Роман о девочках

(КИНОСЦЕНАРИЙ по произведениям Владимира Высоцкого)

сцена 1. 
Время действия июль 1980г.   
Цветная съёмка 

ФРАНЦИЯ – ПАРИЖ - ПАРК

    В осеннем осиротевшем парке Парижа высокий, весьма элегантный мужчина средних лет, в изысканно-стильном бархатно-чёрном кашемировом пальто и в небрежно накинутом, поверх пальто бело-красном кашне кормит серо-белых голубей, слетающих к нему окрест, со всего парка, один за другим.    
Голубей становится всё больше и больше, и пространство вокруг этого странного субъекта  сжимается и больше походит на невероятно-живописную, и изумительно-живую карусель - вихрь кружащихся птах. А сам герой всё больше походит на мистического персонажа из сказочно-романтической новеллы искателя приключений Александра Грина.
Объектив камеры зависает птицей над скамьёй, на которой лежит  потёртая от времени тетрадь.  «РОМАН О ДЕВОЧКАХ» гласит заглавие.
Порыв ветра переворачивает обложку тетради, сбрасывая наземь авторучку, лежащую поверх неё, и открывает взору сокрытое в ней.  «Девочки любили иностранцев» - как стяг на ветру пульсирует на шелестящей странице начальная фраза романа и тает в убористом почерке автора.       
      Крупным планом - Голубиная карусель и он Николай Святенко.


сцена 2.   
Время действия - Лето. 1969г.
Съёмки в чёрно-белой цвете или сепия

РОССИЯ – МОСКВА
   
     На переднем плане.  Голубиная карусель и он - молодой Коля Святенко, по кличке Коллега - на крыше одного из старых домов Замоскворечья со свистом гоняет кружащих вокруг него птиц. Камера крупным планом берёт в начале группу устремлённых ввысь голубей, затем - оторвавшуюся от общей стаи голубиную пару, и проносится вместе с ней над шумной Москвой, дворами, Яузой, церквями, гостиницей Интурист, где снуют, словно голуби, люди - молодые девушки, к которым периодически подходят солидные и не очень мужчины, по виду всё более  напоминающие иностранцев.
       Из общего ряда лиц камера выхватывает загорелое, яркое по своей красоте лицо Тамары Полуэктовой – совсем молоденькой ещё девчушки, которая весело улыбаясь подбегает к одной из подруг и радостно жестикулируя тащит её за собой.        Голуби возвращаются. Колька Святенко, Лёвка Москва, Лёнька Сопеля  загоняют голубей в вольеры и с спускаются с крыши во двор.
       Во двор вбегают запыхавшиеся слегка Тамара Полуэктова с  Веркой Бриджит Бордо. Тамара – пигалица ещё, а Верка - дама ни дать ни взять, хоть и студентка. Посмотрели странно так на компанию, особенно на Николая Святенко и свозанули в подъезд.
 - Надо же! Как летит время! – успел сказать вслед парочке Николай Святенко по кличке Коллега и через секунду из окон пятиэтажки раздались звуки магнитофона с записью приблатнённого дворового романса, исполняемого с хрипотцой неизвестным каким-то певцом:

 - У тебя глаза  - как нож:
Если прямо ты взгянёшь-
Я забываю, кто я есть и где мой дом
А если косо ты взгянёшь –
Как по сердцу полоснёшь
Ты холодным, острым, серым тесаком.

- Интересно, кто это? – неожиданно для себя вырвалось у Коллеги и он пристально посмотрел на раскрытые створки окна, за которыми мелькнули лица двух отчаянных подружек забежавших в подъезд. Песня оборвалась на полуслове:

- Я здоров – к чему скрывать,-
Я пятаки могу ломать,
Я недавно головой быка убил…
Но…
ссс-шшшииии-ссск – включили за окном перемотку, и тут же  как кипятком:

- «У меня  гитара есть – расступитесь стены!
Век свободы не видать из-за злой фортуны!
Перережьте горло мне, перережьте вены –
Только не порвите серебряные струны!

– Надо же! Что ни споёт – всё в жилу! - удивился Святенко, кивком головы указывая, на смолкнувшее вдруг окно третьего этажа.
      Парочка вылетела из подъезда прямо на изумлённого песней  Коллегу.
 – Какие мы, Томочка, стали взрослые да красивые… – мягко, по доброму, хоть и с иронией,  произнёс Святенко.
 - Нам, Томочка…..скоро…., за-а-муж.? - как бы с сожалением и на распев добавил он, толи улыбаясь, толи задумываясь, и вдруг  неожиданно просто сказал:
- Но до замужества-то не мешало бы нам, Тамара, поближе познакомиться?  Песни у Вас отменные и подруги…» - Коллега перевёл взгляд на  Верку Бриджит Бордо, которой не давали прохода его друзья-товарищи.
- Завидно, а мы вот от скуки загибаемся совсем. Пожалели бы нас, голубушки…
- А чего Вас жалеть охламонов? - подхватила шутливый тон Верка:
- Нет бы, помочь бедным девушкам украсить досуг, вином угостить, песни по гитару попеть заместо магнитофона… - урезонила она Святенко.
- Ну, так это ж другое дело! Это мы мигом! – перебил Верку, потирая руки Москва, прилив восторженного вдохновения прописался на его лице так, как будто он только что пачку ассигнаций нашёл или, того хуже,  в лотерею автомобиль выиграл.
- Коля, одна нога здесь, друга-а-я… фьюить! – засвистел Лёвка и вчесарил со двора так, что только пыль столбом поднялась за поворотом. Все рассмеялись и пошли в дом. Через несколько секунд Лёнька Сопеля выскочил - за гитарой...
     В квартире у Тамары играл новенький катушечный магнитофон, из которого неслась очередная песня,  неизвестного  Коллеге певца, ошеломительная как шторм:

- «Сыт я по горло, до подбородка -
Даже от песен стал уставать,-
Лечь бы на дно, как подводная лодка,
Чтоб не могли запеленговать!»

- Кто это?
- М…м! - пожала плечами Тома – Послушать дали. Хочешь -  возьми, перепиши …. Вернуть только надо…., дня через три…
- А вот и мы! – с гиком ворвался в квартиру Москва, следом за ним Сопеля.
Гитара, вино, снедь, вечеринка. Коллега поёт песню, для неё, для Тамары,

 - Течет речка по песочку,
Бережочек точит,
А молода девчоночка
В речке ножки мочит… 

- невероятно красиво и исключительно проникновенно выдаёт Коллега под семиструнную свою гитару, и Тамара Полуэктова понимает, что песня эта про неё и про него сейчас, и влюбляется в него с каждой строчкой всё больше.
     Когда компания расходится, Николай, прощаясь, прижимает  у порога Тамару Полуэктову, целует её и выходит с гитарой в ночь. Через некоторое время во дворе слышится песня Николая Святенко:

В тот вечер я не пил, не пел -
Я на нее вовсю глядел,
Как смотрят дети, как смотрят дети.
Но тот, кто раньше с нею был,
Сказал мне, чтоб я уходил,
Сказал мне, чтоб я уходил,
Что мне не светит…

Тамара стоит у открытого окна в счастливом смятении и вслушивается в стихающий голос Святенко.

     Утро. На подоконнике Николая Святенко воркуют белые голуби. Коллега просыпается и всматривается в одну бесподобную пару Камера крупно берёт целующихся клювами птиц, которые проявляются затем голубями в Парижском парке.

сцена 3. 
Время действия 1980г.
Цветной съёмка

ФРАНЦИЯ ПАРИЖ – ПАРК

     Голуби в Парижском парке. Постепенно голуби занимают почти всё пространство части пешеходной аллеи парка, по которой грациозной походкой идёт стройная, удивительно-красивая, неземная женщина в плаще необычайно-сочного и ярко-лилового цвета. Голубиная карусель на мгновение приостанавливается, пропуская нежданную гостью, вынужденно замешкавшуюся перед суматошно-рассыпающимся действом. Дама и мужчина в вопросительно-простительных  жестах выказывают друг другу извинения….
     Глаза, ослепительно-яркая улыбка, овал лица выхватываются камерой, как взмах крыла птицы, и через секунду камера демонстрирует силуэт уходящей, как бы плывущей по волнам женщины и смотрящего ей вслед мужчины. Камера крупно берёт его лицо – это несколько постаревший и возмужавший Николай Святенко по кличке Коллега

сцена 4.
Время действия 1969г.
Чёрно-белая съёмка (сепия)
      
РОССИЯ – МОСКВА
      Николай Святенко из окна своей квартиры смотрит вслед уходящей Тамары Полуэктовой. Через мгновенье раздаётся свист – это Лёнька Сопеля зовёт на птичий рынок толкнуть подснятых пару дней назад шпанцирей, и монахов, что воркуют у него за пазухой. Коллега сбегает вниз по видавшей виды лестнице. Друзья скрываются в проёме двора.

      Птичий рынок - в простонародье Конка.  Коллега с Сопелей не торопясь, вразвалочку – а-ля матрос, бредут по рынку, держа в руках  пару подснятых (ворованных) голубей, стараясь выцепить в разномастной толпе  блуждающего люда покупателей на свою крылатую добычу, остерегаясь потенциально, возможного появления  обворованных ими соседей, которые, конечно же, рыщут пропажу - не секрет, что и здесь на Конке.

 - Подерж-к! - Сопеля передаёт двух шпанцирей Коллеге, вытаскивает из-за голенища сапога финку с наборной ручкой и перекладывает в карман.
 - На всякий случай! – важно сплёвавает скозь зубы напарник Святенко – Брат на Калибре сварганил… Вещь!
 - Убери, балбес! – Коллега, передаёт одного щпанциря Сопеле и тут же натягивает на глаза ему зачухонную вдым кепчонку с выбитым, как зуб, козырьком – Запорешь ненароком по запарке кого и загремишь… и я вместе с тобой. Спрячь подальше, а лучше - выкинь!
 - Да, тт-ты-ы чё!!!  С дивана рухнул! - заикаясь завопил Сопеля – Д-да, я, за в-ве-е-щь эту кого хошь п-порешить м-могу, тля буду!
 - А, ты и есть тля! – рассмеялся Коллега и увидел, как молниеносно и гневно вспыхнуло лицо Лёньки Сопели, как затряслась нервно губа над не зарубцевавшемся ещё шрамом на подбородке, после недавней драки с таганскими, но с издёвкой продолжил -  Н-не-не!!!, извини, позабыл, ты, же более благородное создание, ты, же  Со-пе-ля! О-ох-хо-хо-хо!.. -закатился Коллега.
 - Н-н-у, вв-сё!  Н-над-д-доели м-мне, подначки ваши! Под-к-ковырки…, идиотские! Д-достали! Поглядим ишо, к-кто кого и как!  В г-гробу я видал всё!  Хватит! Раз так, ищи с-себе другого д-другана, Кол-ле-га!!!» - разошёлся не на шутку задетый за живое  Лёнька Сопеля. Сверкавшие зло раскосые, да сощуренные глаза его в мгновение ока наполнились острой и нестерпимой обидой, а по лицу прошла судорожным тиком гримаса уничижительного презрения.
Таким Сопелю Коллега ещё не видел и приятно удивлён был приобретенным где-то, новым качествам друга, которые не сбросишь абы как со счетов, и которые вызывали уважение по мимо воли.
 - Ладно-ладно, ну чего ты, шуток не понимаешь?! Ведь пошутил же я! Ясно! Чего ты! - Коллега подошёл и дружески потрепал за волосы расстроенного вдрызг Лёньку Сопелю, направившегося было уже прочь с рынка.
 - Да я, Лёнька, за тебя, сам кого хочешь порву! Я же это так, для юмору! А ты всерьёз! Чего ты? Мы же друзья с тобой с малолетства, а на друзей не обижаются, факт. Кончай дуться! Вот скажи про меня чего хошь, когда рядом-то  никого нет, да разве я обижусь. Зря ты так Лёнька, зря! - говорить Коллега умел, даром что ль талант он имел к сочинительству. Стихи писал и песни.
- А мне обидно слышать, ос-с-собенно от тт-тебя - выдавил, глуша в себе окончательно обиды след, Сопеля и через паузу тихо, добавил:
– Я т-тебя, Колян, уважаю как друга и так.. по жизни…
 П-потому обидно.  Я и стерпеть и простить могу если что, я понимаю…   А другого…  и зарезать могу, вот те крест! Но если  ты ко мне так, как сказал, сейчас, ты ко мне по-настоящему, как к другу, то, я за тебя, тоже…. любого завалю! - и Коллега понял одно – этот, завалит!
 - Ну? Порукам?! - Святенко протянул руку Сопеле
 - По рукам! - с чувством пожал Коллеге руку Лёнька и окончательно его простил
 
- Смотри, покупатели! – выдохнул в ухо Коллеге напарник, указуя ему на плетущийся, приличный кодляк голубятников, тщательно высматривающий на ранке торговцев особым, воркующим товаром и снующих туда-сюда.
 - Сколько хочешь за пару понятых лимунистых?
 - 150
 - А варшавские почем?
 - Одна цена
 - А давно они у тебя? – как бы про между прочим  спрашивают из толпы, но и в голосе, и в вопросе самом уже слышен подвох – мина прямого воздействия, и уже ясно как день, что попали друзья-голубчики, охотнички до чужих голубей, как куры в ощип. И  пододвигаются потихоньку к «красавцам» этим, недоросли и переростки бритоголовые – обворованные голубятники и берут их в круг  и сплевывают уже сквозь зубы, бледнея, и подрагивая от напряжения и предчувствия скорой разборки, не драки – мести, расплаты жестокой и беспощадной над гнусными ворюгами птиц.
 - В чём дело!? - почувствовав недоброе заблажил Коллега
Из кодляка на первый план вышел Рыжий фраерок лет 17 –ти:
 – В рыло хошь! Мои это шпанцири! Ишь, метку выстиг, думал не докажу! У меня другие метки есть! Вишь под крылом выемка на пере и на втором, а на хвосте вообще три…
 - Ч-е-е-е-го?! – заорал в голос, подвывая как волк, Коллега, нутром почуявший хозяев ворованных голубей и предвидя все возможные и жуткие последствия за содеянное.
 - Какие метки, чего ты лепишь?!  - кричал с натугой, как бы страх свой отпугивая Святенко и разрывая от ворота рубаху.
 - Нате, волки позорные, берите всех! - пускал пену Коллега и совал шпанцирей и монахов опешившим врагам своим.
 - Берите всех! Берите, коли не верите! Сами только,  что взяли по сто двадцать ре у Шурика с Малюшеки! Откуда нам знать, что ваши это шпанцири?» – закатывал глаза Коллега, нервно трясся, желваки его страшно и произвольно ходили по перекошенному, от гнева, лицу!
 - Поймаю, убъю суку! Сам убью и малюшенская кодла не поможет! – нагло пёр  Коллега притихшим и поникшим враз спрашивальщикам, оговаривая дерзко известного на всю округу голубятника-коллекционера Шурика с Малюшенки.
«Ох, и хитёр, и смекалист Коллега!» – с восторгом смотрел на Святенко Сопеля, и вторя ему, хныкал:
 - На последние взяли шпанцирей, по сто двадцать рэ - горестно убивался он – Что я бате скажу?!

 - Ну, ты - артист! - восхищался Сопеля, когда ватага устремлялась на поиски Шурика с Малюшенки и, возможно, найдя его, била нещадно - Настоящий артист!
 - А у вас, я гляжу, уже и мошонки подобрались от страха-то, и в уборную хочется, и рученьки потные рукоятки мнут! - Не зло, помня о ссоре с товарищем, с чувством некоторого превосходства и юморком язвил Коллега, косясь на восхищённое лицо Лёньки Сопели. 
 - Признайся, Лёнчик, киксанул со страху-то и про финку брательника забыл, а?» – похлопывая друга по плечу и озираясь по сторонам, подтрунивал Николай Святенко, 
 - Ар-тист т-ты!, - заикаясь, повторял Ленька, - И гг-где ты, подла, так  наблатыкался? Я уже чуть было рыжему не врезал. А тут ты ка-а-ак раз заорал. Ну, т-ты, Коллега, даешь!

 - Ладно, поздно уже, расходимся! - Святенко, издалека замечает идущую из школы Тамару Полуэктову и,  махнув на прощанье Сопеле рукой, направился ей наперерез.

сцена 5.
Время действия 1980г.
Съемки цветной плёнкой

ФРАНЦИЯ-ПАРИЖ-ПАРК

      Николай Святенко поймал себя на том, что  бессознательно двинулся наперерез исчезающему, почти воздушному, манящему за собой, фантому женщины – ангелу во плоти в лиловом, и  почувствовал всем существом своим остро, что не в силах сопротивляться этому новому состоянию - неизбывного стремления к ней.
      Незнакомка пересекла парк, оставаясь в поле зрения Николая Святенко и перешла на противоположную сторону улицы прилегающей к парку ведущей к Сене, и, не оборачиваясь, свернула за угол здания.  Преследователь прибавил шаг и через мгновение перешёл на бег, в волнении переходящем в страх потерять её. Но он успел.
      Лиловая метка мелькнула за захлопнувшейся дверью крохотного кафе.  Святенко перевёл дух и через 5-7 минут вошёл в ту же дверь.  Вывеска над ней гласила – «LANTERNE f MAGIQUE», в переводе на русский – «Волшебный фонарь»

      Это было обычное и ничем не примечательное кафе, и только присутствие в нём ангелоподобной парижанки, больше похожей на фею, делало это кафе обителью света, добра и уюта, сказочным местом для одинокой души, какая была у Николая Святенко.
      Окно, у которого сидела божественная незнакомка, отражало как призрак её загадочную  улыбку, манящий взгляд, восхитительное  лицо, и уносило Николая Святенко из яви в мир сюрреализма Сальвадора Дали.
       Незнакомка думала о своём и не замечала сидящего наискосок Николая Святенко.

сцена 6. 
Время действия 1969г
Цветная съёмка

РОССИЯ-МОСКВА
 
     Тамара Полуэктова думала о своём и не замечала идущего напеперез ей Коллегу
 - Ну, как успехи пятёрочница? –  окликнул мечтательницу Святенко. Тамара вздрогнула от неожиданности, но увидев Коллегу, разулыбалась и, несмотря на подступившее к ней смущение, в тон Коллеге произнесла:
 - Пятёрочница, скажешь тоже. Мне бы экзамены как-нибудь на троечки сдать и то бы счастье…
 - Ну-ну не прибедняйся, не прибедняйся! Как Том, на счёт погулять: кино, ресторан, парк…
 - Приглашаешь?
 - Приглашаю!
 - Согласна!
 - Лады! Встречаемся через час у подъезда. – Коллега взял Тамарину руку в свою, перевернул ладошкой вверх и своей рукой нежно, как бы понарошку, прихлопнул!
 - До!
 - До!

      Тамара кометой вбегает в дом. Глаза её лучатся светом. Новоявленный необъяснимый восторг,  охватившей её,  замечает мать Тамары:
 - Не влюбилась ли часом?! Прям, пышешь вся!
 - А что я, хуже других, что ли и влюбиться не могу? - вопросом на вопрос отвечает повзрослевшая на целую любовь дочь Клавдии Ивановны Полуэктовой
 - В кого же это?
 - Да в Кольку Коллегу – соседа-бездельника, горлопана-голубятника, ухажёра околотного – вылез из-за ширмы поддатый Максим Григорьевич - отец Тамары Полуэктовой.
 - Окстись ты, старый! Да ему же годов уже 25 или все 30, а этой козявке и 17 нет. Ты шутишь, что ль?
 - Какие шутки!? Надысь видел, как она смотрела на хахаля своего, когда он песни свои горланил на весь двор, и как утром он-жа на наше окно заглядывался. Ну, не на тебя же ж он Клавдия свет-Ивановна, засматривается! А можа я не в курсе? - придурковатым тоном, преподнёс полупьяный отец.
 - Тамарка, правда что ль? Чего молчишь вертихвостка? Да ты хоть знаешь, кто он такой, твой Святенко. Это же раздолбай конченный  и бандит, по которому тюрьма плачет. Уголовник, помяни моё слово! Ты знаешь хоть, что он на днях пять человек в подъезде избил?
 - И правильно сделал, – влезла на защиту Ирка – сестра Томкина. – Он за что их избил? За то, что они в бане за нами, женщинами, подглядывали, да в подъезде пили, ханыги! Мало он их бил, убить их мало, ханыг! От них – ханыг этих,  уже и прохода-то нет! Соседи их и помоями поливали, а им один чёрт!
 - А ты не влезай, не с тобой разговаривают! – оборвала Ирку мать. – Он же тебе, – мать снова обратилась к Тамаре, -  не даст школу закончить, стерва ты этакая! Ты меня в могилу сведёшь!
 - Интересное дело - не влезай! –  встряла в разговор снова Ирка.
 - Ты бы, мать, помолчала б насчёт возраста.  То-то, у тебя с отцом разница вообще в 23 года. Фигня всё это! И не надо вешать лапшу про время, про раньше! Время всегда одно! И жизнь одна! Что ей - в девках сидеть и ждать не известно кого и чего, а потом по нужде выходить за кого придётся?! –  Ирка зло посмотрела на отца.
 - Ты-то хоть слово скажи по-отцовски, дуре! – мать снова в сердцах обозвала дочь, чего раньше почти не позволяла себе.
 - Скажешь им! Раньше надо было воспитывать, – проворчал Максим Григорьевич. – Сама не давала, а таперича воспитывать, только портить! - махнул на всех рукой немощный муж и отец, и скрылся за ширмой.
 - А по мне, так лучше с Коллегой, чем с этими сосунками, как мой художник, от слова худо: не украсть, ни покараулить! - разошлась Ирка – Без ребёнка оставил меня, сволочь, и обеспечить не может. Да на кой он мне, интеллигент долбанный! Корми его, обстирывай, пока он своим «натурам» задницы да вымя вырисовывает. Сегодня же выставлю альфонса за порог! Губошлёп! И чёрт меня дёрнул связаться с ним….  А твой Коллега, Тома  – мужик! И весёлый, и деловой, и не жадный, как некоторые, и за себя постоит! Да и тебя в обиду не даст, если что! Не слушай ты их Тома, живи своим умом! Дело говорю!
 - Да ты понимаешь, чего говоришь-то! Она же девчонка совсем, школьница, рано ей ещё шашни заводить с мужиками-то, успеет ещё! А альфонса своего Ирочка, ты гонишь не потому, что он задницы голые баб-то рисует и что сам он бабник конченный и бездельник, а потому, что Боря Климов инженер дипломированный да спортсмен, за тобой приударил. Слова не скажу против.  Бога ради!  Художник твой, прости Господи, опостылил совсем.   
 - Я сама знаю, что мне делать, не маленькая уже, - перебила Тамара  мать. – И выучусь не хуже других. А за меня жизнь не проживёте. И  неизвестно кто правильнее живёт: я - дура, или вы умные! Сама разберусь! - Восторженность спала, лицо её стало жестким, глаза влажными, а голос уверенным. Тамара, с вызовом посмотрев поверх голов на присутствующих, развернулась и стремглав выскочила из комнаты.
  - Вот сучка! – услышала в след полупьяную брань своего отца дочь.

