Гениальная строка.

Ты хворобы изнуренным
Смуглым стыла кулачком.
И грозы метался ком,
В бойню втравленный и пленный.

Т о т  вина разбил бокал.
Т о т  в бокал влил родниковой.
Юных дев  средневековых
Отшумел последний бал.

Бал таинственно-щемящий
У излучины реки.
Раной ратною Дымящая,
Все - у ног твоих – враги.

Не убитые -  у ног.
И убитые, конечно.
Но -  больна. А лекарь здешний
Не приедет, нет дорог.

Сон и бред – поочерёдно –
Часовые на посту.
Столпник волей подотчётной
Шлёт депешу ко Христу.


    19.

Как больно мне, отцы святые.
Как тяжко ваше мне – терпи.
И оправдания витые
Теснят и вещий мрак слепит.

И ущемлённая гордыня,
Которой враз не обуять,
Всю погубляет благодать
Дыханьем выжженной пустыни.

А вы – меж истиной и тьмой –
Стоите кротко у границы,
И протираются десницы,
И зрим мне ваш порыв святой

Вдохнуть надежды негасимой
И дух борьбы возжечь во мне.
И возгараются оне:
И страх, и стыд, и стон бессилья.

И поле битвы вековечной –
Душа напрасно ищет тыл.
И – летописец безупречный –
С лихвой кровавых ей чернил.


    20.

Пои, корми – тощА твоя любовь.
Злоба, как боль всё гложет её кости.
И бесы мелкие шатаются гурьбой
По улицам твоим, навязываясь в гости.

И лезут и чадят. И цель у них проста –
Запасы скудные духовного величья…
А ей – ползёрнышка на день – она сыта,
Полкапельки воды живой  - ей, Божьей птичке.


      

В подражание
народному

       21.

Не взойдут хлеба,
Что порОблено.
Мачеха – изба,
Хоть и топлена.

Время им горой
Встать, как водится.
Дрожжи дрожи той
Хороводятся.

Что хлеба твои,
Боже, порызмя!
Дурой печь стоит –
Небо-полымя.

А ведь коль взойдут,
Ставь и нА мороз!
Под замок сажай –
Кто удержит их?!
      Все замки снесут
Смертью нА миру!
Поперёк любой
Карте ворожих.

Распушатся всласть,
       Раззадорятся,
Да со свистом всё,
Всеми порами.
И, глядишь, с утра
Дело спорится:
Изба – барыня -
Небо-  - полымя!

       
         22.

 
Окончание молитвы

…Дай плод хранить, как мать хранит дитя
Под сердцем в неге и здоровье.
Дай, в сердце разумом войдя,
Его рождать с потоком крови.

И вновь хранить его в безмолвье и слезах…
О, знаю, Боже, просьбы сей значенье.
Но вот стою пред образа
И поступь слышу вдохновенья.

И потому: я, червь земной, прошу,
Дай плод хранить в словах неизречённых,
Чтоб в тех. Что вслух произношу,
Сверкал неузнано Твой Образ золочёный.


23.

Шагаю: легка душа
И легка нога.
А за плечом – котомка
Из шкуры моего врага.

Ступай пята, там,
Где последний пал есаул!
В наследство тебе –
Широкое поле и прозрачный, как взмах, аллюр.

В наследство тебе –
Невидимой шашки лихой поворот,
Невидимой гривы отлёт
Незримой руки отлёт;

В наследство тебе –
Только зримого неба дом: -Приехали, слазь… -
Молитвы седой
осязаемая коновязь.


          24.

Дышал блаженным песнопеньем,
Как херувим, церковный хор.
Обряд свершался Причащенья,
И плыл священный коридор

Смиренно приуготовлённых.
А прочим – ждать по берегам.
И, опершися на колонну,
Ждала ль я милости грехам…

Пустынножительством согласным
Высокий звук ея спадал.
А за колонной низким гласом
Не Ты ли, Отче, подпевал?



            

Всем  убиенным в утробе
 младенцам
посвящается.
                25.

                ***
Боже, Ангелы с небес летят на землю!
У земли их пики острые встречают.
Перья белые – могильной им постелью.
Раны чёрные – земною им печатью.