     Накрапывающий дождь во дворе, по которому быстрым шагом идёт Николай Святенко, обрушивается через мгновенье на него шквальным ливнем.
     Выбегающую из подъезда навстречу дождю Тамару встречает промокший изрядно, но улыбающийся Коллега.
 - «Во, пала, врезал! Мия мама! Том, а давай ко мне! Чего под дождём-то  мыкаться, простудишься ещё! А дома и тепло, и сухо, и кино и вино. Или боишься?» - без околичностей, просто, предложил Святенко.  Она, кивнула, доверчиво посмотрела в глаза Николая влюблённым, пронзительно-чистым, преданным взглядом и уткнулась головой в грудь Коллеги, а он, не удержавшись от притока чувств, нежно-нежно поцеловал мокрую макушку Тамары Полуэктовой.
      Николай, жестом пригласил девушку под поднятый тут же над их головами плащ  и четырёхногое существо, отделившись от подъезда, зашлёпало по лужам в сторону соседнего дома, где жил Святенко.
      Ирка, наблюдающая данное событие из окна трётьего этажа, двумя пальцами рук перекрестила бегущую парочку под плащом. Усталое лицо её, за стеклом, размыла пелена густого ливневого дождя, а над свежевымытой чистой и тихой Москвой, чудесным образом зависла радуга, которая, как некий бесподобный художник  раскрасил мир этот в невероятные пастельные тона закатного солнца.
      Всё - и дома, и небо, и дворовые лужи, и даже стёкла одиноко стоящих машин, - на фоне уходящего за горизонт небесного  светила, приобрело лилово-розовый оттенок, а само солнце стало волшебно-розовым, как живые цветы, которые Николай Святенко преподносит Тамаре у дверей своей однокомнатной квартиры, достав их, словно маг, из лестничного ниоткуда.
      От неожиданности Тамара целует Коллегу – за всё: и за цветы, и за чувства, которые она испытывает к нему, и за то, что сейчас они вместе. Святенко же берёт свою возлюбленную в охапку, приподнимает над собой и целует долго и страстно, не замечая никого и ничего вокруг.
 - Может мы, Коля, всё же, войдём, - шепчет Тамара, и Святенко возвращает её из невесомости на реальную почву. Они входят.
Загодя накрытый  ещё час назад стол, смущавший Коллегу, теперь был как никогда кстати. И красное вино, и сухие тёплые носки, и огромный домашней вязки свитер…

      Вспышки сознания выхватывали из  сонма чувств звон бокалов, глаза и шёпот, запах волос, музыку крутящихся бабин магнитофона, руку под кофточкой и слова:
 - «Я сама, Коля…», - и счастье, как один бесконечный поцелуй, с нежной лаской благоухающих, лиловых роз.
Камера крупно берёт букет ярких роз в комнате Святенко, которые, размываясь, трансформируются в плащ таинственной незнакомки в кафе.

сцена 7.
Время действия июль 1980г.
Цветная съёмка

  ФРАНЦИЯ – ПАРИЖ- КАФЕ

      Лиловый плащ, висящий на кружевной металлической стойке, позволял преследователю некоторое время оставаться в тени и наблюдать за пленительным обликом незнакомки, пока кафе внезапно и сверхъестественно не наполнилось вдруг поразительными звуками песни, потрясшей Святенко совершенно.
И это потрясение нёс голос – голос, который Святенко узнал бы из миллиона других. Это был голос Александра Кулешёва.
       Мистика!
       Не понимая как, Святенко оказался у аппарата проигрывающего виниловый диск – пластинку, конверт от которой лежал на одной из колонок. С обложки, исподлобья, на него смотрел он – Александр Кулешов, а с чёрного вращающегося круга неистово звучало:

- «Rien ne va, plus rien ne va
Pour vivre comme un homme, un homme droit
Plus rien ne va
Pour vivre comme un homme droit»

Кулешов… – прошептал Коллега.




сцена 8.
Время действия лето 1969г
Чёрно-белая съёмка

  РОССИЯ – МОСКВА




        - Кулешов! Слышал, Коллега, про такого?  Песни у него,  караул! - закатился в квартиру Коллеги Лёвка  Москва, с пакетом в руках.
 - Кассету надыбал  вот, у Красавчика, закачаешься! Врубай! Желание есть упячетление  произвесть, на рифмоплёта-обормота Миколу Павелэцкого, в миру Коллегу Голубятника.
Эенто ж - святое  дело  Поету  упячетления-то подогнать! Позырим, чё –де буде сча у целом с Павелэцким шансоньелом! - в рифму, блатуя, и балагуря, как всегда, выстёбывался Лёвка Москва, хитро улыбаясь, и скидывая башмаки пантовитым движением ног.
 - Опять на шарнирах! - осёк его Коллега, доставая из пакета обычную, стандартных размеров магнитофонную кассету, с плёнкой «тип шесть»
 - Не выпендривайся, не то выставлю, как кота за дверь. А портвейн твой … - видя, что Лёвка Москва достаёт из кармана бутылку, – заберу в качестве компенсации за моральный ущерб,… Будешь знать как вы…ёживаться! - поставил на место дружка своего Коллега и довольный произведённой реакцией, похохатывая, прежде чем включить магнитофон взял папироску,
надкусил кончик, сдвинул тонкую бумажку с гильзы вперед, табак вытряс, смешал с чем-то, пальцами помял и обратно в папироску, потом надвинул обратно на гильзу и затянулся глубоко.
 - Чего резину-то тянешь!? – высказал своё недовольство Москва, видя, что Коллега не очень-то торопится включать магнитофон, а  задымил, как задышал папиросой, для чего держит ее губами неплотно, а рукой мелко трясет, чтобы подольше в легкие с воздухом дым шёл. Потом подержит, сколько возможно, и только тогда выдохнет это что-то, пахнущее терпко и вкусно.

 - «В сон мне… жёлтые огни…. и хр-риплю-у….. во сне я-а-а,….. повр-ремени, повр-ремени,…. Ут-т-тро муд-р-рренне-е-е…….» - ударил в уши уникальный, гипнотический голос певца,  не раз слышанного им уже с кассет Тамары Полуэктовой и покоривший Коллегу давно и всецело, и уже навсегда!
 – «Эх! Раз!.... Да ещё раз,…да ещё, много, много, много, много раз,…!  Э-э-эх! Раз!....  Да ещё раз!…да ещё, много, много, раз!»
 Невероятно мощно, пронзительно и бесподобно рвался голос из старых, расхристанных в хлам колонок.
 - Всё не так ребята! – повторял вслед за исполнителем довольный «упячетлением» Лёвка Москва подавая поглощённому песней Коллеге очередной стакан портвейна, кивая на магнитофон, и успевая вклеить между песнями свои восторженные реплики-вставки:
 - Ну как?! Ништяк?! Это тебе не хухры-мухры! Какой-то зек, а  как поёт?! Одуреть можно! Прикинь!
 - Гений! - тихо сказал Святенко –  Гений! - повторил он, опрокину очередную дозу портвейна и спросил Москву:
 – А что у Красавчика, ещё что-то из записей этого Кулешова есть?
 - За бабки достанет! Всю Москву перевернёт, а достанет!  У него батя – О-го-го! Там такие люди пасутся,мама мия! За бабки, Колян, Красавчик может усё и не только записи: и книги, и марки, и монеты старинные, ээээээ! - Лёвка чмокнул, цокнул и вознёс указательный палец вверх.
 - Слушай, а что если ему толкануть серию подписных изданий Конан Дойля, Уэлса, Эдгара По?!  За записи?! - на полном серьёзе, почти шёпотом воскликнул Коллега, загораясь идеей приобретения новых кассет с песнями покорившего его певца.
 - Да ты чё, в натуре?! - не поверил другу Москва
 - А чё, мне эти книги до пенсии читать что ли, и так для интерьеру стоят, понт один, я их зачитал до дыр уже, наизусть помню. Помоги толкнуть! 
 - Сэм, ежли эдак, ноу проблем! - многозначительно изрёк Лёвка Москва. – С тебя флакон! - Москва, ловким движением рук, кося под мага, вынул виртуозно, якобы из кармана Коллеги сложенный вчетверо листок бумаги, с которого зачитал:
 - Набирай! 25-01-938 - и вальяжно взял трубку - Алло! Красавчик?! Дело есть! Практически  нахаляву, моно приобресть многотомник Конан Дойля, Уэлса,… какого-какого? - Герберта естессенно, и не только…
 - Что нужно?  Записи Кулешова,…усе!  Я понимаю, что дорого, потому и отдам нахаляву тебе, в придачу, за  все записи Кулешова, - кстати сколько их у тебя?  -  многотомник Эдгара По – это, как сам понимаешь, вообще днём с огнём! Но и ты не борзей, записи-то не только у тебя есть…
 - Какой мой навар? Я, же ты знаешь ко всему этому – боком. Мне у Коллеги пару монахов забрать надо. А откуда у честного фраера деньги.  Ну, дак как? Идёт! Хорошо, завтра в пять…
 - Гони флакон Коллега! Завтра пять кассет будут у тебя, как с куста, а про монахов забудь. Я это для форсу и большей убедительности по ходу пьесы ввернул.
 - Не парься, Лёвка, я сам хотел монахов-то этих задарить тебе, да удобного случая ждал всё? день рожденья там, или праздник - так что, Москва, давай без церемоний, забирай монахов! Отхожу я от этого, лет-то мне, сам знаешь. Не могу же я до пенсии голубей гонять! Стыдно!
 - Коллега, да ты что, ты Шурика с Малюшенки возьми, ему давно за 30, а он и не думает бросать… А Сэмэну, с Каретного, вообще около пятидесяти, сам знаешь и ничего, все уважают, за голубиный промысел и деньги, и удовольствие! Ты же сам говорил, голуби – это не люди, голуби –  твари божьи, они чище и лучше людей, они верят! Как же так?! Ты же по голубям - профессор!  Ты же наш предводитель. Куда мы без тебя?» - заметался, засуетился, вечно весёлый  и никогда не унывающий Москва - Как же так?!
И Коллеге показалось, что в потухшем взоре Москвы проклюнулись звёздочки - предвестники слёз, как слетающие в вольер голуби.
Попав под влияние снизошедшего откровения Лёвки, Коллега пожалел о сказанном - в отношении отхода от голубиного хобби и, приобняв по-дружески за плечи Москву, доверительно сказал:
 - Какой из меня предводитель! Скажешь тоже! Товарищ я ваш с Сопелей и друг! И от вас-то, слава Богу, я не отхожу! Как жили, так и жить будем. Да и голубей… я не завтра собираюсь бросать, а если что, всё равно, ведь приходить-то буду, душу отвести - и так! Не прогоните же Кольку Святенко? А помочь вам, друганам моим, я же завсегда. Так что Лёвка, не серчай, ты на меня попусту! Всё по уму! Забирай монахов, а дутышей я Сопеле подарю. Ну что, ещё пузырёк оприходуем или как?  Давай сгоняю, а ты чайник  пока поставь, да картошки почисть. Сопеля дома, так я Сопелю свистну, посидим.
      И Коллега выскочил в магазин.

      Народу в магазине практически не было, и Святенко купив пару бутылок портвейна, быстро повернул назад. На выходе его встречали. Кодла человек восемь, стояла шагах в двадцати-тридцати от крыльца и, по всему было видно, ждала именно его.  Коллеге стало не по себе. Среди встречавшей его приблатнённой братвы, он увидел Рыжего, показывающего на него пальцем, а рядом с ним Шурика с Малюшенки, которого знал давно, и враз понял: расклад из разряда – трое с боку ваших нет.
       Тормознувшись на секунду–две, Коллега вопреки здравому смыслу – бежать, скрыться опять в магазин, – пошёл ва-банк, прямо, на стоявшую неподалёку кодлу.
 - Тормози, разговор есть! – окликнули сбоку
 - Чего надо?
 - За дела твои спрос вести будем!
 - А кто вы такие, чтоб с меня спрос иметь?
 - А потому, гнида, что кодекса ты не блюдёшь среди коллег
 - Я сам себе Коллега и кодексов никаких ни перед кем не принимал и принимать не собираюсь. А за гниду, пентюх поганый, я с тебя самого спрошу, по гроб не рассчитаешься! – Коллега вошёл в раж, не остановишь.
      
      Рыжий показал жестом, чтоб к Коллеге с тылу  два амбала зашли, а это уже пахло керосином, Коллега этот вариант прочитал по глазам и ждать не стал.
      Подхватив за горло увесистую бутылку только что купленного портвейна, он махом одним, в один финт, очутился среди этих двух двинувшихся ему было в тыл амбалов, которые не успев среагировать  на приём Коллеги, попали под неимоверную силу ударов Коллеги, напор и вёрткость, что сама кодла застыла на мгновение от удивления и неожиданности.
Этого мгновения хватило. Первого амбала Коллега плашмя и наотмаш ударил бутылкой в лицо, а второго – по голове так, что бутылка раскололась у основания горлышка неправильным острым осколочным ножом, вино хлынуло на падающих, как кровь.
Рванувшие было на Коллегу бойцы из кодлы Рыжего в смятении дрогнули и отступили перед таким повором.
Из двух лежащих на земле амбалов один не подавал признаков жизни, а второй, скорчившись от боли и закрыв лицо руками,  выл так, что в страхе разбегались одинокие прохожие, а Коллега доведённый до белого каления обстановкой, прохрипел:
 - Суки, даю вам пять минут – забрать падаль свою и смыться. Или перережу вас здесь как кур! Н-у-у! - заорал нечеловеческим голосом он. Толпа съёжилась, а через секунду от неё отделились четверо и стали поднять лежащих на земле амбалов, но встать смог только один, второй признаков жизни не подавал.
 - Убили!
 - Милиция!
 - Скорую!
 
      Рыжий, Шурик с Малюшенки, и ещё двое покинули место битвы, ещё до приезда врачей и милиции.
Коллега, через минуту, тоже ушёл. Мимо него мчались машины, шли люди, но Коллега ничего этого уже не замечал. Он был безразличен ко всему сейчас и толком не понимал даже куда он идёт и зачем. Он был в себе настолько, насколько минут десять назад он был вне себя!

     Милиция за Коллегой приехала вскоре, и он принял это как должное.  Сопеля с Лёвкой в горестном  недоумении провожали Николая Святенко в тюрьму и обескураженные, собственной беспомощностью, наперебой твердили какие-то вялые, нелепые и потому горбатые фразы.
 - Ты, Колян, держись. Может образуется всё. Может жив этот, тот, ну, которого на скорой-то увезли.  Может жив …
Ничего этого не воспринимал, уже, Коля Святенко. Он пребывал в совершенно ином, отрешённом и безучастном состоянии. Судьба выкинула-таки финт Коллеге, который напророчил ему отец Тамары - Максим Григорьевич. Он-то видел и знал, чувствовал, как никто, что с таким характером, как у Коллеги, долго на свободе ходить не получится, а суждено ему до срока или на погост, или в тюрьму.

Максим Григорьевич  за версту чуял, как собака, и время, и нрав людской и безошибочно определял, кто есть ху. Даром он, что ли, почти сорок лет отслужил в органах НКВД и милиции, не заработав, правда, кроме ордена Красного знамени, да грамот похвальных, ничего, за труды, окромя язвенной болезни, да сволочного характера под старость лет. И от того то злорадно смотрел он вслед отъезжающему от дома Коллеги милицейскому воронку, и видел, как во двор вбежала зарёванная Тамара Полуэктова и беспомощно опустилась на скамью у дома.
 - Ведь предупреждал! А-а! – махнул Полуэктов в сердцах, глядя на жену Клавдию, беззвучно плачущую и прильнувшую к кухонному окну.
 - Накаркал, старый ворон… – сквозь слёзы зло бросила Клавдия мужу и сморкаясь в полотенце, которым вытирала посуду, проронила горько: – Ну вот, Тамарочка, кажется и всё!
     Максим Григорьевич  оделся и, не говоря ни слова, вышел из квартиры. Проходя мимо дочери, он остановился и сказал:
 - Не реви, иди в дом, люди смотрят. Коллега – мужик, не пропадёт!  Мать, пожалей и себя. Слезами горю не поможешь! Пойду, разузнаю - чего да как. А ты иди, иди в дом, довольно! – по-отечески, добавил Полуэктов, не ожидая этого от себя и как бы сам, стесняясь этого разговора.
Речь отца на Тамару возымела действие, и она со смешанными чувствами вошла в подъезд.
      Максим Григорьевич запылил по ему одному ведомому маршруту.      
 
      В отделении милиции, куда привезли Коллегу, стояла будничная суета, как будто бы и не было вовсе драки с печальным концом и вовсе не случилось ничего такого, из-за чего его, Николая Святенко, взяли, да направили сюда в предвариловку.
       Из состояния сомнамбулы вывел его голос конвойного:
 - Святенко на выход, к следователю!
       Следователем оказалась молодая ещё, абсолютно безликая женщина в погонах лейтенанта милиции.
 - Садитесь, Святенко. Будем составлять протокол. Из-за чего и как Вы покалечили двух человек, один из которых, скорее всего, будет инвалидом на всю жизнь…
 - Так он жив!? - скорее машинально, чем осознанно, вырвалось у Коллеги
 - Вопросы здесь задаю я! Что с Вами? Врача! – услышал он, уплывая в надвинувшееся не весть, откуда тягучую, как вар, бездну.
      Безликое лицо женщины следователя пропало за шторками линз аппарата глаз ли, сознания ли, которые отворятся, теперь лишь, во Франции, где явят Святенко ясноликое лицо ослепительной незнакомки.



сцена 9. 
Время действия июль 1980г.
Цветная съёмка 
 
ФРАНЦИЯ – ПАРИЖ – КАФЕ


       - Что с Вами?....Врача! - сквозь пелену нисходящего потока шума, идущего сверху, услышал  Николай Святенко, и шторки камеры глаз разомкнулись, как шторки фотоаппарата и перед глазами его предстал лик прекрасной женщины, к которой он, казалось, шёл всю свою жизнь.
 - Что с Вами? – обеспокоенно повторила незнакомка по-французски – Как Вы себя чувствуете?
 - Благодарю Вас, спасибо, уже значительно лучше, спасибо! - ответил по-русски Николай Святенко и увидел необъяснимое, радостное и невероятное изумление на лице парижанки,  воскликнувшей от удивления на его родном языке, с лёгким почти незаметным акцентом
 - Так вы, русский!
 - Да! - Николай, окончательно, пришёл в себя и осмотрелся. Он находился всё в том же кафе и возлежал на диване за одним из столиков, только не за своим.
 - Что произошло, не скажите мне! - обратился он к незнакомке – Что случилось?
 - Вы на время потеряли сознание и упали - тихо сказала она.
 - На сколько?
 - Минут на пять!
 - Разрешите я встану!
 - Что вы, вам нельзя! Подождите ещё немного. Врач скоро-скоро подъедет.
 - Не надо врача, всё  прошло, поверьте. Не надо врача!
Николай встал, голова кружилась немного ещё, но он знал: приступ позади, и постепенно всё придёт в норму.
      Улыбнувшись прекрасной сиделке, Николай предложил познакомиться по такому случаю и выпить кофе.
 - Николь! -  представилась незнакомка и у Святенко, резануло под ложечкой так, что защемило в груди, и защипало в глазах, и заскребло, запершило в горле.
 - Николай! – выдавил через силу Святенко и увидел во второй раз уже, как стремглав взлетели тонкие чёрные брови его незнакомки на недосягаемую высоту восторженного удивления. Большие лучезарные глаза её, как два восхитительных солнца раскрылись, а уголки губ, замерев на секунду, вдруг, медленно-медленно поползли по щекам, чтоб через мгновение прыснуть и рассмеяться безудержно и легко, от души.
Не смеяться – не было сил. Над ними, обоими, завис ангел смеха и они, уставившись друг на друга, безумно смеялись, вскликивая через смех попеременно имена друг друга –
 - Николь!... Николай!....Николай!...,Николь!... Николь-Николай! -  и показывая друг на друга, крича, веселясь и радуясь этому фантастическому совпадению звучания их собственных имён.
 - Николь!... Николя!....Николай!...,Николи!... Николь-Николай!

сцена 10 
Время действия 1970г.
Чёрно-белая съёмка

РОССИЯ – МОСКВА – КАМЕРА

      - Николай! Святенко! На выход! К следователю!
В кабинете следователя, забившись в угол, сидела Тамара Полуэктова в ожидании развязки и чего-то, что предопределит дальнейшее. Было ли это ожидание каких-то важных слов, что не были сказаны, или ожидание ответа на извечный вопрос - «Как быть?!», она не знала и потому боялась и слов, и развязки самой, всего!
И ожидание вскоре лопнуло, когда следователь с безликим лицом, выходя из кабинета, сухо и твёрдо сказала:
 - У Вас, пять минут и ни секундой больше.
Святенко, как только захлопнулась дверь за следователем, произнёс:
 - Ты меня не жди. Не на фронт иду! – сказал, как отрезал Коллега, Тамара вздрогнула.
 - Я и не собиралась! – почти не слышно произнесла Тамара Полуэктова, и отвернувшись к окну, не глядя на Николая, в ожидании смолкла.
 - Вот и хорошо, что не собиралась. Ты еще пигалица, и школу надо кончить - напутствующе бодро и по-отечески заботливо произнёс Коллега.
 - Я и собираюсь, – через паузу, таким же потерянным голосом, выдавила Тамара.
 - И я говорю! – поставил в разговоре точку Николай.

   В затянувшейся паузе, громко хлопнула дверь, следователь с блеклым лицом вернулась и голосом бесстрастного диктора железнодорожного вокзала объявила:
 - Свидание окончено! Конвой, увести арестованного!
Напоследок, Коллега успел крикнуть Тамаре:
 - Живи свободной Тома!  Вернусь – разберемся! - Помахал руками, снова сложил их за спину и, уходя в камеру, пошутил с конвоирами:
 - Если б тебе такую, хотел бы на мое место?

      В зале суда кроме Лёньки Сопели, да Лёвки Москвы, да адвоката со стороны Коллеги никого не было. И к лучшему - не цирк, показуху устраивать, хотя, конечно, забавно было смотреть на потерпевших, с замотанным носом, да пробитым черепом, в бинтах да повязках.
 - Оклемался-таки амбал - улыбнулся про себя амбалу Коллега,- Молодец! А то бы лет на 10-15, загремел Николай Святенко. Да! он рад был видеть этих двух потерпевших, в хоть и не полном, но здравии и не злился на них за поворот в судьбе, хотя не будь их, кто знает, как бы сложилась судьба Кольки Коллеги. Кто знает?!
Те тоже не очень-то давили на Святенко, побаиваясь, видно, что, не  дай Бог, выйдет Коллега из тюрьмы с обидой в сердце,  достанет он их из под земли, и никакие решётки не спасут тогда амбалов и дружков их. Потому как видели они в деле Кольку Коллегу и навсегда отбили они в себе охоту впрягаться за кого бы то ни было и куда бы то ни было,  ни за деньги, ни за честь, ни за что!  С этих пор  и довеку будут жить они исключительно за ради себя и ни для кого больше.

      Хорошо, что и Тамары нет, ни к чему сталкиваться ей с этой стороной жизни в её-то годы. И так достанется ей. Прав Максим Григорьевич, прав. Пигалица она ещё.
      
     Образ Тамары, как наваждение, преследовал Коллегу, заполнял мысли, от которых щемило и сосало в груди и, помимо желания, выплывали из небытия картины их несостоявшихся встреч, обрывки несказанных фраз. Не понимал Коллега тогда ещё, что прирос он корнями всеми к этой пигалице, девчушке, единственной женщине и которой на прощанье сказал – Не жди! 

      - «Именем Российской Советской Федеративной Социалистической Республики….. признать Николая Ивановича Святенко виновным по статье…206 пункт б…..
 - Не жди меня, не на фронт иду………
и приговорил Святенко Николая Ивановича к четырём годам лишения свободы, в исправительно-трудовой колонии усиленного режима…»
 - Я и не собиралась!...

       Через неделю эшелон увозил Николая Святенко пересылкой на Север и последний, кого увидел на перроне Коллега в зарешёченное окно своего ЗАКА, был Максим Григорьевич Полуэктов, который пристально всматривался в зарешёченные окна спецвагона,  которым и отправлялся Николай Святенко на зону, на срок, в неизвестную доселе даль.

      Поезд тронулся и краем глаза Коллега заметил, что Максим Григорьевич украдкой перекрестил уходящий в неизвестность состав. И состав, и Максим Григорьевич Полуэктов растаяли друг для друга уже навсегда.
 - Странный старик… – подумал Коллега под нарастающий и всё усиливающийся стук вагонных колёс.

      Дорога была неблизкой, и Коллега занимал себя сладкими воспоминаниями о сказочных днях безумного романа своего с Тамарой Полуэктовой, запавшей глубоко в сердце, видавшего виды, Николая Святенко. Но и Максим Григорьевич Полуэктов не выходил у него из головы, всё возвращал и возвращал его к эпизоду в Бутырской тюрьме, куда предварительно определили Святенко.

      Когда вскоре после ареста Николая Святенко Максим Григорьевич Полуэктов, служивший надзирателем в тюрьме, медленно и как всегда тихо, вошёл в камеру, навстречу ему встал он - его давний знакомый, сосед и соблазнитель его собственной дочери, теперешний уголовник, по кличке Коллега.
      Судьба выкинула-таки финт, свела напоследок, знакомцев невольно….
 - А-а, Максим Григорьевич - ненаглядный тесть! Прости, кандидат только в тести. Вот это встреча! Знал бы ты, как я рад, Максим Григорьевич - развязано, на блатной манер, с эдакой бравадой заправского зека произнёс Коллега.- Ты ведь и принесешь чего-нибудь, чего нельзя - подмаргивая и жестикулируя, форсил Колька,- по блату да по родственному, и послабление будет отеческое мне и корешам моим. Верно ведь, товарищ Полуэктов? – уничижительно пропел Святенко.
 - А как же! По-родственному-то я, конечно, могу и отдельный кабинет выхлопотать, для тебя. Это, Коля, я мигом! Похлопочу, не в тягость, в удовольствие! Век благодарить будешь! Я ж твою-то заботу помню, пособлю, а как же ж! Попомнишь тестя-то! Не унавожу – угожу!
      Максим Григорьевич, как мог, тогда Кольку выматерил про себя, и выхлопотал-таки ему карцер, а при другом разе сказал:
 - Ты меня, ублюдок, лучше не задирай. Я тебе такое послабление сделаю! Всю жизнь твою поганую, лагерную помнить будешь!
Николай промолчал тогда, после карцера, чувствовал вину перед отцом Тамары, к тому же у него на завтра суд назначен был и попросил только:
 - Тамаре привет передайте. И все. И пусть на суд не идет
 - Не придёт! Обещаю! – осуждающе сказал Полуэктов, посмотрел на Коллегу, помрачнел и ушёл.

     Рассвет вернул Коллегу вновь к более радужным и приятным воспоминаниям, несмотря на невыносимые условия этапирования арестантов, а может быть именно в этой связи. 
Святенко вспомнил, о том, что всегда любил дарить и делать подарки. Он обладал даром умения создавать праздники и дарить людям цветы и вещи, бескорыстную помощь и участие, песни и шутки - всё, что угодно, лишь бы подарок был по душе тому, кому он готовил его и с кем он от этого радость делил.
И, конечно же, Святенко не мог не сделать подарка, тронувшей его сердце Тамаре Полуэктовой. Он пригласил её в шикарный, в самый что ни на есть настоящий и безумно-дорогой, ресторан – в «Прагу». И  этот праздник устроенный Коллегой удался на славу.
        Тамара была на седьмом небе от счастья. Они танцевали и целовались, как сумасшедшие.  Цветы, благоухающие в тот вечер на столе, ассоциировались с запахом первой, настоящей, ни на что другое в мире не похожей любви. Именно тогда Тамара сказала Коллеге:
 – Коля, я люблю тебя! Слышишь! Давно люблю, с детства! До мореходки твоей, ещё! Ты не бросай меня, пожалуйста, сейчас, а то я с ума сойду. Ладно!
 - Ну чего ты Том?! Я ведь тоже не бестелесное существо. Я, Том, к тебе - как ни к кому. Нравишься ты мне - спасу нет, а люблю или нет - не знаю! Хорошо мне с тобой, и тянет, когда долго не вижу. Может это и есть любовь, а, Том?
 - И меня тянет, так - хоть вой. Это любовь, Коль!
 - Ну и хорошо, ну и ладушки Том. Здорово-то как!

     Всю ночь они бродили по Москве, под утро уже добрались, до квартиры Коллеги и Томара осталась у него. И было счастье! Была Радость!  Было великое - одно на двоих пространство, где хотелось жить! А была ли это любовь, Коллега не знал.

      Утром в квартиру Коллеги постучал Максим Григорьевич.
Коллега отпираться не стал, сказал прямо:
 - Тамара у меня…
Да он понимает всё, но ни с кем не собирается обсуждать эту тему.
 - Разберёмся, как-нибудь, сами
 - Вы разберётесь!… Ты это, Николай, девку оставь. Ты человек пустой да рисковый. Тюрьма по тебе плачет. А она школьница ещё, мать вон к директору вызывали, ты ведь девку загубишь, оболтус, куда она потом? Совесть-то, у тебя, есть? Ведь не дурак уж вовсе! Тамарка, она с малолетства шалапутной растёт - всё нипочём, а как соплей намотает на кулак – взвоет! Ты-то и в тюрьму сядешь – не пропадёшь! Насмотрелся я, на таких-то, как ты, а она? Или по рукам пойдёт, или сопьётся. Ладно бы школу закончила, да специальность приобрела, Бог бы с ним.
 А так – пропала девка, помяни моё слово! Зла вам что ли хотят, дураки! Я ж все-ж-таки отец, как никак, ей!

 - Ты, прежде всего мусор и мент! Алкаш мелкотравчатый! И ты не в свое дело не суйся! Какой ты ей отец? Знаю я, какой ты отец! Рассказывали, да и сам вижу. А матери скажи, что Томку я не обижаю, и другой никто не обидит. Вся шпана, ее завидев, в подворотни прячется и здоровается уважительно. А если бы не я - лезли бы и лапали. Так что со мной ей лучше, - уверенно закончил Николай.
 - Был бы я помоложе, показал бы я тебе, кто из нас мусор, кто алкаш. Ничего, попомнишь мента-то, не раз ещё, помяни моё слово! Не тот герой, у кого грудь горой! Передай дочке, не брындит пусть, домой идёт, нечего мать укокошивать, не заслужила.

      Когда Максим Григорьевич ушёл, Коллега отправил Тамару домой и впервые задумался о дальнейшем. Надо же что-то решать 
Отец Тамары задел-таки, за живое Коллегу, чем-то - крыть нечем было и Коллега, включил магнитофон:

 - «За меня невеста отрыдает честно,
За меня ребята отдадут долги,
За меня другие отпоют все песни,
И, быть может, выпьют за меня враги.
 

    Магадан встретил заключённых, роскошным покрывалом ноябрьского снега, лёгким морозцем и безоблачным небом. 
Высыпавшим из сумрачного вагона, на чистый, только что выпавший, хрустящий снег зекам, после грязного, душного, казематного вагона, на мгновение показалось, что они въехали в Рай, до которого не хватало только свободы. До того красиво и ярко было вокруг. Солнце светило по-царски, морозный воздух, бил в ноздри родником - нескончаемым хрустальным потоком, и если бы не лай собак, да не вооружённые ряды конвойных, можно было бы сказать определённо, этапируемый люд в этот миг был счастлив, и Николай Святенко по кличке Коллега радовался тоже этому глотку счастья со всеми вместе.

- Север. Воля. Надежда. Страна без границ
Снег без грязи, как долгая жизнь без вранья
Вороньё нам не выклюет глаз из глазниц
Потому что не водится здесь воронья

- По машинам!
И череда лиц, дней, и событий потекла чередой лет с этой минуты на чистый снег, в один большой и нескончаемый роман..

сцена 11.
Время действия июль 1980г.
Цветная съёмка.

ФРАНЦИЯ – ПАРИЖ – КАФЕ


      Романтический вечер в кафе, устроенный свыше, разгорался как фейерверк, сыпал вспышками чувств и творил волшебство.
Мужчина и женщина и не подозревавшие ранее о существовании друг друга, через час уже и не представляли себе, как они могут расстаться насовсем.
      Ошеломительная и нечаянная встреча эта была, воистину  божественным провидением и подарком судьбы для Николь и для Николая Святенко, и не принять его они не могли.
А потому говорили и говорили они и боялись расстаться, и беседа была, как мосты, чтобы за руки взяться.
Николай чутко слушал Николь и вникал в каждый штрих её слов,
в каждый вздох, в каждый взгляд.

     - Я родом из Шербурга - небольшого портового городка, из семьи первых русских белоэмигрантов – Черновых.  Родители мои умерли рано и воспитала меня моя бабушка Афимия Илларионовна Мальцева, она-то и научила меня языку и пристрастила к пению, благодаря ей я и стала певицей оперной и меня пригласили Париж. Вот, в общем-то, и всё, – рассказала Николь.
 - На первой встрече о плохом не говорят, говорят – грустно улыбнулся Николай, – а хорошего, в моём случае, мало.
Из хорошего, пожалуй, история про то, как я очутился во Франции.
      Есть песня из детства - «Я в городе Находке, учился в мореходке» - это про меня, Николь, но было это очень-очень давно, сразу после школы. Потом много разного чего было … и, из-за этого «чего» опять потянуло в море. Жил я тогда в Москве. Но… – Николай сделал паузу и продолжил -
Завербовался я три года назад на корабль в Ленинграде и волей судьбы оказался в Норвежском порту, где получил тяжёлую травму, головы и ног. Трос во время разгрузки корабля оборвался, и меня завалило огромными тонными мешками, как я выжил – не знаю, но упал видимо удачно и пронесло.
 - И это - из хорошего?! – тихо спросила изумлённая Николь.
 - Нет, Николь, но это начало хорошего. Клиника, которая вернула меня к жизни, через полгода выставила меня на улицу, без денег и документов. Ни полпредство, ни мои наниматели, ни государство, никто, не хотел ничего знать обо мне, не говоря уже о страховых компаниях, норвежских ли, наших. Так я остался без средств к существованию и документов в незнакомой стране. Злоключения, происходящие со мной описывать не буду.  Хорошего там тоже наскрести не удастся. Но потом повезло. Нашёлся один соотечественник – Вебер Виктор Карлович,
бизнесмен-меценат – он-то мне и помог и с деньгами, и с документами. Под честное слово.
Его люди переправили меня в Марсель, где я и живу. Вот так, Николь, бывший москвич стал ленинградцем, а теперь уже он марселец, поскольку полтора года безвылазно живёт в Марселе.
- Так Вы бывший ленинградец? – удивлённо  спросила Николь
- Можно и так сказать, да я бывший москвич и бывший ленинградец. Ленинград – последнее место моёй прописки, но завтра мне обратно в Марсель.
- Об-ра-т-но? – по слогам переспросила Николь.
- Да…, я должен уехать – поникшим голосом подтвердил Святенко. – Но у нас есть сегодняшний вечер и я, хотел бы, Николь, попросить тебя, провести этот вечер вместе. Я давно уже не видел русских Николь, и кажется… влюбился… – Святенко впервые пристально, и влюблёно посмотрел в бездонные, необычайно красивые и голубые глаза Николь, взял её за руку и признался – влюбился в тебя! Не говори пока ничего. Просто побудь со мною в сегодняшний вечер.
 - Хорошо! – прошептала Николь
 «Дзинь-цинь!» прозвенели вслед уходящим за двери кафе Николаю с Николь два, хрустальных на звук, колокольчика. 

сцена 12.
Время действия 1970г.
Чёрно-белая съёмка

РОССИЯ-МОСКВА

     «Дзинь–цинь!» прозвенел звонок в квартире Верки Бриджит Бардо.
 «Дзинь–цинь! Дзинь-цинь!»
 - Кто это ещё!? - выползая из горловины шикарного,
облегающего стройную фигуру, серебристого цвета платья – прокричала, фыркая как паровоз, Верка!
 - Счас! – застёгивая на ходу расстегнутые сзади бретельки проорала хозяйка великолепного тела, открывая по ходу дела массивную, не менее шикарную дверь.
 - О! Привет в обед! Явление Христа народу! Каким ветром подруга? Я уж и забыла, как выглядишь! – протараторила скороговоркой, впуская к себе в дом Тамару Полуэктову, Верка
 – Проходи!
 - Я не знаю, как жить, Вер? Сил нет! – запричитала с порога в отчаянии вошедшая, в голос. - Посадили его! Что делать-то теперь! Извелась я вся! Жить не хочу!
 - Ты что залетела? – испуганно спросила Верка
 - Нет… - также испуганно ответила Тамара 
 - А чего орёшь, как полоумная? Фу-ты, напугала совсем! – Верка поправила платье, достала косметичку и стала краситься.
- Я же и любила его и люблю, а он… – заплакала Полуэктова: – Не жди, не на фронт иду! Как он мог! Я же…
 - Ой, ну не дура! Жить она не хочет. Джульетта нашлась, тоже мне! Да таких Коллег - сотни. Нашла проблему. Коллега-то твой – мужик, видать стоящий! Уважаю таких! Загремел в тюрьму, дак на фига девке жизнь портить. Молодец! Правильно он тебя отослал. Хорошо хоть не послал – любил, значит! Он о ней дуре печётся, а она, концерты закатывает. Ну, ты, подруга, даёшь!
 - Отец, у него был, а он ему – «Передай Тамарке привет и пусть на суд не приходит!» – не унималась расстроенная донельзя близкая Веркина подруга.
 - Ну, ты даёшь! Чего тебе на суде-то делать, соплячке? Чем ты поможешь-то ему? Хуже только сделаешь – прокрашивая губы, возмутилась всезнающе Верка – Ему, присутствие твоё на суде - повод срок себе накинуть за совращение малолетних. Ему надо? А тебе, идиотка?! Забота теперь одна. Поменьше б дали… – Верка закончила моцион и налила чай.
- Иди, чайку треснем халда, а хочешь - и чего покрепче налью, помогает! Да жизнь, если честно, только начинается, шкедка. Что ты видела-то? Школу не закончила ещё, а рассуждаешь.
Я тебе так скажу: если голову на плечах иметь, да фигуру как у тебя – жить можно! Вот, скажи ты мне, Томка, сколько ты ещё собираешься на маткиной шее-то сидеть, а? Куда после школы-то?
 - Я, в театральный или во ВГИК, как ты… - вымолвила незадачливо отхлёбывая горячий чай Тамара
 - А-а! – многозначительно и протяжно акнула, дуя на блюдце Верка Бриджит Бардо
 - А чего? – не поняла успокоившаяся немного Полуэктова 
 - Да так, там ведь за учёбу деньги дают, рублей 40 или даже 50. За красивые глаза…  Бо-о-льшие деньги! Правда эти 50 рублей, которых и на неделю не хватит, тоже заработать надо - учиться, учиться и ещё раз учиться, как говорил великий Ленин. Но это-то ничего, потерпим, не впервой! Учиться - ты же у нас по этой части ой какая, способная, – с издёвкой пестовала подругу Верка, второкурсница ВГИКа, не прошедшая по конкурсу на актёрское отделение и пристроившаяся затем на экономическое отделение этого же института, толи по блату, толи ещё как…
 - Ну, не хуже тебя! – в тон ей ответила Тамара
 - Не хуже - не спорю! Да, вот только, стипендию эту я ни разу и в глаза-то не видела. Детский сад! Я себя сама содержу.
 - Знаю я! – перебила Верку Полуэктова
 - Знает она! Да ты знаешь хоть, с какими людьми встречаюсь, не чета твоим Коллегам, молокососка. Англичане! Финны! Немцы! Шведы! Французы! Ни чета нашим – Колям, Ваням и Петям!  Культурные люди, бизнесмены, артисты, музыканты, а как одеваются, а как живут, Господи! Да ты бы видела! День так пожить и умереть не жалко!
Хочешь, могу и тебя взять с собой, посмотришь хоть, как люди-то живут. Что такое заграница, даже здесь! А? А не захочешь остаться – уйдёшь! Никто насильно никого не держит и ничего делать не заставляет. Посидишь с нами за компанию, развеешься хоть, может и мозги на нужное место встанут! Ну, дак как? – Верка, с сочувствием посмотрела на горемычную подругу свою. – Решай!
 - Не знаю, дома - хоть вешайся, а с тобой страшно. Да и в чём пойти-то, у меня и приличного платья-то нет, – раздумывая и как бы спрашивая самою себя и уговаривая себя одновременно ответила растеряно-потерянная Тамара, ещё не решившая до конца, как же ей быть. Но оставаться одной она уже не хотела.
 - Господи! Нашла проблему, малохольная! На-ка вот, примерь. Мне-то мало, схватила в «берёзке» на днях, на глазок вещь да пролетела, а тебе Том, вещь эта в впору, как раз – Вера подала из шкафа Полуэктовой костюм огненно палевого цвета с чёрным окромлением и такими же вставками по силуэту. - Ну! Чего зенки-то вылупила. Бери. Копейки потом отдашь по чеку. Одевай! – Хозяйка квартиры, без церемоний, стала помогать подруге перевоплотиться из школьницы 10 «б» класса, в «б» совершенно другого класса и когда Тамара предстала перед подругой во всей красе, та сама на мгновение остолбенела от фантастического перевоплощения смазливой московской девчушки, в эффектную, прелестную, невероятно соблазнительную красотку, из журнала «Плейбой».
 - «Мама мия!» – воскликнула Верка Бриджит Бордо – Класс! Ты в зеркало-то глянь, Тома, у тебя ж всё дома!» - сказала восторженно Верка, глядя на соблазнительные формы подруги и  показывая восторженным жестом на бёдра, грудь подруги, от которого у Тамары на щеках предательски выступили красные пятна.
 - С таким телом, да без дела – это ж преступление! «Не знаю как жи-и-ть, что де-е-лать!» – передразнила Тамару Верка – Я тебя умоляю! Да, в таком прикиде, при одном только виде твоём любой мэн кошелёк наизнанку вывернет и сам повесится. Пошли, подруга. Я тебе покажу, как надо жить!
  И подруги под руку вышли в ночь.