Но летят они, как радостная песня!
И легко им, и свободно, и не страшно.
И рассказывал Отец им, что чудесней
Нет предела во вселенной, нету краше.



             26.

СЕРАФИМУ САРОВСКОМУ

Стой на том камушке, батюшка, стой!
Сосен склонив стволы,
Плачи молитв твоих, старче святой,
Каплю точат смолы.

Нерукотворной иконы просвет!
Царства четвёртый предел! –
Не подступиться и сонмищу бед,
Атом,  и тот не смел.

Стой на том камушке, батюшка. Строй!
Ох, и чудно врагам!
Всё обрушаются силой дурной,
Жгут наш летучий храм.


     27.

Когда из сил, из жил, последних
Своим бессильем понукать
Решился,вялый, хилый, бледный,
Не зная сил,  откуда взять.

Суставы, мышцы, нервы, токи,
Точно на слоги – все слова,
Или дыхание – вздохи,
Крошится сущность естества.

Но где-то там, меж тканей, где-то
Между молекул и частиц
Неизъяснимым сгустком света
Встаёт незыблемость границ.




МАЛЕНЬКАЯ ПОЭМА


1.
Время -  в стойло,
Натруженный вол,
Пробродивший весь день среди ила.
Под крыло, под святой ореол,
В храм Архангела Михаила.

Под таинственный скальпель
Творца,
Грудь разверстая – откуп законный.
Иль вкусить мне в итоге свинца,
Иль петли – и ветшалости оной.

Там, где образ Елены Святой,
Сразу, неподалёку  от входа,
Много свеч, а моей – ниодной
Не стоит. Не трепещет исхода.

Ум рассеян (или оглушён)
Покаянья тягаю каменья.
И смотрю: 
« Как сей Лик отражён!
О, с каким грандиозным терпеньем!
Как возносит церковный зенит
Злой гармонией  звука и света!
В час урочный глубинных молитв
Смелый стих сходу будет поэта.

И в груди от скопившихся слёз
Ощущение сфер многогранных…
О, не окрик то, -
Боже мой!  - окрик-колосс
Раздражённой старухи над  «раем».

Вдруг сменившая русло волна,
За собой потащила былое,
И всей правдою вскрытого дна
Встал Господь над моей головою.

2.
В тон спокойствию руки воздел
В перламутровый купол дымливый
Над поникшими спинами тел – А и вправду! –
Хирургом пытливым.

Но в очах –
невозможно объять
Этой истины! –
холод беспечный…

-«О, дитя, слишком трудную кладь
Ты себе водружаешь на плечи.

Вот уйдёшь ты отсель, помолясь,
Ночь и сон просочатся искусом,
И придет новый день – ибо князь! –
Всё за новые драться улусы.

Уж и что натворит впопыхах!
Всё разрушив, построит немного:
Дивной плоти сошествие в прах,
И какую-нибудь дорогу;

Гильотину – для старых надежд,
Золотые врата – для новых.
Гиблой клапан, отчаяньем свеж,
Будет вскрыт, сшит и пронумерован.

… А старухи нервический тон
Только с виду здесь чужд и случаен.
Кит, заглатывающий планктон,
Своей снедью и сам опечален…»
------------------------------------------------
Оборвалась ли речь, или слух,
Её слышащий, отлучили –
Двери хлопнули, свет потух:
Мрак греха недвижим и сух –
Сиры, брошены, неразличимы.
----------------------------------------------

3.
Неужели в том милость, Господь,
Что ввергаешь опять в прозябанье?
И я снова – ни шагу из-под
Твоей длани (противостояньем).

Только слышишь? В нём горестный знак,
Так любимый Тобой: «Будь, что будет».
А ведь это – смятенье атак.
Это – в рубище вольные груди.
Это дерзость испробовать вновь
Непокорной – карающей мощи,
Когда мир в мракобесии нощи,
Жилы рвёт нам и делит кровь.
          2003 г.

ИСИХИЯ  -  не что иное, как собирание сил, концентрация усилий, духовных и физических, с целью осуществления прорыва из своей самости, прорыва к Богу и людям.
(Из богословского труда протоиерея Игоря Экономцева «Исихазм и восточноевропейское Возрождение»).