    Две быстроудаляющиеся тени, проплыли чёрным голубем в зыбком сумраке печального двора и скрылись с мутных глаз ущербной луны, которая на исходе, из последних сил, освещала одинокую камеру ШИЗО, где пребывал за неуёмный свой нрав Николай Святенко.
 - Ну что, дружок? – обращаясь к угасающему под тенью матушки земли месяцу, произнёс вслух Николай. – Тяжело? Не дрейфь, прорвёмся, не впервой! Прорвёмся! – повторил он твёрдо и рухнул на привинченную к стене полку-кровать со всего маха, что и кровать, и сама камера застонали под тяжестью сильного, и могучего тела Коллеги.

     - Чего буянишь?! – раздался за дверью голос дежурного охранника – Без жратвы хочешь остаться… - но Коллега уже не слышал охранника, он мучительно пытался вызвать образ Тамары Полуэктовой и представить где она сейчас и с кем.
Но образ Тамары, расплывался и таял, как диск ущербной луны.

      - Не жди меня! Не на фронт иду!
 - Я и не собиралась!

     С недавних пор только этот, последний разговор их, как набат, бил в виски Николая Святенко, а раньше  чаще всего всплывало перед ним красивое Тамаркино лицо, всегда загорелое, как в тот год, после лета, когда у них всё случилось. Он и подумать никогда не мог, что будет вспоминать и тосковать о ней так, и даже рассмеялся бы наверняка, если бы кто-то предсказал подобное раньше.
     У всех его друзей и недругов, вокруг были свои, которые надеялись и  ждали их дома – друзья, подруги. Была какая-то всеобщая и тоскливая необходимость верить в это –  при всей этой пародии на жизнь, здесь, как и на труд, на отдых, и на суд - там. И глубокое Колькино подсознание - само выбросило на поверхность прекрасный  Тамаркин образ  и предъявило усталому Колькиному мозгу, как визитную карточку, как ордер на арест, как очко – 678, как выигрыш в непонятной игре с судьбой. И  Колька Коллега свыкся и смирился с образом этим назойливым и ненаглядным и осознал до конца он печёнкой и сердцем своим, что не сможет уже без него, и если б кто-нибудь теперь посмеялся бы над этими его сантиментами, Колька бы прибил его в ту же минуту.

     За дверью ШИЗО, загремели засовы и в камеру завели щуплого, болезненного вида зека в милюстиновой робе
- Напарник к тебе, Коллега. Небезызвестный – Клим Серёгин, кличка Профессор. Профессор - вор со стажем. Тебе до него Коллега, как пешком до Индии. Ты-то просто отморозок с кулаками, а это – интеллигенция!
- Клим! – представился новый сосед – как только за надзирателем и конвоирами закрылась дверь в камеру. Статья 144 - 5 лет. Три отбарабанил в Южлаге, под Улан-Удэ, сейчас с больнички сюда перевели.
      С сосунками на пересылке рамс вышел, пришлось, кой-кому ноздри порвать, теперь в ШИЗО с тобой чалится буду. Сам-то кто будешь?
 - Святенко Николай, бродяги Коллегой кличут, 206 - б, 4 года, в ШИЗО - за отказ от работы. В бригадиры хотели определить…
 - Ясно! Ну, что, отбиваться будем. Наговоримся ещё. Я признаться сплю на ходу, 15 часов на ногах – И сокамерник, растянувшись на шконке, мгновенно заснул.

    Николай Святенко так и не смог уснуть в эту ночь до утра.
Он впервые без чернил и бумаги писал настоящие, пробравшие до слёз его самого, стихи, снизошедшие на него, как ему показалось,  из этого, замкнутого в железо, пространства.
Стихи были стоящие. Иного достоинства, нежели те, которые он писал раньше. По наитию Коллега, понял: вот оно – вдохновение! Он  осознал, что стихи – это то, что сейчас, что стихи – это смысл и оправдание никчёмного его существования здесь, что он должен писать. Да он должен писать! И он может писать! И он будет писать! А пока он запоминал только что сочинённые им строки

«У меня гитара есть – расступитесь, стены!
Век свободы не видать из-за злой фортуны!
Перережьте горло мне, перережьте вены
Только не порвите серебряные струны!

Я зароюсь в землю, сгину в одночасье –
Кто бы заступился за мой возраст юный!
Влезли ко мне в душу, рвут её на части –
Только б не порвали серебряные струны!

Но гитару унесли, с нею и свободу
Упирался я, кричал:- «Сволочи, паскуды!
Вы втопчите меня в грязь, бросьте меня в воду
Только не порвите серебряные струны!»

Что же это, братцы! Не видать мне, что ли
Не денёчков светлых, ни ночей безлунных
Загубили душу мне, отобрали волю –
А теперь порвали серебряные струны…»

     И стало легко, будто и не было этой камеры с жуткими стенами гроба, не было конвоиров и надзирателей, и зоны самой, с жутким бытом её обитателей. Ничего этого не было! Были только стихи!
А под утро он напел, на кулешовский манер, Климу - Профессору:

 - «Что же это, братцы! Не видать мне, что ли
Не денёчков светлых, ни ночей безлунных
Загубили душу мне, отобрали волю –
А теперь порвали серебряные струны…»

 - Незнакомая вещь, не кулешёвская, часом? – поинтересовался сосед по камере
 - Да нет – сам накрапал, ночью…
 - Силён бродяга. «Гость – он, не долго гостит, да много видит». Вещь! Про таких, как ты Коля, в народе сказано: - «Коленьке, ох! Да за Коленькой Бог!» В чём-чём, а в поэзии-то я стригу! Слабость к хорошим стихам с детства имею, через отчима своего - Васянина Алексея Прокопьевича, царство ему небесное, достойный человек был – учительствовал, войну прошёл, лагерь, так вот он-то к стихам меня и сподобил. Сам-то я правда стихов не пишу, но текст хороший распознать труда не составляет. Давно пишешь-то?
 - С мореходки ещё!

     Опять загремели засовы
 - Встать! – в камеру вошли начальник с надзирателем
 – С сегодняшнего дня Вы приступаете к работе, в соответствии с правилами содержания в штрафном изоляторе лиц определённых на длительный срок содержания.
На бетонный пол упали увесистые бобины с белой капроновой бечёвкой для вязки бытовых и промышленных сетчатых мешков.
 – Норма выработки - десять сеток в сутки на человека. Невыполнение нормы, ведёт к ужесточению режима содержания, перевод в одиночный изолятор с выдачей питания через день.
Ясно? Вопросы есть?!
 - Никак нет, гражданин-начальник – ответил Серёгин, а Святенко вставил язвительно:
 - А как до нормы материалу не хватит, тогда, без пайки сидеть будем али как?
 - Вопросы задавать Святенко, ты мастер,- перебил его начальник. - Работал бы так! А иначе  для тебя лично всё время будет – «али как»! И Новый год ты встретишь в изоляторе, абы как! – закончил с издёвкой главный по изолятору.
    Двери изолятора закрылись и потянулись длинные тягучие будни немалого срока Коллеги, в преддверии первого Нового года в тюрьме. В этом страшном театре человеческих судеб.
    Вывеска о встрече Нового года была даже здесь, в Магаданской тюрьме усиленного режима и он навсегда наколол его рядом с профилем Тамары на своей груди в качестве новогоднего подарка себе самому - «Магадан - 1970 год»
    С Новым Годом Святенко!

сцена 13.
Время действия 197…г.
Цветная съёмка

РОССИЯ – МОСКВА
      
      Салон Вали Хелемской. Среди известных на всю страну людей, опальный певец и актёр с Таганки Александр Кулешов наскоро просматривает в укромном углу роскошного зала журнал «Театральная Жизнь».
      Тут и там мелькают лица выдающихся поэтов и музыкантов, писателей и художников, режиссёров и дипломатов, наряду с которыми мелькают уже знакомые нам лица Верки Бриджит Бордо и Тамары Полуэктовой. И ещё целого ряда иных-прочих лиц - представительниц прекрасного пола.
      По всему видно, что Верка – завсегдатай здесь, и человек свой. К ней подходят, здороваются, приветы передают. А Тамара человек пришлый, новый, порядков и устоев не знает, потому держит себя неуверенно и не по рангу прикида своего - стеснительно.
       - Дорогие друзья! – вышла на середину большого уютного зала Валя Хелемская, хозяйка салона, симпатичная кареглазая блондинка, в красном. – Сегодня у нас в гостях неординарный человек, автор удивительных песен, один из ведущих актёров театра на Таганке - Александр Кулешов. Сегодня он с нами. Александр! – Хелемская жестом пригласила Кулешова к себе, под дружные аплодисменты присутствующих.
 - Добрый вечер! Меня любезно пригласила на это торжество Валентина, с которой мы давние-давние друзья, и попросила меня спеть для вас что-нибудь новенькое. И я, конечно, спою, но вначале я бы хотел прочесть вам, если позволите, одну из своих песен, как стихи.
 - Просим! Просим… - раздалось с разных концов зала

Штормит весь вечер, и пока –
Заплаты пенные латают
Разорванные швы песка –
Я наблюдаю свысока
Как волны головы ломают.

И я сочувствую слегка
Погибшим – но издалека.


     Тамару Полуэктову, стоявшую чуть поодаль от всех, ошарашил и, буквально, поверг в шок заразительный, надрывный и безмерно-могучий голос чтеца. С первой фразы, с первого слова, с первой буквы.
     Она внезапно и помимо воли своей попала, в какое-то другое измерение и забыла напрочь, где она и с кем, и зачем здесь. Голос Кулешёва резонировал, казалось, в ней самой с каждой клеткой её души. Она не понимала совершенно, что с ней? Впервые в жизни своей пребывала она в состоянии оглушительного эйфорического транса, трепетного и волнительного одновременно и не понимала совершенно, как такое возможно!
 - Спасибо! Ну, а теперь из обещанного… – Тамара поймала на себе обезоруживающий взгляд Александра Кулешёва, доброжелательно-улыбчивый, пронзительно-открытый и проникновенный взгляд
 – Хочу предложить вашему вниманию песню… написанную недавно. Правда, она не очень весёлая и называется просто «Купола!» - но почему-то именно её хочется спеть для вас сегодня. И прежде чем раздались первые аккорды песни, Кулешёв неожиданно кивнул Тамаре и с этой минуты, казалось, что он пел для неё, только для неё!

Как засмотрится мне нынче, как задышится?!
Воздух крут перед грозой, крут да вязок.
Что споется мне сегодня, что услышится?
Птицы вещие поют - да все из сказок.

Гитара. Голос. Мимика лица. Слова песни. Каким то немыслимым и невероятным образом образовывали у всех на виду раскалённый сплав чистой как золото правды завораживающей и бесподобной.

Душу, сбитую утратами да тратами,
Душу, стертую перекатами, -
Если до крови лоскут истончал, -
Залатаю золотыми я заплатами -
Чтобы чаще Господь замечал!

     После выступления Кулешёв сам подошёл к Тамаре, предложил познакомиться и спросил:
 - Вам понравилось?
 - Не то слово! – заверещала Бриджит Бардо
 - Очень! – тихо сказала Тамара
И Кулешёв сразу предложил перейти на «ты».
 - Девчата, а давайте на ты, без лишних,… – он покрутил в воздухе пальцами правой руки, подыскивая нужное слово… - …церемоний. Не против? Ну, тогда за стол! И рядом со мной!, Соперников я не терплю! Могу отравит ъ или зарезат ъ!  – с грузинским акцентом и настроением подытожил знаменитый актёр
 - Кому сказать – никто не поверит! – крутилось в голове у Тамары, но весь вечер Кулешёв ухаживал именно за ней, оказывая знаки внимания и почти не замечая никого вокруг.
 - Тома, мне интересно узнать, кто ты, чем занимаешься, что тебя в жизни интересует. Не поделишься? – подливая в бокал вина, по-простецки, без вывертов напрямую спросил Кулешёв.
 - Да ничем таким выдающимся я не занимаюсь, мечтаю поступить в театральный, хожу на подготовительные курсы. Если провалюсь, в иняз  пойду, - к языкам говорят, способности есть. А из поэтов я Пастернака люблю, особенно «Свеча горела на столе, свеча горела». Знаете?
 - Знаешь! Да. Пастернак тоже один самых близких поэтов мне, а переводы его я даже выше оригиналов ценю, играть приходится и петь»
 - Пастернака?
 - И Патернака, и Вознесенского, и некоторых других. Брехта например.
 - А я думала, что Вы только своё поёте.
 - В основном да, но для тебя я готов исполнить и Пастернака - Кулешёв, одним движением руки, достал, стоящую в углу, гитару. И, абсолютно по своему, с присущей только ему, одному силой перевоплощения, исполнил известнейший текст Пастернака, многократно переложенный на песни. Исполнил так, что сам пастернаковский текст наполнился каким-то новым смыслом, красками и содержанием, которого там изначально и не было и это при том, что стихи Пастернака не потеряли своей первоосновы и оставались теми же.
      Это было похоже на откровение, необъяснимым образом, затрагивающее душевные струны окружающих и воздействующее на них через особый, энергетический, канал восприятия, открыть который под силу было только таланту, гению или мессии.
 
     В возникшей паузе, после исполнения Кулешёвым пастернаковского произведения, Верка Бриджит Бардо сказала:
 - А мне больше всего ваши весёлые песни нравятся.
 - Девчонки, ну мы же договорились на «ты»!
 - Саша, а может споёшь весёлую?
 - В другой раз, дорогие, к сожалению, мне уже пора. В другой раз… Том, давай я тебя отвезу домой, а то поздно уже, - и Кулешёв протянул ей руку как старой своей знакомой. Не пойти с ним она не могла.
Когда они оказались на улице, Кулешов спросил:
 - Тебе далеко!
 - В район Павелецкого вокзала, на улицу Зацепа
 - Да!? И мне, почти, туда же…, а пока Том, нам сюда – и Кулешов показал на шикарный автомобиль не известной ей марки и приоткрыл дверцу. Она села.
 - Тома, покатаемся немного по Москве. Я, честно говоря, долго не был в столице, соскучился. Не возражаешь?
   Она не возражала.
   Прогулка по Москве обернулась ирреальным воплощением мечты о счастье. Именно тогда и никогда уже больше не приходило к ней такое беззаботное и сладкое чувство полёта души. Никогда уже больше не испытывала она такую звенящую боль радости общения с человеком, которого обожала безумно и боготворила, никогда уже больше не смеялась она так чисто и просто. И никогда больше не было ей так тепло и уютно как тогда.
Тогда она и узнала впервые о счастье и поняла о любви.   
     Когда расставались у дома Полуэктовой, Кулешов, уже отъезжая, на прощанье крикнул: - Сегодня ночью я напишу песню, хорошую – тебе, Тома! Обещаю!
- Спасибо за вечер! - успела крикнуть в ответ Тамара
- До встречи! - пропел Кулешов в рифму и рванул с места.
Тамара открыла двери подъезда и вошла в дом

сцена 14.
Время действия июль 1980г.
Съёмки цветной плёнкой

ФРАНЦИЯ – ПАРИЖ

     Двери кафе за Николь и Святенко захлопнулись, и расцвеченный вечерними огнями Париж предстал перед ними во всём своём великолепии.
     Николай, как бы обращаясь к нему, продекламировал, распахнув руки:

Люблю тебя сейчас, не тайно - напоказ,-
Не после и не до, в лучах твоих сгораю;
Навзрыд или смеясь, но я люблю сейчас
А в прошлом не хочу, в будущем - не знаю.

И вдруг, стремительно и врасплох, обернувшись к Николь, обнял её крепко и поцеловал.
- Николь!
- Николай! – только и успела выдохнуть изумлённая Николь от смущения и неожиданности
- Ты нужна мне Николь!
- Так нельзя Николя…, так нельзя…
- Прости меня Николь! Но я жить без тебя не смогу…
- Николя, но ведь мы только что познакомились…
- Я знаю Николь. Мне не жить без тебя! Мы должны быть вместе! И ты тоже должна это почувствовать. Я люблю, люблю тебя Николь! Люблю!
- Николай, подожди! Послушай, Николай, я должна тебе прежде показать кое-что, но это «кое-что» у меня дома. Ты не против - поехать ко мне?
- Николь! Я за тобой – на край света!
- У меня за углом машина, едем?
 
     Голубой кабриолет, припаркованный на узкой улочке Парижа, больше походил на футуристическую машину будущего, и он увозил Николая Святенко и Николь навстречу этому будущему.
Думали ли об этом и сидящие в кабриолете, догадывались ли, знали ли - было уже не важно. Колесо судьбы, как колёса голубого авто сделало свой оборот, и будущее неотвратно наступило с той самой секунды как кабриолет остановился у небольшого аккуратного трёхэтажного белого особняка с мезонином, постройки прошлого века, и Николь пригласила своего спутника в дом.
 - Красивый дом! – восторженно произнёс Николай, входя в просторную гостиную с камином и резной винтовой лестницей, ведущей наверх.
 - Николай! Посмотри это! - она взяла его за руку и подвела к секретеру, на котором, в золочёной рамке, стояла фотография мужчины и женщины.
 - Посмотри!
Святенко вздрогнул и через мгновение ощутил сладковатую тошноту во рту, под ложечкой резануло так, что на глаза накатила солёная волна боли, заштормило.
     С фотографии на него смотрели Николь и он – Александр Кулешов – его кумир, превратный гений, пособник злого Рока судьбы Николая Святенко, отлучивший от него его первую любимую женщину, тень которого преследует его по пятам  - всю его жизнь.
 - Немыслимо! Кулешов! Кулешов! Кулешов! - Била в виски штормовая волна непосильного гнева, и Святенко, в который раз накрыло с головой, и побежали угасающие отрывки фраз: - Коллега! Святой! Давай Кулешова! Кулешова давай!

Сцена 15.
Время действия 197… год
Чёрно-белая съемка

РОССИЯ – МАГАДАН

Помещение клуба, Магаданской зоны усиленного режима, на сцене Николай Святенко с гитарой.
- Коллега! Святой! Давай Кулешова! – кричат сидящие в зале тюремного клуба заключённые
- «Бодайбо» давай…
- Предупреждаю - никаких Кулешовых! – встал, обращаясь к Коллеге начальник отряда.
- Свою, свою, давай – «Татуировку».
- Давай «Татуировку»!!!
- «Татуировку», можно?
- «Татуировку?» Можно! - благословил начальник

«Не делили мы тебя и не ласкали,
А что любили – так это позади, -
Я ношу в душе твой светлый образ, Валя,
А Лёша выколол твой образ на груди.

И в тот день, когда прощались на вокзале,
Я тебя любить до гроба обещал,-
Я сказал: « Я не забуду в нашей жизни Вали!»
«А я – тем более!» - мне Лёша отвечал.

Зеки знали наизусть эту простую песню Коллеги, но, тем не менее, ждали её исполнения от автора, особенно третий и последний куплет, когда Коллега по тексту ударял себя в грудь, а в конце распахивал рубаху и показывал знаменитую на весь лагерь наколку – девушки в профиль с именем правда другим, но для понимающих зеков – это было не важно, важным была суть песни…

И теперь реши, кому из нас с ним хуже,
И кому трудней – попробуй, разбери:
У него – твой профиль выколот снаружи,
А у меня – душа исколота снутри

И  когда мне так тошно, хоть на плаху,-
Пусть слова мои тебя не оскорбят, -
Я прошу, чтоб Лёша расстегнул рубаху,
И гляжу, гляжу часам на тебя

Но недавно мой товарищ, друг хороший,
Он беду мою искусством поборол:
Он скопировал тебя с груди у Лёши
И на грудь мою твой профиль наколол.

Знаю я, своих друзей чернить неловко
Но ты мне ближе и роднее оттого,
Что моя – верней, твоя татуировка
Много лучше и красившее, чем его!

Шквал аплодисментов заглушал на время поселившуюся тоску в сердце Коллеги, но она возвращалась к нему вновь и новь, и, наблюдая за ним, Клим Серёгин как-то сказал ему:
- Коля, а что зазноба-то у тебя никак скурвилась?
- С чего ты взял?
- Да по всему… Писем не пишет, свиданок не ищет, передач не шлёт, да и ты, я гляжу, кроме стихов-то тоже никому не пишешь
Вот и выходит, что скурвилась красавица твоя, чей профиль на груди своей носишь.
- Тут, Клим, другая история
- Ну, так поделись, с товарищем, глядишь и помогу чем. Опыт-то у меня - дай Бог каждому! Вот, к примеру, бывают такие верные подруги, что и не верится даже. Он и по шесть-семь сроков оттянет и каждый раз возвращается, отмотав срок, а она — на месте, и хлопочет вокруг, и работает на него, потому, что после шестого-то срока он инвалид совсем: легкие отбиты — кровью харкает, и рука одна не гнется. А был он раньше золотой щипач, и в лагерях был в законе, а теперь вот он — никакой, только прошлое у него, да и то — какое у него оно, прошлое! Удали да дури — хоть отбавляй, а свободы — мало. Только успел украсть да прибарахлиться, только пиджаку рукава отрежешь, чтоб не видать, что с чужого плеча, — уже и снова в тюрьме. А она снова ждет, а потом встречает и хлопочет и работает на него, — он ведь и захочет теперь, а работать не сможет — рука у него или нога, и внутри все... А украсть — она больше ему не даст украсть, потому дети у них уже подросли и начинают кое-что кумекать. И про отца тоже. Вот и пусть сидит с детишками, пока она крутится с газировкой — летом, да с пивом — зимой. Дело надежное — недоливы, пена, разбавка и другие всякие премудрости, — и жить можно. А он пусть с ребятишками. И больной он — пусть хлопочет пенсию по инвалидности, как пострадавший на работе в исправительно-трудовых лагерях.
— Ты куда это? — она его спрашивает.
— На бега.
— Это что еще за новости?
— А не твоего, Клава, мелкого ума дело.
— Ага! Мое, значит, дело обстирывать тебя да облизывать, да ублюдков твоих тоже. Вон рты поразевали — жрать просят. Мое, значит, дело — на больных ногах с семи утра твоих же товарищей пьяниц пивом поить? Мое, значит? А это не мое... Куда, пес, идешь?
— Сказал же, на бега.
— А кой черт тебе там?
— Там Толик Рваный и Шурик Внакидку ждут. Шурик месяц как освободился. Повидать, да и дело есть.
— Ты, никак, опять намылился? Поклянись, сейчас вот поклянись здоровьем ребятишек, что ни на какое дело не пойдешь! Сейчас поклянись.
— Да что ты, Клава, как с цепи сорвалась? Сказал же — вернусь скоро! Разберемся!
И не возвращался опять скоро. А наоборот, года через четыре — и то хорошо, что по здоровью сактировали. И опять она хлопочет, бьется, ругается, а все-таки с ним она.
Вот такие бывают у ребят подруги - закончил историю Клим, он же Профессор, и искоса посмотрел на Коллегу.
- Она не такая!
- Ну, так я об том же.
- Нет, она просто другая…
Клим только покачал головой, чтобы не обидеть друга и прекратил бесполезный этот разговор.

Сцена 16.
Время действия 1970г.
Цветная съёмка

РОССИЯ – МОСКВА – ВГИК

Кулешов покачал головой, глядя на Тамару-абитуриентку, сидящую рядом с ним, в припарковавшемся, у самого ВГИКА, Рено.
- Чего дрожишь-то, дурёха! Мы же с тобой отрепетировали всё, и значится всё будет тип-топ! Экзамен – игра! От вас не страхов  ждут - подвигов. Так что, переживать пустое дело, настраивайся и вперёд.
- Сама знаю, ничего поделать не могу. -  Полуэктова умоляюще взглянула на Кулешова.
- А ты представь, что не экзамены это вовсе, а спектакль. Ты Тамара - ведущая актриса театра. Ты и только ты, можешь спасти спектакль от провала и все знают, что ты сейчас выйдешь и спасёшь всех, потому что ты – это ты.  Ты готова и ты сама ждёшь не дождёшься этого, своего коронного номера. И ты его выдаешь…, как боль великую, любовь или счастье, без остатка – на-гора! И, поверь, шквал аплодисментов тебе обоспечен. – Кулешов улыбнулся, поцеловал Тамару – Ну, ни пуха!
- К чёрту!

- Чем порадуете, кроме красоты – спросил невзрачного вида член экзаменационной комиссии, похожий не столько на экзаменатора, сколько на бухгалтера обычного ЖЕКа.
-  Я хотела бы прочесть любимые стихи. Вольный перевод, из французского поэтического наследия марципанов, Владимира Семёнова. Стихотворение называется «Маски».
-  Интересно-интересно! Просим…

Смеюсь навзрыд - как у кривых зеркал, -
Меня, должно быть, ловко разыграли:
Крючки носов и до ушей оскал -
Как на венецианском карнавале!

Вокруг меня смыкается кольцо -
Меня хватают, вовлекают в пляску, -
Так-так, моё нормальное лицо
Все, вероятно, приняли за маску.

Голос Тамары Полуэктовой звучал уверенно, свободно и драматургически выразительно настолько, что комиссия на какое-то время забылась, что она не в театре и что можно было бы ограничиться и не полным исполнением произведения и так всё ясно. Но Тамару слушали, не перебивая.

Петарды, конфетти... Но все не так, -
И маски на меня глядят с укором, -
Они кричат, что я опять - не в такт,
Что наступаю на ногу партнерам.

Что делать мне - бежать, да поскорей?
А может, вместе с ними веселиться?..
Надеюсь я - под масками зверей
Бывают человеческие лица.

Тамара почувствовала какой-то необъяснимый кураж от поразительного, всеобъемлющего, сжигающего её внимания. Она физически ощутила живую суть и силу произносимых ею строк – их влияния на окружающих и на неё саму.

Все в масках, в париках - все как один, -
Кто - сказочен, а кто - литературен...
Сосед мой слева - грустный арлекин,
Другой - палач, а каждый третий - дурень.

Один - себя старался обелить,
Другой - лицо скрывает от огласки,
А кто - уже не в силах отличить
Свое лицо от непременной маски.

Я в хоровод вступаю, хохоча, -
Но все-таки мне неспокойно с ними:
А вдруг кому-то маска палача
Понравится - и он ее не снимет?

Голос Тамары Полуэктовой стал важен, весом и, казалось, жил по каким-то своим законам, его хотелось слушать. Он нёс и доносил такие оттенки метафор, без которых живописать нельзя. Он буквально прописывал, как великий художник, не виды, а жизнь. 

Вдруг арлекин навеки загрустит,
Любуясь сам своим лицом печальным;
Что, если дурень свой дурацкий вид
Так и забудет на лице нормальном?!

Как доброго лица не прозевать,
Как честных угадать наверняка мне? -
Они решили маски надевать,
Чтоб не разбить свое лицо о камни.

Я в тайну масок все-таки проник, -
Уверен я, что мой анализ точен:
И маски равнодушия у них -
Защита от плевков и от пощечин.

- Превосходно! - сказал, похожий на бухгалтера, член комиссии – Думаю, у вас есть все шансы поступить – во всяком случае, мы этого вам искренне желаем.
Тамара парила! Счастье, к которому стремилась она - свершилось! У неё было всё – Александр Кулешов, ВГИК и целая жизнь впереди!
- А ты, боялась! – ласково пожурил Полуэктову Кулешов, когда она святящаяся от счастья, подбежала к нему после оглашения результатов о зачислении.
- Если бы не твои стихи, ничего бы этого не было – только и сказала Тамара, прильнув к нему всем своим существом – Люблю тебя! Спасибо тебе, что ты есть!
- Отметим?! Жду тебя в «Национале» в семь. Не опаздывай! Ну беги! Я уже опаздываю, не хочу первым уезжать, беги – беги первой!
- Бегу! – и Тамара застучала каблучками по асфальту и не оборачиваясь помахала Кулешову рукой.


сцена 17.
Время действия июль 1980г.
Цветная съёмка

ФРАНЦИЯ - ПАРИЖ

     Звук каблуков вывел из отрешённого потерянного состояния гостя Николь. Очнувшись, он увидел перед собой озабоченное и озадаченное лицо лучезарной хозяйки дома.
 - Что с тобой, Николя? Николя! Это чудо! Ты прочёл? Николя? Ты прочёл?!
 - Что Николь?
 - Как!? На фото! Николя! Вот здесь! Здесь! Это же чудо Николя! Чудо! Читай Николя! Читай! - Николь закружилась по комнате – Это про нас Николя! Это про нас! Про нас!

  Фотография, которая минуту назад чуть не разбила в дрызг неожиданное счастье Святенко, теперь возвращала его самым чудесным и самым немыслимым образом к жизни и свету.
  Автограф на фотографии гласил:
 - «Божественная Николь! Благодарю случай за мимолётное мгновение встречи и завидую человеку, который окажется рядом с Вами. Не знаю, кто он, но, думаю, он будет русским. Пусть удивительная история про девушку из Шербурга сбудется,  как и это моё пророчество! Будьте счастливы и любимы! Александр Кулешов.
Ниже стояла приписка.
«Пусть это фото напоминает Вам, о вечере русских поэтов в Париже, и о кратком миге случайной нашей встречи.
Герои сказок – живут на земле, Николь и Ваша сказка ещё впереди, и она сбудется!»
Это было больше чем чудо – это было непостижимо!
 - Непостижимо! – произнёс вслух поражённый произошедшим Святенко.
 - Николя я знала! Я, ждала! – прошептала Николь
 - Это чудо Николь!
И она поцеловала его сама красиво и нежно.
И чудо, напророченное чудо, свершилось и в судьбе Николая Святенко.
    
Сцена 18
Время действия 197…г.
Цветная съёмка
 
РОССИЯ – МОСКВА – ТАГАНКА

     Тамара Полуэтова на телефоне разговаривает с Веркой Бриджит Бордо отдельные фразы доносятся до Максима Григорьевича сидящего у телевизора в зале, по которому передают очередную речь Леонида Ильича Брежнева.
 - Кулешов приглашает в театр на «Павшие и живые»… Отец проведёт… Дело твоё Верка, как хочешь! Банкет?! Будет! Ладно!
 - Отец, ты на работу сегодня идёшь? Ветеранов в театре чествовать будут в честь 9-ого мая. Ты же у нас орденоносец, надо сходить. Банкет будет, и мне пособишь заодно. Верка просила пару человек провести. Поможешь? А?
 - Ладно!

     У служебного входа театра на Таганке толпа на крыльцо выходит Александр Кулешов и вытаскивает из людского водоворота Тамару Полуэктову, которая скрывается с ним за заветной для страждущих дверью и попадает, пройдя по странным  коридорам за кулисы сцены, где разворачивается спектакль в котором Александр Кулешов – её  герой и любовник, играет главную роль. Такую же, как в её судьбе сейчас.

«На братских могилах не ставят крестов
Но разве от этого легче!»

 - Я, скоро! – забежал за кулисы Кулешов, поцеловал в щёчку  Тамару и она, успела сказать ему:
 - Мокрый весь!
 - Всё на поклоны пошли. Не устала?
 - Иди, иди!

     На банкете она познакомила со своим возлюбленным отца, который-таки уважил её и надел орден и медаль, в честь праздника Победы, и как никогда она была тронута, когда в честь отца её  Александр Кулешов произнёс простой, тёплый и очень душевный тост:
 - Дорогие коллеги! Я поднимаю тост этот за скромного и заслуженного ветерана, работника нашего театра, который до сих пор охраняет покой наш и помогает нам жить. Мы все входим и выходим из театра. По крайней мере, раза два, в день видим Максима Григорьевича и привыкли к нему, как к мебели, а он живой человек. С заслугами. И фронт у него за спиной, и инвалид он, и орден Красного знамени у него. А этот орден запросто так не дают, его за личную храбрость только. Это самый, пожалуй, боевой и ценный орден. Выпьем, - сказал Кулешов – за его обладателя, скромного и незаметного человека. И дай ему бог здоровья! За Вас Максим Григорьевич!
 
Все выпили, а Тамара заметила, как запросилась слёза на глаза её постаревшего отца, и как он, сдерживаясь от проявления накатившей слабости этой, выпил залпом стоявшую рядом с ним полную стопку водки и, смахивая с глаз огрубевшими пальцами рук выступившие на поверхность чувства, сказал:
 - Фу, ты чёрт, крепкая!
Кулешов - уже с гитарой – между тем продолжил:
 - А сейчас, я спою для Максима Григорьевича, песню, «О моём старшине»:

Я помню райвоенкомат:
«В десант не годен - так-то брат, -
Таким как ты, – там невпротык…»
И дальше – смех:
Мол, из тебя какой солдат?
Тебя – хоть сразу в медсанбат!...
А из меня – такой солдат, как изо всех!

Закончив выступление, Кулешов подошёл к Максиму Григорьевичу:
 - Пойдём отец, сядем-закусим, выпьем-поговорим. Рассказал бы Григорич, про боевые заслуги, да за орден свой, с Вас же дорогие вы наши фронтовики, клещами ничего же не вытащишь, такого вы замесу крепкого, что водка наша. Ух! – Кулешёв опрокинул стопку, занюхав её тыльной стороной кулака и обратился уже к Тамаре – Том, подлей нам ещё!...   
 - Да, что орден, Александр Петрович, Саша, конечно, ты мне.
Ордена не у одного меня. Что про него говорить…
 - Да не скромничай, Максим Григорьевич!
 - А чего мне скромничать. Я, дорогой Саша, такими делами ворочал, такие я, Сашок, ответственные посты занимал и поручения выполнял, что увидь ты меня тогда, лет тридцать назад - ахнул бы, а лет сорок так и совсем бы обалдел, - занесло, куда-то в сторону, бывшего старшину внутренних войск МВД. И уже сам он верил тому, что плёл пьяный его язык, и уже всякий контроль и нить утеряв, начал он заговариваться, и сам же на себя и напраслину возвел.
 - Я, Саш, Тухачевского держал!
 - Как держал? - опешил Саша и отложил гитару.
 - Так и держал, Саш, как держут - за руки, чтоб не падал.
 - Где это?
 - А где надо, Саш!

    Кулешёв обернулся и, встретившись взглядом с Тамарой, встал из-за стола и отошёл… Молча. Она поняла - это конец. Об этом говорило всё. Потухшие враз глаза Кулешова, рухнувший вмиг интерес ко всему, обернувшийся вдруг апатией к ней, к отцу, к окружающим. Лицо Кулешова как блик фонаря, погасло, и вместо него появилось другое, похожее, но совершенно чужое лицо. Такого Кулешова, Тамара не знала, не видела ещё, как не видела она его и другого потом, напившегося до умопомрачения - вдрызг и ушедшим подранком в пике, изломавшим себя за других, чтоб, коль выживет, - жить! А тогда она, просто, прочла – это всё!
И закончилась жизнь.

     Серый вечер сквозил из дворов. Отец звал. А Тамара боялась войти в свой подъезд, за которой уже будет новая жизнь и потом не вернуть ничего.
И Тамара в подъезд не вошла.
Звук её каблуков, застучал и замолк за углом.

Сцена 19.
Время действия 1973г.
Чёрно-белая съёмка

РОССИЯ – МАГАДАН - ЗОНА

Святенко на волю провожала вся зона, уважали его здесь - за характер, за песни, за истории про друзей-голубятников, за придуманные им байки про Сенёзу Гунявого.
Вот и сейчас перед выходом - напоследок уже, просили его зеки потравить про Сенёзу и Коллега с удовольствием и грустью сладкой травил очередную небылицу друзьям-сидельцам своим по неволе про то как Сенёза хотел стать артистом.
 Знаменитые рассказы его от лица Сережи из Марьиной Рощи, не выговаривающего половину букв русского алфавита звучали так:
«Я нансе не мог быть антистом, потому что у меня диктия плохая. А сещас я вот узе четыне года обсаюся с антистами, и смотните, какая у меня стала замечательная диктия. Я дазе уцатствовал в конкунсе на главного диктона тентнаньного теневидения, но меня пока туда не бенут, потому что у них там усе евнеи» - зеки умирали с хохоту – «Нисево смиснова в этом нету, вот» - с одним из зеков после этой фразы произошла прямо-таки истерика и он визжал как зарезанный вытирая слёзы. Святенко же невозмутимо продолжал – «А посему я нюбню антистов? Потому сто все они тозе Сенёзи. Напнимен: Сенёзка – Вонодька Тиосин, Сенёзка – Манк Беннес, Сенёзка – Васёсик Высотский",  а днугих антистов, иностнанных напнимен  я не пеневаниваю как-то ну, там в пнофкоме дани эти бинеты. Они зе сезьдесят нубней стоят! Ну, я это Нюнке говоню... Я зе пенедовик, вобсе... Это зе сестой няд пантена! И как мы донзны выгнядеть! Ну, Нюнка посне смены спать вобсе не стана, сназу в паникмахенскую... Ну, сени мы в сестой няд – там, это... стемнено. Высен этот с паноськой, с насей нанодной антисткой – при панаде, весь в сенном... Тут эта, музыка – хоть пнась... Нюнка сназу захнапена – ну, понимаесь, она зе не слана!»
-  Ой, погоди, Колега, не могу! Тормози! Лопну! – причитал кто-то давась от хохота
-  Ничё- ничё!  Трави-трави дальше давай! Хоть душу отвести!

И вся эта смешная и грустная история заканчивалась так:
– Ну, сто я вам, небята, сказу... День-Монака – это антист такой... Мона быть, он и певес... Мона быть, и итаньянский... Мона быть – я нисево не говоню. Но ведь нисево не понятно! Мона быть, он и хоносый певес, мона быть!.. Но ведь ни одноно-зе снова по-нусски! А ихний динизён, котоный пниеззан, тот тозе не по-нусски динизинует: наси – по вентикани, а он – по диагонани и вбок! Я сситаю, пнезде сем итаньянских динизёнов посынать в Совецкий Союз, их снасяна нада обусить нусскому языку. Пнавинна я говоню? Я всегда пнавинна говоню!"
А утром следующего дня Коллега вышел и не один, а с Толиком Пассажиром, с которым он и отправился в Москву.
Клим Серёгин, на прощание напутствие дал:
- Не возвращайся Коля! Место твоё не здесь. В тюрьме таланту – не место. Ты человек могучий да божий. Останешься таким и воздастся – рано или поздно. Не возвращайся!
Ну, бывай напарник! – они обнялись.

Наконец-то за Коллегой закрылись тюремные ворота с обратной стороны и долгожданная свобода обрушилась на него всем грузом своим так, что захлестнула вначале до предыханья души и до слёз – до немогу!
 
План 20.
Время действия 1973г.
Чёрно-белая съёмка

РОССИЯ – МОСКВА

Тамара, после майских событий и размолвки с Кулешовым, дома почти не ночевала, а если и бывала, запиралась у себя в комнате и не открывала никому. Чаще всего она пропадала у Верки Бриджит Бордо, а с некоторых пор у Тамары завелись подруги из актрис и одна из них — Лариса, у которой на неопределённый период поселилась Полуэктова.
Лариса — была разговорницей из Мосэстрады и ездила часто с разными бригадами концертными в разные концы страны, чаще на Север, на восток, в глушь, где не надо особо заботиться о качестве программ, куда редко заедут знаменитости и хорошие актеры с новым и интересным репертуаром, где уровня не требуют, да и не дают — и так сойдет. По три-четыре концерта в день, в месяц за сто перевалит — по ставке, плюс суточные, деньги хоть и небольшие, а жить можно.
У Ларисы сидел временный ее сожитель, возивший ее в последние поездки. Володя - парень веселый, добрый и деловой. Пришла к ним Тамара потому, что надеялась поехать с ними в следующую поездку, но оказалось, что в Магадан нужен теперь пропуск, без него нельзя, и они втроем, не сильно даже погоревав об этом, выпили и закусили.
И вот тут-то Лариса, — она уже все последние московские сплетни выговорила, всем кости перемыла, про все успела позубоскалить, про все, кроме одного, — вдруг и говорит:
— А у меня вчера Кулешов был Саша с новой какой-то девочкой — из театра, что ли. Хорошенькая такая, молоденькая. Он влюблен, как я уже давно не видела, воркуют они и за ручки держатся, — хихикала она, не замечая вроде Тамариной реакции.
- Что это с ней, с Тамарой — побледнела и со стула — на пол!
Володька ей — воды, по щекам хлестать, — лежит как мертвая.
— Ты что же, тварь, не видела разве, что плохо ей? Только и знаешь — языком чесать. Она же с Сашкой этим живет, или не знала? А может, ты нарочно? — говорил Володька, прикладывая Тамаре на лоб мокрую тряпку. — Нельзя, милая, быть такой мразью завистливой!
— Ты, Володя, с ума сошел. При чем тут зависть? — испуганно бормотала Лариса. Хотя зависть-то была «при чем». Полгода назад сама Лариса была влюблена в Кулешова, он тогда пел весь вечер новые свои песни, и все кругом с ума сошли и визжали от восторга, а он — Сашка — улыбался только и благосклонно принимал комплименты, не особенно всерьез, белый от напряжения, с каплями пота на лбу, и в вымокшей рубахе. Послушает — и новую песню споет, еще похлеще предыдущей, выкрикнет, как в последний раз. Даже слова иногда не слушала Лариса, а только голос, от которого — мурашки по коже и хорошо становилось на душе, хотя надрыв и отчаяние были в песнях, и слова — грубые и корявые.

Ребята, напишите мне письмо:
Как там дела в свободном вашем мире?
Лариса и так и эдак обращала на себя его внимание, извертелась вся, и пригласила домой, но он не пошел: "В другой раз", — сказал, но другого раза не будет ведь для Ларисы. И не было.
Видела она его еще несколько раз с Тамарой. Она и подружилась с Тамарой, чтобы его видеть и, чем черт не шутит, может быть, когда-нибудь и заполучить. Надоест же ему эта, в конце концов.
Но Саша не собирался вроде линять от своей любовницы, а, напротив, чаще стал с нею появляться во всех московских домах и на люди. Он развелся с женой, Кулешов, и жил один — квартиру снимал. Так что спрятала до поры поглубже черные и жадные свои мыслишки Лариса, но своего часа ждала. И дождалась. При первой же возможности не преминула до обморока довести свою подругу, хотя, конечно, не ожидала она этого обморока, — думала, что Тамара полегкомысленнее. И не на шутку испугалась:
— А она не умрет, Володя? Смотри — почти и не дышит.
— Да не мельтеши ты! Принеси лучше лед и валерьянку, — Тамара начала уже приходить в себя. Обморок длился минут сорок, а то и больше.
— Что это со мной было? — спросила она.
— Обморок, — ответил Володя.
— А почему лицо болит?
— Это я тебя в чувство приводил — боялся, не очнешься.
Тамара улыбнулась невесело:
— Я живучая! Ну и что, Лариса, дальше? — попыталась она восстановить прерванный разговор.
— Нет уж, хватит на сегодня! Концерт окончен! Доброй ночи, дорогие москвичи! — замахал руками Володя. — Ложимся спать.
Легли. Тамара, конечно, не уснула ни на секунду, то вынашивая планы мести, то снова плача, себя жалея и понимая, что никому она мстить не будет, да и не изменит ничего, разве что отравится только. Это она уже пробовала после того, как из училища выгнали: было больно и страшно, особенно когда откачали и когда вернулось сознание, — больно, страшно и стыдно.
Утром она как могла привела себя в порядок, взяла у Ларисы, которая долго извинялась, очки черные и поехала домой. Володя до такси проводил, он хороший парень, этот Володя, сказал, что даст телеграмму из Магадана и, может, еще удастся ее вытащить. На прощание погладил ее по волосам и попросил:
— Ты только не делай глупостей. Все будет о-кей!

Тяжело поднялась она на третий этаж. "Хоть бы отца не было дома," — подумала она, отпирая.

сцена 21.
время действия 197…г.
чёрно-белая съёмка

РОССИЯ – МОСКВА

      Коллега появился  нежданно-негаданно, когда Максим Григорьевич Полуэктов отходил от произошедшей накануне, очередной пьянки, мучаясь жестоким похмельем и не столько от выпитого, сколько от морального состояния своего, с тех самых пор, когда  из-за ордена и разговора дурацкого случился этот жуткий разлад в доме. Сколько ж это времени-то прошло? Месяцев семь, восемь – не меньше! А в семье сладу нет больше, как теперь нет и здоровья никчёмного.
Максим Григорьевич  не находил себе места и стонал, потому что подступали под дых вчерашние и давешние воспоминания, от которых стыдно и муторно, и досадно, и зло берет на себя самого, а больше на тех, на свидетелей и соучастников пьяных его вчерашних действий и болтовни. И излишки желудочного сока уже подступали к горлу и просили спиртного: дай, дескать, тогда осядем обратно, вот и спазмы начали стискивать голову и тоже того же требовать - подай сей же момент, а то задавим, и показывали даже, намекали, как они его, Максима Григорьевича, задавят, эти спазмы.

 - Как же всё тяжело! Кто бы знал! Как же быть? Как же быть! - вслух, сам себе, выговаривал Полуэктов. Я с ума сойду! Как же быть!? – Но, как же быть он не знал.
Максим Григорьевич метался по комнатам то в поисках выпивки, то в поисках денег, то в поисках оправдания своего идиотского поведения повторяя опять же вслух:
 – А! Плевать! – но плевать не получалось.

      Как долго продолжалось бы гонка эта по замкнутому кругу - не известно, как вдруг зазвенела на лестничной клетке гитара, раздались веселые голоса, и кто-то нахально, длинным звонком позвонил в дверь и заорал:
 - Есть кто-нибудь? Отворяйте сейчас же! А то двери ломать будем! - Голос показался Максиму Григорьевичу очень знакомым, и он пошлепал открывать. Глаза у него, хоть и налитые похмельной мутью расширились, потому что на пороге стоял Колька Святенко по кличке Коллега, собственной персоной. Навеселе с утра, с гитарой и с каким-то еще хмырем, Коллега лыбился, поблёскивая золотой фиксой своей.
 - А, Максим Григорьевич! - заорал Колька, как будто даже обрадовавшись. – Не помер еще? А мы к тебе с обыском! Вот и ордер, тут дружок его извлек из-за спины бутылку коньяку. "Двин" – успел прочитать Максим Григорьевич - Хорошо живут, гады!
А Колька продолжал:
 - Я, вот, и понятых привел – одного, правда. Знакомьтесь – звать Толик. Фамилию до времени называть не буду. А прозвище - Штилевой. Толик Штилевой! Прошу любить! Шмон мы проведем бесшумно да аккуратно, потому что ничего нам не надобно, кроме Тамарки! Максим Григорьевич, который хотел, было дверь у них перед носом захлопнуть, при виде коньяка, однако, передумал и при виде же его сейчас же побежал блевать. Глаза его налились кровью, он как-то задрал голову и, не закрывши дверь, побежал снова в совмещенный санузел.
Дружески и понятливо переглянулись гости и вошли сами. Пока Максим Григорьевич орал, а потом умывался, раскупорили бутылку "Двина", взяли стопочки в шкафу и, когда вернулся хозяин - обессилевший и злой, - Колька уже протягивал ему полный стаканчик.
- Со свиданьицем, Максим Григорьевич, поправляйтесь на здоровье, драгоценный наш.
Максим Григорьевич отказываться не стал, выпил, запил водичкой, подождал, прошла ли. И друзья подождали, молча и сочувственно глядя и желая, очень желая тоже, чтобы прошла. Она и прошла. Он, вернее, - коньяк. Максим Григорьевич выдохнул воздух и спросил:
- Ты чего с утра глаза налил и безобразишь на лестнице, уголовная твоя харя? - ругнул он Кольку, ругнул, однако, беззлобно, а так, чего на язык пришло.
- Так там написано, - пошутил Колька, - «лестничная клетка - часть вашей квартиры». Значит, там можно петь, даже спать при желании. Давай по второй!

Ах, черная икорочка
Да едкая махорочка!..
А помнишь - кепка, челочка
Да кабаки до трех?..
А черенькая Норочка
С подъезда пять - айсорочка,
Глядишь - всего пятерочка,
А - вдоль и поперек...

Выпили и по второй. Совсем отпустило Максима Григорьевича, и
он проявил даже некоторый интерес к окружающему.
- Ты когда освободился?
- Да с месяца два уже!
- А где шманался, дурья твоя голова?
- Вербоваться хотел, да передумал. Домой потянуло, да и дела появились - Колька с Толиком переглянулись и перемигнулись.
- Ну, дела твои я, положим, знаю. Не дела они, а делишки – дела твои, да еще темные. В Москве-то тебе можно?
- Можно, можно - успокоил Колька, - я по первому ещё сроку, да и учитывая примерное мое поведение в местах заключения
- Ну, это ты, положим, врешь! Знаю я твое примерное поведение! - Максим Григорьевич выпил и третью.
- Зря Вы Максим Григорьевич на Коллегу бочку катите. Он человек правильный – вмешался Толик Штилевой, до этого не проронивший ни слова.
- Ага правильный. Ни разу не написал даже, ни разу не попросил никого ничего передать. Весточку-то, как у вас говорят, притаранить, можно было? Как-никак, с дочкой-то моей, у него роман был.
- Ну и ему тоже не шибко сладко пришлось. Один он из лагеря-то, кто ни передач, ни писем не получал, да и свиданок не имел тоже. Я сам ему не раз говорил: «Чего мучаешься, писем ни ждёшь, не получаешь! Помрёшь так! Давай письмо переправим, всё легче»…
- Ну, а он?
- Ничего, говорит, вернусь – разберёмся!
- Тьфу-ты, чёрт ненормальный! В чём разбираться-то? – махнул рукой Максим Григорьевич
- В чувствах, надо понимать, Максим Григорьевич, в чув-ст-вах
- Тюрьма – не то место… – Полуэктов не договорил. Послышался стук каблуков на лестничной клетке, скрежет замка от поворота ключика в двери и вошла она - Тамара, Тамара Максимовна Полуэктова - прекрасная и повзрослевшая, худая и стройная, в черных очках и голубом, летнем уже, пуловере и джинсах. Просто так вошла, а не влетела как ангел, и пахло от нее какими-то духами, выпивкой и валерьянкой, и синяки были на лице ее, хотя тон был с утра уже положен, и густо положен. Но ничего этого Колька не заметил, потому что нежность, которую копил он понемногу, малыми порциями, превратилась сейчас в огромный ком внутри, и разрывал этот ком внутренности и грудь, вылезал и наружу, и в голову, и Колька не встал даже, а хрипло только сказал:
— Здравствуй, — и повесил в воздух гитару, которая и упала на пол, не повиснув, и треснула, и зазвенела обиженно струнами Дескать, зачем ты так со мной, я все ж таки инструмент нежный.
— Здравствуй…-те, — ответила и Тамара… неожиданно тихо.
Молчание застыло как крик, только струны звенели на упавшей гитаре его мучительно долго. Отец - уже сильно навеселе — с любопытством глядел, что будет, но третий человек, который был в комнате, предложил:
— Пойдем-ка, Максим Григорьевич, за второй — эта уже иссякла. И Максим Григорьевич поднялся и вышел вслед за Толиком, у которого не было фамилии, а была странная профессия — «пассажир».
— Та-мар-ка, То-мочка, — проговорил он нараспев. — Золотая моя, Томка! — добавил он еще, трудно и едва переведя дыхание, как бы беря разбег. — Вот и ты, а я уж думал, сидеть мне до вечера с Максимом Григорьевичем и спиваться, — пошутил он, а потом опять горло ему перехватило. — Переменилась ты, девочка, должно быть, а для меня — нет, такая же, как в тот день, когда сказал тебе "не жди". Как будто и не было этих лет.
— А я бы, Коля, и не ждала, — некстати вставила Тамара.
— Ты погоди, ты — потом, дай я выговорюсь. Я за это время столько с тобой переговорил, что сейчас хоть сотую часть успеть — и то на год будет. Я стихи тебе писал да песни и видел тебя во сне, да и наяву. Когда захочу, вначале, на лесоповале еще, погляжу на дерево — и захочу, чтобы ты за ним стояла и на меня глядела. И ты стоишь и глядишь, а я тебе говорю ласковые слова. И сколько раз хотел написать, а потом думаю — зачем напоминать? Пусть живет сама, без меня, и гнал я тебя из своей головы, железом выжигал, аж выл, а не выгнал и не выжег. Всегда чувствовал, что ты где-то по земле ходишь, и обнимал тебя Несчетно раз. Иди-ка сейчас поближе, Томка!
— Не надо, Коля, — она ошалела немного от сбивчивых, сильных его слов, немного даже каких-то книжных, — для тебя как бы не было этих трех лет, а для меня были — и какие еще. А сейчас — и совсем не до тебя, Коля. Ты бы ушел! А?
Но такой уж характер был у Николая Святенко, что, если ему поперек, если не по его выходило, он сразу наглел и обретал уверенность.
— Какие мы, Томочка, стали взрослые да печальные, — сказал он привычным уже для себя тоном. — Речей нежных не слушаем, из дому гоним. Да неужто, думаешь, уйду? Бог с тобой, Тома, я три года эту минуту ждал, а сейчас — встать да уйти? А ну-к, подойди, подойди, вот так... да обними, да заплачь, как будто ждала, да и скажи даже: "Колька! Я по тебе иссохла! Я без тебя не жила! Я об тебе думала дни и ночи, а ты даже знать о себе не дал, мерзавец ты последний!" — уже шутливо закончил он и потянул уже к ней руки.
— Коля! Я по тебе не сохла, и жила без тебя много, и не вспоминала тебя почти.
— "Почти"! Это хорошо, — сказал Колька. — Это очень хорошо — "почти". Значит, все-таки иногда! А? Мне и этого хватит. — Он так обрадовался этому "почти", будто она сказала "люблю".
И захотелось Кольке Святенко по прозвищу Коллега сейчас же рассказать ей все, да еще такими словами, чтобы она рот раскрыла от удивления. А он бы это смог. Колька — он всего Шекспира перечитал в лагерной библиотеке, да и не только Шекспира. За всю жизнь свою Колька не прочитал больше, чем там. Какой-то зуд у него был, потребность — как есть и пить или даже дышать. Да, мог бы он сейчас ее удивить красноречием, но стояла она так близко и так странно глядела на него, что он намерение свое литературное оставил, а наоборот даже —притянул ее к себе, задрожал телом своим, и душой, конечно, и выдохнул одно:
—Люблю тебя! Без памяти!
Но она вырвалась и трезво так попросила:
- Успокойся, Коля! Сядь! Говори лучше что-нибудь веселое или пой.
Передохнул немного Николай и поднял гитару. Сердце бешено стучало, а песня уже была на языке, не его песня, чужая, но вроде как будто и его:

Мой первый срок я выдержать не смог, —
Мне год добавят, может быть — четыре...
Ребята, напишите мне письмо:
Как там дела в свободном вашем мире?

Гитара подвирала, потому что треснула она, падая. Колька подкрутил колки и продолжал, не заметив даже, как удивленно смотрит на него Тамара.

Что вы там пьете? Мы почти не пьем.
Здесь — снег да снег при солнечной погоде...
Ребята, напишите обо всем,
А то здесь ничего не происходит!
— пел Николай тихим, севшим голосом, почти речитативом, выпевая нехитрую мелодию.

Мне очень-очень не хватает вас —
Хочу увидеть милые мне рожи.
Как там Тамарка, с кем она сейчас?
Одна? — тогда пускай напишет тоже.

Колька нарочно вставил "Тамарка" вместо положенного "Надюха".

Страшней, быть может, — только Страшный суд!
Письмо мне будет уцелевшей нитью, —
Его, быть может, мне не отдадут,
Но все равно, ребята, напишите!..

— закончил Колька просительно и отчаянно, с закрытыми глазами, и повибрировал грифом, чтобы продлить звук, отчего вышло совсем уж тоскливо.

— Ты откуда эту песню знаешь? — спросила она, когда он открыл глаза и взглянул на нее.
- Это ребята привезли. Какой-то парень есть, Александр Кулешов называется. В лагере бесконвойные большие деньги платили за пленки. Они все заигранные по 100 раз, мы вечерами слова разбирали и переписывали. Все без ума ходят от песен, а начальство во время шмонов, обысков то есть, листочки отбирало. Он вроде где-то сидит, Кулешов этот, или даже убили его. Хотя не знаю. Много про него болтают. Мне человек десять разные истории рассказывали. Но, наверное, все врут. А тебе понравилось?
- Понравилось - тихо сказала Тамара, - спой Коленька еще
попросила она.
- Потом! - он снова приблизился к ней, отложив гитару, и попросил: - ты, может, все же поцелуешь меня, Том?!
Она не ответила. Тогда Колька сделал то, что и должен был в
подобном случае сделать - отворил он балконную дверь, перекинулся одним махом через перила и погрозил:              - Том, я ведь к тебе ехал-то. Не поцелуешь меня в губы страстно и долго, разомкну пальцы к чертям, с землёй поцелуюсь, может хоть она меня ждёт, пожалеет милая, примет.    Попросил он так, чтобы что-нибудь сказать и разрядить, что ли, обстановку, вовсе не рассчитывая, что просьбу его удовлетворят. Но, неожиданно для него и для себя, Тамара подошла к нему, висящему на перилах, и поцеловала так, как он требовал, долго и горячо, может быть и не страстно, но горячо.
Мгновенно как-то промелькнуло в ее голове:                - Вот я ему так и отомщу - Сашке. Вот так.
А он уже поднимал руки, снова тело свое перекинул на балкон, и начал целовать ее сам, как голодный пес набрасывается на еду, как человек, которому долго держали зажатыми нос и рот, а потом дали воздуху, хватает его жадно, как...
- Запри дверь - сказала Тамара. – Псих! Придут ведь сейчас.
Он поднял ее на руки, боясь оставить даже на миг, с ношей своей драгоценной подошел к двери и запер. Так же тихо понес ее к дивану.
- Не сюда - сказала она, - в мою комнату.
Она слышала, как колотится и рвется из-под ребер его сердце,
как воздух выходит из груди его и дует ей в лицо. И она обняла его и притянула к себе, а он бормотал, как безумный:           «Томка! Томка!» И закрывал губы ее телом, дышал ее запахом, ею всей и проваливался куда-то в густую горячую черноту, на дне которой было блаженство и исполнение всех желаний, плавал в обнимку в терпком и пахучем вареве, называемом наслаждение. И не помнил он ничего, что случилось, потому что сознание бросило его в эти минуты. Очнулся только услышав:
- А теперь, Коля, правда - уходи и никогда больше не возвра-
щайся. Слышишь? Я прошу тебя, если любишь. Сейчас мне надо одной побыть. Не думай, что из-за тебя. Просто одной.
- Не уйду я никуда, Тамара! И вернусь обязательно! И ни с кем тебя делить не буду. Ты же знаешь, что Колька Коллега держит мертвой хваткой. Не вырвешься!
- Вырвусь, Коля! Я сейчас сильная, потому что мне очень плохо!
- Кто-нибудь обидел? - Убью!
- Ну вот, убью! Другого нечего и ждать от тебя. И если б знал ты кого убивать собираешься?
- Кого же?
- Я, Коля, вот уже три года с Кулешовым Сашей, которого песню ты мне спел и который «сидит» или «убит» - все сразу. Ни то, ни другое, Коля. Живет он здесь, в театре работает, а сейчас у меня с ним плохо.

На все, что угодно, нашел бы ответ Коллега, на все, кроме этого. Потому что еще там, в лагере, казалось ему, что знает он этого парня, что встреть он его - узнал бы в толпе, что появись он только, и стали бы они самыми близкими друзьями, если душа его такая как песни - не может и быть иначе. Сколько раз мечтал Колька, чтобы привезли его в лагерь, да и не он один - все кругом мечтали и хотели бы с ним поговорить хотя бы. Всего ожидал Колька, только не этого. И не зная, что и как ответить и как вести себя не зная, встал Колька и вышел, не дожидаясь дружка своего и Максима Григорьевича.
Камеро крупно берёт потерянное лицо Николая Святенко, удаляющуюся фигуру его и глаза полные слёз и отчаяния  Тамары Полуэктовой – У меня с ним плохо!

Сцена 22.
Время действия июль 1980г
Цветная съемка

ФРАНЦИЯ – ПАРИЖ

Камера берёт крупно прекрасные глаза Николь, наполненные слезами счастья и трепетной радости.
- Будь моею Николь!
- Я согласна! Согласна!
- Мы должны обвенчаться Николь!
- Да! Да! Да! Николя! Мы должны обвенчаться!
- Но мне утром в Марсель!
- Я с тобой Николя! Я с тобой!
- Мне нельзя без тебя, мне нельзя!
Раннее утро Парижа. В ажурных сплетениях Эйфелевой башни воркующие голуби, которые срываются с места и устремляются в высь. Крылатыми посланниками небес проносятся птицы на тихой Сеной, Триумфальной аркой, Елисейскими полями и Лувром, и опускаются на брусчатку перед входом в Собор Парижской Богоматери, куда подъезжают на голубом кабриолете влюблённые Николай и Николь. Они направляются к ним – к поджидающим их голубям, чтобы минуту спустя живая голубиная карусель обручила счастливых, двоих, перед дальней поездкой в Марсель.
Порт Марселя. На стапелях - роскошная, белоснежная яхта, носовая часть борта которой прикрыта алым полотнищем, скрывающим название яхты. На пирс выходят Николь и Николай которые видят красавицу-яхту и она, разворачиваясь, плывёт к ним. Николь видит яркую, лиловую надпись на борту – «Николь».
В глазах Николь растворяется небо, солнце, море и чайки парящие, над их головами, как ангелы. Волны головокружительного, запредельного счастья, бьются в борта снизошедшей богини-яхты на которую поднимаются Николай и Николь.
И это огромное уходящее за горизонт бесконечное счастье уносит на крыльях своих Николая и Николь, чтобы растворить их в этом без остатка и навсегда. Уходящая за горизонт яхта постепенно превращается в белую чайку, дымку, точку, которая исчезает в лучах, отражающегося в море, солнца.

сцена 23.
Время действия апрель 1972г.
Черно-белая съёмка

РОССИЯ – МОСКВА

      Тёмно-серые, как штормовое море, кулисы сцены театра на Таганке скрывают в своей пучине Александра Кулешова, который в последнем приветственном жесте с гитарой, тонет в её глубине под бурные аплодисменты, присутствующих в зале, зрителей, среди которых Тамара Полуэктова…
   Людской поток выносит Тамару к выходу, но она в последний момент меняет спокойный характер течения этого потока, резко развернув своё энергичное тело назад, устремившись, как молния к месту притяжения своего – к нему, Александру Кулешову! Она находит уставшего его в гримёрке за рюмкой армянского коньяка.
- А… Ты… Будешь? – Кулешов жестом головы показал на бутылку коньяка.
- Может, объяснимся. Это по-честному, как-никак. Я должна знать, в чём моя вина.
- Твоей вины нет.
- Тогда в чём дело.
- Дело во мне.
- В чём?
- Хорошо, объясню,- Кулешов снова налил и выпил - если поймёшь. Щёлкнуло что-то, сломалось, понимаешь. С-ло-ма-ло-сь. И никто не причём. Ни отец твой, ни ты. Просто щёлкает где-то и всё, как в выключателе и ток не идёт. Но выключатель включить можно, а это нельзя. И я понимаю, что вот так без объяснений трудно, но и объяснить-то тоже невозможно. Может это из-за слов каких срабатывает, поступков, мыслей – не знаю, но когда щёлкнет…  делать вид, что ничего не произошло - это подло! В  тебе ничего уже нет, а ты, - вроде, как ничего не случилось. Прости, но я, не могу так! И в первую очередь потому, что уважаю тебя и себя, и я не хочу марать то  светлое, что было у нас. Это дорого мне. Дорого! И я очень прошу тебя, Том, ну, давай сохраним это счастье, ну давай не будем пачкать его притворством, жалостью, квазиморалью, оставим – то настоящее, как память, навсегда! Это жизни кусок, может быть самый лучший кусок и лучше не будет уже. И он наш, Тома, он до смерти теперь наш.- Кулешов, закурил и добавил:
– Если можешь, прости.
- Да, я всё поняла, ты меня разлюбил.
- Не то говоришь, не то…
- Хорошо, как мне жить? Я ведь Саша, люблю! Люблю! Люблю тебя!
- Но ты как-то жила…
- Как-то жить не хочу, Саша, смысла нет. Я жить не хочу: не могу… без тебя…
- Сожалею Том, но я-то тоже погиб. Я уже не могу жить с тобой так как жил. Я - другой человек, я другой – не как все, может это болезнь, и я псих. Только эта напасть, давит, душит меня словно зверь… и вот-вот догрызёт – Кулешов закурил - Я поломан душой. Она мест ищет себе, а не я. Я устал от вранья, от людей, от себя.
Кулешов подошёл к Тамаре и, глядя в глаза ей, сказал:
- Я, давно в прошлом, Тамара. Жена, дети, друзья и песни! Твоя песня ещё впереди Тома, ты должна выйти замуж, родить ребёнка, ты должна прожить ещё целую жизнь, я об этом тебе написал здесь, - и Кулешов подал Полуэктовой запечатанный белый конверт.
- Что же делать скажи?
- Надо ждать, надо помнить и никого не винить. Надо жить. Надо жить.
- Саша, я не смогу
- Ты должна.
- Я тебя попрошу… об одном – Тамара подняла на него, свои, полные безысходной печали, огромные карие глаза.
- Да
- Поцелуй меня напоследок
- Тома…
Она сама обхватила голову Кулешова и поцеловала быстро и сильно.
- Всё! Прощай! – и Полуэктова выбежала из гримёрки не оборачиваясь. Крупные, безудержные слёзы её скатывались с лица, как солёный ручей, в пыль улиц, в грязь - в никуда.   
Кулешов, как Тамара ушла, вскинулся резко, налил полный стакан коньяку и выпил залпом.

сцена 24.
Время действия июль 1980
Цветная съёмка

ФРАНЦИЯ МАРСЕЛЬ

Майский вечер. В фешенебельном, шикарном ресторане Марселя Николай и Николь отмечают помолвку.
Французский коньяк, шампанское, изысканные блюда, богатая сервировка стола, экстравагантные и модные интерьеры ресторана блекнут при появлении блистательной, невероятно-красивой, исключительной  пары в лице пленительно-улыбчивой Николь в феерически воздушном вечернем наряде изумрудных тонов и Николая Святенко  в превосходном элегантном костюме синего, как само море, цвета. По всему видно, что обручённые предназначены друг для друга, до того хороши они вместе, чем вызывают всеобщий восторг. Определённо пара эта – помечена свыше!
Присутствующие на помолвке поздравляют виновников торжества со знаменательным и памятным днём в их жизни, дарят огромные букеты цветов и милые подарки, а оркестр играет мелодичное попурри из репертуара ансамбля Поля Мориа, французских шансонье, оркестра Джеймса Ласта.
Ведущий вечера, известный французский актёр Жерар Депардье, просит прекрасную Николь выйти на сцену.
- Уважаемые гости, все мы наслышаны о Николь Рос, как о гениальной оперной диве и было бы совершенно немыслимо, если бы мы вдруг не попросили бы её спеть для нас. Попросим!
- Просим! Просим! Просим! – раздался общий многоголосый хор присутствующих, и Николай, не спускающий глаз с возлюбленной, вместе со всеми захлопал и кивнул Николь.
Николь Рос запела ярким, волшебным сопрано, какого Святенко не ожидал услышать от удивительной и загадочной своей невесты. И второй раз в жизни своей попал он под могущественное и необъяснимое влияние голоса, теперь уже женского, который проникал казалось в каждый уголок его существа, покоряя полностью и без остатка душу его и сердце, наполняя их какой-то неизъяснимой, невероятной радостью, от чего он испытывал трепет и благоговение – наслаждение которое хотелось продлить бесконечно.
Когда бурные аплодисменты стихли, к Николаю с Николь подошёл высокий молодой человек с небольшим красочным свёртком и поклонившись сказал:
 - Я имею честь в этот удивительный день передать Вам от своего большого друга из России вот это, и, вручая Вам это, хочу поздравить Вас от него и от себя лично от всей души с торжеством Вашим и счастьем.
Когда влюблённые развернули свёрток - увидели большой, красивый виниловый диск, на обложке которого от руки крупно надписано, «Герои сказок живут на земле. Живите долго и счастливо! Ваш Александр Кулешов»
Николай и Николь загадочно посмотрели друг на друга и, не договариваясь ни о чём, взявшись за руки пошли ставить подаренную им пластинку. Через мгновение зазвучала гениальная и проникновенная песня Александра Кулешова «Баллада о любви»
Я поля влюблённым постелю
Пусть поют во сне и наяву
Я живу и значит я люблю
Я люблю и значит я живу

Под музыку песни этой растворились в танце Николай и Николь.

Я люблю и значит я живу! 

сцена 25.
время действия 1972г.
чёрно-белая съёмка

РОССИЯ - МОСКВА

День рождения Верки Бриджит Бордо. Пёстрая публика. Девицы, молодые люди, иностранцы среди которых и Тамара Полуэктова.
Тамару явно тяготит обстановка и люди вокруг неё и она ждёт удобного случая, уйти.
- Разрешите пригласить Вас на танец? – обратился к Тамаре достаточно солидный дядька с немецким акцентом и добродушным лицом. Тамаре пришлось пойти с ним, чтобы не вносить в размеренный ход праздника неприятности

Так дымно, что в зеркале нет отраженья
И даже напротив не видно лица,
И пары успели устать от круженья, -
Но все-таки я допою до конца!

Все нужные ноты давно
сыграли,
Сгорело, погасло вино
в бокале,
Минутный порыв говорить -
пропал, -
И лучше мне молча допить
бокал...

- Вы очень красивы. Я давно хотел познакомиться с такой девушкой как вы. Я понимаю, что уже не молод, но ничего поделать с собой не могу.
Тамара молчала. Она не знала, что на это ответить.
- Я хотел бы пригласить Вас в театр.
- Нет, извините, – перебила она его
- Но почему?
- Я не люблю театр
- Тогда может быть в ресторан?
- В ресторан?
- Да.
- А сейчас вы готовы меня пригласить
- Сейчас?! О! Да, конечно.
- Тогда мы уходим не прощаясь.
Когда, Тамара уже закрывала за собою дверь заметила, как Верка показала на неё пальцем какой-то мымре, но Тамаре было уже наплевать.
В ресторане было ещё поганей, чем у Верки, и Тамара спросила у спутника своего:
- А что, там такая же жизнь, или хоть как-то отличается в лучшую сторону.
- Тамара, у нас там совершенно другая жизнь. Там всё, всё по- другому, и если ты хочешь, я могу тебя взять с собой.
- Как это?
- Жениться на тебе
- Жениться?
- Да.
Тамара впервые осознанно и внимательно посмотрела на своего собеседника, который был не в меру серьёзен и абсолютно трезв. Сам не пил, а Тамаре подливал и подливал доброе  французское вино «Бужуле».
- А разве меня можно взять замуж заграницу?
- Я всё устрою. Я очень состоятельный человек. Это всё возможно, лишь бы ты согласна была, лишь бы ты…
- Я согласна.
- Согласна! – Питер облегчённо и радостно воскликнул. -Поехали ко мне. Это недалеко Тамара, там обо всём переговорим.
Тамара размышляла недолго. Ничего не держало её здесь больше, ни Кулешов, ни Святенко, ни семья, ни подруги.
- Хорошо. Поехали!
Такси увозило Полуэктову в новую жизнь, изнанка которой накроет её с головой, в которой не будет больше места ни для 
Кулешова, ни для Святенко

Сцена 26.
Время действия 1973г
Чёрно-белая съёмка

РОССИЯ – МОСКВА

- ПриЕ-хали! Ну, ни скотство, скажи Сопеля – Лёвка Москва вошёл в квартиру Коллеги, большей частью напоминающую свинарник.
Всюду - там и тут  валялись опорожнённые бутылки, разных калибров, но в основном из под портвейна и водки. Горы окурков на покосившемся столе, пожелтевшее сало, зачерствелые куски хлеба, рассыпанная соль, надкусанная головка лука и банка квашеных огурцов. В углу комнаты - разбитое зеркало некогда богатого трюмо.
- Ну, бывалый, ты даёшь!
- Чего надо? – не поворачивая головы, отвечает, не вставая с кровати, с большого «бодуна» Коллега.
- Может, встанешь! Мы за тобой, любезный!
- Не понял?!
- Коллега, ты только не психуй. Мы с Сопелей решили на корабль зафрахтоваться на сейнер или траулер. Завтра документы в Ленинград повезём, давай с нами! А? – Москва потряс за плечо Коллегу.
- У тебя как-никак мореходка за плечами и служба на флоте, – вставил Сопеля
- Да кто меня с моей ксивой возьмёт, олухи! Меня даже в дворники не берут не то что….
- Возьмут. У меня там дядька - помощник капитана, а жена дядькина  в кадрах заведут. Это шанс Коллега, другого не будет. 
- Коллега, чем спиваться, лучше попытаться – как всегда в рифму бросил Москва. Коллега поднялся и нервно заходил по комнате
- Выпить есть?
- Может, хватит?
- Голова трещит, хоть вой.
- Вообще-то есть полбутылки
- Давай!
Опрокинув с друзьями по стопке, Святенко спросил
- Когда ехать?
- Завтра в ночь – обрадовались пришедшие
- Тогда так. На вокзал я прибуду сам. Билет на меня возьмёте, вот деньги.
- Сопеля, к тебе просьба. Передай Тамарке конверт, и скажи ей что мол уехал Коллега навсегда, пусть зла не держит.
- Без «б»! – что это такое «без б», не знал и сам Сопеля, взявший у Коллеги конверт, но означало это – будет сделано.
Когда друзья вышли, Святенко позвонил одной из своих сестёр и сказал:
- Оля, привет! – это я. Уезжаю я Оля, в Питер., в Ленинград… надолго, насовсем. Ты не серчай на брата, увидимся ещё! Ключи забери от хаты, у соседей. Сама переезжай с мужем в Москву, живите тут, чего Вам в Клязьме-то мыкаться, а здесь как-никак столица. Квартира опять же. Я устроюсь, напишу. Не переживай! Ну, договорились! До свиданья сестрёнка!

Сцена 27
Время действия 1973г.
Чёрно-белая съёмка

РОССИЯ-МОСКВА

      Номер гостиницы «Интурист», куда привёл Тамару новый её знакомый Питер Онигман, представлял собой комфортный номер люкс, из двух хорошо обставленных больших комнат - спальни и гостиной, с достаточно просторной прихожей и ванной комнатой.
Внимание Полуэктовой упало на лежащий поверх телевизора бумажник, из которого предательски выглядывали кончики фотографий.
Любопытство взяло верх. Оглянувшись с тревогой на дверь ванной комнаты, за которой скрылся Питер Онигман, Тамара, дрожа от волнения, вынула из бумажника одну из фотографий и вспыхнула. С фотографии на неё смотрела счастливая и улыбающаяся семья Питера.  Жена Гретхен и сам Питер Онигман с детьми, на двух других фото были родственники Питера и дом в Германии. Через секунду Тамара успокоилась, а успокоившись — разозлилась: ещё жениться обещал, паразит! Она раскрыла багажник, вынула из него все имеющиеся там немецкие марки и засунула их за лифчик своего платья.
Питер из ванной вышел бодрый, бритый и сразу — к бумажнику. Пропажу обнаружил и смотрит вопросительно.
Его недоумённый взгляд не смутил Тамару и она отрицательно и дерзко бросила ему в лицо:
— Не видала я твоих вонючих марок! Нужны больно! я что, б... какая-нибудь! — выкрикнула Полуэктова натурально с негодованием, презрением и гневом. Покрасневшее лицо её в мановение ока стало злым, глаза ледяными.
Питер Онигман пожалел враз о немом вопросе своём и замахал руками, давая понять, что ничего такого не думал. Показал жестами, что, дескать, он сам был подшофе. Здесь он щелкнул себя по шее — в России-то он давно, жесты пьяные изучил уже, — щелкнул, но от волнения промахнулся и попал в кадык, отчего нелепо закашлялся, и оба рассмеялись.  Хотя в душе почти заплакал Питер Онигман над разбитыми своими надеждами, потому что он готов был жениться на ней, даже если у нее незаконченное высшее образование, даже если она комсомолка, секретарь генерала КГБ, космонавт, вдова или мать-героиня. Знать бы Тамаре, что Гретхен-то — бывшая, что дети-то — ее и что развод уже оформлен, и перед нею вполне холостой и вдовый гражданин ФРГ, который действительно хотел жениться на Полуэктовой —  но он не мог, если она без спросу взяла, даже нет — просто раскрыла его бумажник. Но плакал Питер про себя, вслух, же он только смеялся до слез, и повел подругу свою вниз кормить последним завтраком.
Внизу, в холле, развернулись неожиданные события. Неожиданные - для обоих. Трое молодых людей с невинными лицами, безбоязненно, подошли к иностранцу и его спутнице, скучая как бы, попросили у него прощения на нечистом арийском языке, а ее попросили пройти в маленькую такую, незаметную дверцу под лестницей. Там ее уже  ждали другие за столом и за стопкой чистой бумаги. И те и другие — и пришедшие и сидевшие — особой приветливости не высказали.
— Ваша фамилия? Имя-отчество?
— Полуэктова Тамара Максимовна.
— Возраст?
— А в чем дело, простите?
За столом удивленно подняли брови:
— Отвечай, когда тебя спрашивают! — Сказано это было тоном грубым и пугающим, и Тамара сразу успокоилась, заложила ногу на ногу, закурила дареные "Мальборо" и спросила как можно вульгарнее и презрительнее:
— А почему это вы на ты? Мы с вами на брудершафт не пили.
— Да я с тобой рядом... — спрашивающий цинично выругался. — Отвечай лучше! Хуже будет! — пугал он.
Но пугать Тамару – пустое. Она с детства не выносила хамского к себе отношения.  Ее не такие пугали. И она завелась:
— А что это ты ругаешься, начальник, выражаешься грязно и запугиваешь? С чего бы это? Чего надо вам? Что в номере у иностранца была? Ну, была! Вы лучше за персоналом гостиничным следите, а то они две зарплаты получают: одну у вас — рублями, другую у клиентов — валютой. Или, может, они с вами делятся? Вот ты, я вижу, "Винстон" куришь. Откуда у вас "Винстон" — он только в барах, да "Березках"? А галстук откуда? Или вам такие выдают?
— Помолчите, Полуэктова! — оторопели все вокруг и ошалели от наглости. — Хуже, хуже будет!
Но Полуэктова Тамара не помолчала. Закусила она удила. А тут еще Питер рвется в дверь — выручать, все-таки любовь-то еще не прошла.
— Хуже?! А где мне будет хуже, чем у вас? Задерживать не имеете права! Я этого Питера люблю, и он женится на мне, — и, с этими лживыми словами на устах, бросилась Тамара к дверце незаметно, распахнула ее и впустила с другой стороны несостоявшегося своего жениха, Питера Онигмана, бизнесфюрера и вдовца. Втянула его за грудки в комнатку и в доказательство любви и согласия между ними повисла у Питера на шее и поцеловала взасос. И спросили в упор у Питера работники гостиницы на нечистом его языке:
— А правду ли говорит девица, господин, как вас там? Верно ли, что вы на ней женитесь? Отвечать сейчас же! Иначе мы ее за наглость и прыть в такой конверт упрячем, что и никто не отыщет. Она у нас по таким местам прокатится, она у нас такого хлебнет варева! — и всякие еще страсти.
Испугался Питер за Тамару, да и за себя испугался он, потому что отец его был в плену, в Сибири, и хотя вывез оттуда больше теплых воспоминаний, но были и холодные — например, зима и помня папины "бр-р-р" при рассказах о сибирской зиме, ответил Питер твердо:
— Яволь! — Это значило: правда, дескать, — и взял Тамару под руку.
- На выходе из отеля Тамара вынула из лифчика украденные ею марки и подала их Питеру.
- Слов не надо! Прости! И прощай! – и Тамара поцеловала, на прощание, растерявшегося и обескураженного всем этим Питера.

Возвратившись в номер, Питер Онигман обнаружил лежащую на полу фотографию и всё понял. 

Сцена 28
Время действия июль 1980г
Цветная съёмка

ФРАНЦИЯ - МАРСЕЛЬ

Николь в доме Святенко. Она рассматривает фотографии в большом и изящном фотоальбоме. На фото изображения старой Москвы, Ленинграда, незнакомого города Находки, здесь на фотографиях молодой Святенко с друзьями. Вот он в красивой морской форме. Вот он на крыше старого дома среди голубей. Вот он с девушками. Вот фотография красивой и юной девушки в школьной форме. Смеющийся взгляд и заразительная улыбка школьницы настолько непосредственны и чисты, что вызывают ответную улыбку.
- Кто это? – неожиданно обращается Николь к своему любимому.
Николай вздрагивает, но отвечает прямо.
- В эту девушку я когда-то влюблён был и думал, что люблю её, пока не встретил тебя, Николь.
- А как её имя?
- Тамара
- Тамара – красивое имя, – Николь встала, подошла к Николаю,
посмотрела ему в глаза с грустной нежностью и теплом и тихо сказала:
- Ты прости меня Николя, я кажется, ревную тебя к прошлому, но эта девушка так хороша и красива .
- Я люблю тебя Николь. Люблю! Безумно! Я жить не могу без тебя! – Святенко обнял Николь и стал целовать пальцы её рук, волосы, шею, губы.
- И я, я тоже не могу без тебя Николя! – прошептала Николь, и Николай, подняв на руки невесомое тело её, сказал:
- Я с тобой навсегда! Скажи мне «да», Николь!
- Да!
 
Сцена 29
Время действия 1973г
Черно-белая съёмка

РОССИЯ – МОСКВА

Двое на перекрёстке.
- Нет, он уехал навсегда, просил передать только, чтоб зла не держала на него. Ну, всё! Я пошёл, бывай - сказал Сопеля и  зашагал в сторону от Тамары Полуэктовой, которую он перехватил, по просьбе Святенко  на полдороги домой из гостиницы Интурист.
Дома Тамара вскрыла конверт там кроме записки «Не поминай лихом!» были стихи:

Истома ящерицей ползает в костях,
И сердце с трезвой головой не на ножах,
И не захватывает дух на скоростях,
Не холодеет кровь на виражах.

И не прихватывает горло от любви,
И нервы больше не в натяжку, - хочешь - рви, -
Повисли нервы, как веревки от белья,
И не волнует, кто кого, - он или я.

На коне, - толкни - я с коня.
Только "не",только "ни" у меня.

Тамара плачет навзрыд. Её плач сливается с сиреной скорой помощи, которая увозит Максима Григорьевича Полуэктова в больницу.

Сцена 30.
Время действия 1973г
Чёрно-белая съёмка

РОССИЯ - МОСКВА

Больница. В операционной в тяжёлом состоянии М.Г.Полуэктов
- Наркоз!
- Давление!
- Пульс!
Камера крупно берёт больное, усталое, осунувшееся лицо Тамариного отца, глаза, которые медленно и неумолимо закрываются под действием наркоза. И вот уже плывут из подсознания его какие-то рожи с хоботами и крысиными глазами зовут его из-за окна громко и внятно, сначала медленно расставляя слова, потом, по мере погружения воспаленного его мозга, все быстрее и громче:
- Григорьевич! Пора, пора, давно уже пора тебе к нам,
- Куда это?
- Туда где ждут давно. Окно-то распахни по-шире, да и шагай
- Полу. Эктов.
- Полу как? А-ха-ха?
- Полу кто? Хи-хи-хи!
- Полу-Э! Кто! В-в-ы-ы-ы-
- Ктов. Тов. Эх! Тов-тов! - выговаривали рожи какие-то мерзости, считая, должно быть, что они Максиму Григорьевичу должны понравиться.
И все громче, быстрее, доходя почти до визга, звучали наперебой зовущие голоса:
— Иди сюда, Максим, иди, милый, что ты там не видел на диване своем клопином? Гляди-ко, какая красавица ждет тебя (и предъявляли сейчас же красавицу, то в виде русалки — зеленую и с гнусной улыбкой, то убиенную какую-то, когда-то даже вроде виденную уже женщину — голую и в крови). Встань, не лежи, выйди-ка, Максим, на балкон, мы вот они, здесь, за стеклом, перекинь ноги через перила да прыгай, прыгай, прыгай!!!
И русалка или девица — хихикала или плакала и тоже манила ручкой, а потом все это деформировалось, превращалось совсем уже в мерзость и исчезало, если разомкнуть веки. И, еще держась за сон нераскрытыми глазами и цепляясь за него, застонал он — пенсионер и пожарник, бывший служащий внутренней охраны различных заведений разветвленной нашей пенитенциарной системы, язвенник, желчный и недобрый молчун, Максим Григорьевич Полуэктов.
Застонал потому, как совсем уже некстати вспомнилось вдруг просыпавшемуся инвалиду, как несколько лет назад, в Бутырке, измывались над ним заключенные. Вот входит он в камеру, предварительно, конечно, заглянув в глазок и опытным глазом заметив сразу, что играли в карты, однако, пока он отпирал да входил, карты исчезали, а к нему бросался баламут и шкодник — бутырский Шурик по кличке Внакидку, — и начинал его, Максима Григорьевича, обнимать и похлопывать со всякими ужимками и прибаутками ласковыми. Максим Григорьевич и знал, конечно, что неспроста это, что есть в этом какой-то тайный смысл и издевка, отталкивал, конечно Шурика Внакидку и медленно подходил к койке, где только что играли, искал скрупулезно, вначале даже с радостным таким томлением, что вот сейчас под матрасом, обтруханным и худым, найдет колоду, сделанную из газет. Из восьми-десяти листов спрессована каждая карточка и прокатана банкой на табурете, а уголочки вымочены в горячем парафине, а трефы, бубны, черви да пики нанесены трафаретом. Но никогда, как терпеливо и скрупулезно ни искал Максим Григорьевич, никогда он колоду не находил и топал обратно ни с чем. А Шурик Внакидку снова его обнимал и похлопывал, прощаясь:
— Золотой, ты человек, койку вот перестелил заново, поаккуратней. Не нашел ничего, гражданин начальник? Жалко! А чего искал-то?.. Карты? Ай-ай, да неужто карты у кого есть?..
- Ну, ты - губошлёп, не выё-живайся – вздрючу, наложишь кучу!
- А я и не выёживаюсь! Это вы напрасно! Ну ладно, начальник, обшмонал и канай отсюда, а то я, гляди-ка, в одной майке, бушлатик помыли, или проиграл — не помню уже. Отыгрывать надо! Так что не мешай, мил человек, будь друг.
Потешалась камера и гоготала, а у Шурика глаза были серьезные, вроде он и не смеется вовсе, а очень даже Максиму Григорьевичу сочувствует, а любит его в глубине лживой своей натуры.
Первое время Максим Григорьевич так и думал и зла на Шурика не держал. Шурик Голиков по кличке Внакидку был человек лет уже пятидесяти, но без возраста, давнишний уже лагерный житель, знавший все тонкости и премудрости тюремной сложной жизни. Надзирателей давно уже не ненавидел, а принимал их как факт — они есть, они свою работу справляют, а он свое горе мыкает.
Здесь Шурик был уже третий или четвертый раз, проходил он по делам все больше мелким и незначительным — карман да фармазон — и считался человеком неопасным, заключенным сносным, хотя и баламутом. Только потом узнал Максим Григорьевич, что карты он не находил потому, что колоду Шурик на нем прятал. Пообнимает, похлопает, приветствуя — и прячет, а прощаясь — достает.
И вот из небытия сна теперь старый знакомец Шурик Внакидку
- Да дорогой товарищ Полуэктов, отчубучил ты чучу – будь-тють! Самого Тухачевского на чёкер – язык поганый свой подчепил. У тебя с мозгами-то как? А? Может и их прооперировать заодно? Эх, Максим Григорьевич, Максим Григорьевич! Зачекеровать бы тебя самого за одно место, да теперь, поздно уж… Чего молчишь-то как покойник. Ты давай дорогой, не молчи. Не молчи!
- Не молчите! Говорите что-нибудь! – послышалось Максиму Григорьевичу, и он почувствовал на своих щеках лёгкие шлепки женских рук. Открытые и невидящие глаза его, наконец-то вновь, обрели способность видеть реальный мир и, первое, что он увидел - сидящую перед ним Тамару, потом врача.
- Дочь!
- Ну, слава Богу, проснулся! – Тамара улыбнулась отцу
- Виноват я перед тобой!
- Тебе нельзя говорить и волноваться!
- Виноват я перед тобой! Прости меня! – и у Полуэктова по лицу потекли слёзы.
- Прошло уже всё, отец! Всё хорошо! – не зная, что ответить сказала Тамара, ни разу не видевшая плачущим своего отца.
- Всё. На сегодня хватит! – видя какой оборот принимает встреча двух родственников обрезала диалог лечащий врач и крикнула дежурной:
- Медсестра! Капельницу больному! Пройдёмте со мной.
- Вашему отцу удалили две трети желудка. Ему необходим покой, щадящий режим питания. Курить и пить – категорически запрещено, в противном случае гарантировать что либо нельзя. Лекарства нужны и не дешёвые имейте это, пожалуйста, в виду.
А сейчас едите домой, отдохните, разрешаю прийти утром.

Сцена 31.
Время действия июль 1980г.
Цветная съёмка

ФРАНЦИЯ – МАРСЕЛЬ

Утро. Счастливые Николай и Николь за завтраком пьют кофе. На  общем фоне абсолютной идиллии выделяются, несущиеся в диссонанс, с телевизионного экрана, мировые новости. Однако влюблённые, не обращают никакого внимания на происходящее вокруг – они заняты собой: любуются друг другом, смеются и радуются новому своему благостному состоянию, которое, кажется уже, не может нарушить ничто. Внезапно они оба поворачиваются в сторону телевизионного экрана и, с окаменевшими лицами, жадно вслушиваются в мгновение назад ещё безразличный эфир.
Новость, ударившая набатом, была из России. УМЕР АЛЕКСАНДР КУЛЕШОВ. Новость шокировала. Новость била наотмашь. Новость душила и жгла, давила сердце. Новость загоняла в тупик из которого не было никакого выхода, как и ответа на вопрос – что делать?
Человек, которого боготворил Святенко, человек из-за которого бежал, человек который самым невероятным образом повлиял на его встречу с Николь, умер в России.
- Николь, я должен быть сейчас там – в России
- Я понимаю!
- Мне нужно Николь
- Хорошо…
- Я приеду и мы обвенчаемся
- Хорошо Николя
- Любимая – поцеловал Святенко Николь и уже находу накидывая куртку крикнул
- Я в посольство, я скоро Николь!

Сцена 32.
Время действия 1980г.
Чёрно-белая съёмка

РОССИЯ – МОСКВА

- Тамара! – почти вбежала в квартиру Полуэктовых Верка Бриджит Бордо - Кулешов умер…
- Как?... Как - у м е р? Ты что?! 
- Умер…
- Ты, что несёшь! Ты что! Почему - умер?! Кто сказал? Кто тебе сказал!? Кто это сказал!?
- Тамара… вся Москва гудит. Уже напечатали где-то.  Умер вчера. Говорят, сердце отказало. А, вообще-то, никто ничего не знает. Но то, что умер, – это точно. К Таганке не пробиться. Ну, я к тебе. Вдруг думаю ты не вкурсе…
- Господи, как же так! Что же это! Господи! Нет! Я должна быть там… с ним… Верка помоги, помоги прорваться туда, мне надо, я должна быть, где он. Верка, если он умер, мне  не жить!
- Да ты что, сдурела!? Идиотка! Прекрати истерику! Сейчас надо наоборот – Верка топнула ногой - Достойно надо себя вести. Чтобы не помешать ему там. Эх ты!
- Я не смогу без него жить!
- У него сердце не выдержало, а у тебя мозги значит. И за что он любил-то тебя дурру!? Песни ещё ей посвящал! – с негодованием высказала подруге Верка.
Тамара нервно заходила по комнате, она вспомнила про конверт но забыла куда же его сунула.
- Где же он? Где же он? Да что же это такое!
- Может тебе «скорую» вызвать, подруга.
- Он мне конверт дал, давно ещё, а я его, психованная, куда-то дела. Верка, помоги найти.
- Ну, ты даёшь! Да посмотри ты, получше, в комнате у себя. Может за диван где завалился. Ты же не ищешь, а носишься как сумасшедшая. Я, когда что найти не могу, завсегда за диваном ищу.
- Я его недавно нашла и вскрыть хотела, да мать помешала, позвала за чем-то – Тамара вытащила из-за дивана конверт
- Ну, вот, я же говорила! – удивилась Верка
Но Тамара не слышала уже Верку жадно вчитываясь в строки написанного.
- Посмотреть-то дай! Ну, вот, ей же помогай и она же…- осеклась Верка, видя как Тамара выронив из безжизненных рук письмо, рухнула на пол
- Том, ну ты чего? Том!?

Сцена 33
Время действия июль 1980г
Цветная съёмка

МАРСЕЛЬ-МОСКВА

Николай Святенко летит в Москву прокручивая в воспоминаниях кадры своей путанной и непростой  жизни, на которую фоном ложится песня Кулешова

Я когда-то умру - мы когда-то всегда умираем, -
Как бы так угадать, чтоб не сам - чтобы в спину ножом:
Убиенных щадят, отпевают и балуют раем, -
Не скажу про живых, но покойников мы бережем.

В грязь ударю лицом, завалюсь покрасивее набок -
И ударит душа на ворованных клячах в галоп,
В дивных райских садах наберу бледно-розовых яблок...
Жаль, сады сторожат и стреляют без промаха в лоб.

Самолёт садится и Николай выходит на трап в Шереметьево 2.
Через мгновение он звонит из автомата. Короткие гудки

Сцена 34.
Время действия июль 1980г.
Черно-белая съёмка

РОССИЯ – МОСКВА

В комнате Тамары Полуэктовой Верка Бриджит Бордо звонит по телефону
- Скорая? Примите заказ. Женщина 26 лет. Потеряла сознание. Обморок? Не знаю. Улица Зацепа 25 квартира 7. Поскорее, пожалуйста!
- Лежи, лежи! Я уже «скорую» вызвала
- Что со мной?
- Обморок, а может быть и сердце, не знаю. Врач скажет.
- Не надо врача, мне уже лучше – поднялась медленно Тамара и прилегла на диван – только голова кружится
- Вот видишь Тома! Укольчик успокоительного тебе не повредит.
- Не хочу я
- Всё! Или ты меня слушаешь и я тебе помогаю, или как знаешь!
- Хорошо Верка, только не бросай меня! Дай мне стихи!
- Может не стоит пока!
-  Нет дай!
-  Тогда я сама тебе буду вслух читать, а если что прекращаю, хорошо?
-  Читай!

Мне судьба - до последней черты, до креста
Спорить до хрипоты (а за ней - немота),
Убеждать и доказывать с пеной у рта,
Что - не то это вовсе, не тот и не та!
Пусть не враз, пусть сперва не поймут ни черта, -
Повторю даже в образе злого шута, -
Но не стоит предмет, да и тема не та, -
Суета всех сует - все равно суета.

Раздался протяжный и резкий звонок. Прибыла «скорая».
- Необходим полный и абсолютный покой. Ситуация пограничная На грани срыва. Кризис миновал, но он может и повториться. Лучше бы определить её сразу в стационар.
- Нет. Я не поеду!
- Как знаете…
- Доктор, скажите, а, правда, болтают насчёт Кулешова?
- Да, к сожалению, на этот раз, правда! Кулешов умер. Вся Москва перекрыта…- не договорила врач, видя как медленно сползло с дивана бесчувственное тело Тамары Полуэктовой.
- Ну, вот! Всё! Срочная госпитализация! Носилки!

Сцена 35.
Время действия – июль 1980г
Цветная съёмка

РОССИЯ - МОСКВА

В старый, до боли знакомый Николаю Святенко, двор, въезжает видавшее виды такси, пропуская отъезжающую карету скорой помощи, увозящую, в бессознательном состоянии, Тамару Полуэктову.
Вышедший из такси Святенко лоб в лоб сталкивается с Веркой Бриджит Бордо, которая как ошпаренная, только что выскочила из подъезда.
- Привет, Вера! Зазналась, и узнавать не хочешь! – с улыбкой окликнул Тамарину подругу Николай.
- Святенко?! Коллега?! Тебя и не узнать. Надо же?! Прям Ален Делон! Откуда ты? С луны, что ли упал?
- Издалека я Вера, издалека.  Ну, как Тамара поживает?
- Да какой там! Только что на «скорой» увезли. Про Кулешова слыхал?
- Да. А с Тамарой-то что?
- Что-что, жила она с ним… одно время. Поссорились они. А тут такое. У неё истерика. Жить не хочет. Что любовь-то с людьми делает
- Куда повезли-то её?
- Я знаю? – неопределённо пожала плечами Верка - Вот бегу мать известить. Максим Григорьевич – то тоже в больнице: с язвой. Всё к одному. Ладно, побежала я, а ты, если что заходи! Ну, пока!
- Пока….
Постояв у подъезда секунды три Николай, не заходя, повернул обратно.
- Такси!

Сцена 36
Время действия июль 1980г
Цветная съёмка

ФРАНЦИЯ – ПАРИЖ

Афиша. Премьера сольного концерта оперной дивы Николь Рос
Грандопера. Париж.
К театру подъезжает на своём кабриолете Николь Рос. Роскошное чёрное платье её подчёркивает красоту золотых волос и прекрасной фигуры. В зале аншлаг.
Взмах дирижёрской палочки. Шум смолкает. Оркестр играет вступление - увертюру
- Николь Рос!
- Памяти легендарного русского поэта и певца Александра Кулешова умершего вчера в Москве – шум в зале – слова и музыка Александра Кулешова  - «Пусть былое уходит»

Николь поёт изумительный по красоте романс

Оплавляются свечи
На старинный паркет,
И стекает на плечи
Серебро с эполет.
Как в агонии бродит
Золотое вино...
Все былое уходит, -
Что придет - все равно.

Овация аплодисментов. Зал встаёт.

Сцена 37.
Время действия июль 1980г.
Черно-белая съёмка

РОССИЯ – МОСКВА

Больница. Гнетущая тишина и серость больничного коридора.
В мертвящей тишине как стук молотка сухой, отрешённый голос врача.
- Пациентка в крайне тяжёлом состоянии. Шансов на положительный исход мало. Интенсивные реанимационные мероприятия результатов пока не дают
- Что с ней?
- Отравилась!
- Когда? Её же только что привезли, как мне сказали с обмороком и подозрением на сердечную недостаточность.
- Она отравилась здесь уже. После того как очнулась. Суицид. Дежурная по этажу отлучилась на минуту, пациентка воспользовалась этим и вытащила из тумбочки пакет сильнодействующих средств, вышла в туалет и проглотила их в такой дозе, что хватило бы на десяток таких же… самоубийц.
На минуту бы опоздали, её в живых, не было бы уже.
- Доктор, сделайте что-нибудь, я Вас прошу. Если могут помочь средства, я имею в виду лекарства и деньги, я готов достать то и другое, чего бы это ни стоило. Я готов ради неё на всё!
- А Вы кто ей будите?
Николай стушевался
- Да как Вам сказать….
- Ладно, не говорите ничего и так ясно. Мы сделаем всё, что возможно, но мы не боги. От помощи Вашей отказываться не будем, но об этом попозже.
- Когда доктор?
- Вот одыбает! Реабилитация нужна будет и восстановление. Здесь-то денежки ваши нужны будут очень. Приходите завтра. Думаю завтра на какие-то результаты рассчитывать можно уже. А сейчас идите. Пока вы ничем помочь нам не можете. Но можете помешать…

Сцена 38.
Время действия июль 1980гю
Черно-белая съёмка

МОСКВА – ПОХОРОНЫ КУЛЕШОВА

Выйдя из больницы Святенко оказался на улице Москвы по которой бесконечной процессией двигалась обречённая, как горе само огромная людская очередь. Очередь скорби - прощание с Александром Кулешовым. Великое прощание с поэтом-певцом, человеком страны, глашатаем и актёром. Страна прощалась с народным любимцем своим - Александром Кулешовым. Наряды милиции, убитые горем лица и неимоверная искренняя печаль людская навалилась на Святенко всем весом своим и он не в силах сдержать слёз скупых своих боле, заплакал.
Не в состоянии уйти куда-то от нескончаемого и всеобъемлющего горя страны он вливается в неизбывный поток этой святой и овеществлённой скорби, становится её частью и она как ни странно возвращает ему его силы. 
Вернувшись к себе Святенко получает телеграмму о вызове на переговоры с Парижем, а через некоторое время узнаёт о кончине Максима Григорьевича Полуэктова по телефону от Верки Бриджит Бордо.
Убитая горем Клавдия Ивановна Полуэктова не в состоянии от свалившихся на неё потрясений ни мыслить, ни говорить внятно, ей самой нужна медицинская помощь. Николай Святенко берёт на себя организацию похорон отца Тамары.
Он звонит в похоронное бюро, заказывает катафалк, венки, могилу и гроб, оплачивает расходы и заказывает поминальный вечер. Встречается с сестрой Ириной и её мужем Борисом Климовым. Договаривается с ними о контроле за исполнением намеченных мероприятий. И уже после идёт на переговорный пункт, где происходит его разговор с Николь Рос

Сцена 39.
Время действия июль 1980г
Цветная съёмка

РОССИЯ – ФРАНЦИЯ – ТЕЛЕФОННЫЕ ПЕРЕГОВОРЫ

- Здравствуй Николь!
- Здравствуй Николя, что-то случилось?
- Да! Николь и,… очень много.
- Что случилось?
- Здесь, в Москве, непредвиденные обстоятельства сейчас и я не могу пока вернуться во Францию
- Я не понимаю
- Николь, я какое-то время должен ещё находиться в России чтобы всё утрясти.
- А как же я?
- Николь! Я….- связь оборвалась
- Соедините, мы не договорили. Соедините, пожалуйста!
- С Парижем связь прервана. С Парижем связи нет!
- Как нет? Мне необходимо! Соедините, я прошу вас.
- Невозможно. Сейчас невозможно. С Парижем связи нет!
- Да, что же это такое!
Николай обескуражен. Он не знает, как ему быть.
В Париже Николь после разговора с Москвой, бросает всё, едет в посольство и заказывает билет на Москву

Сцена 40.
Время действия июль 1980г
Чёрно-белая съёмка

РОССИЯ-МОСКВА

Кладбище. Похороны Полуэктова Максима Григорьевича
Святенко. Тамара. Мать. Сестра Ира с мужем. Верка Бриджит Бордо. Рабочие. Невдалеке «Скорая».
Речей не было. Только Клавдия Ивановна сказала тихо:
- Прощай Максим. Намаялся ты земле шибко. Покойся с миром и прости нас грешных. – и прежде чем застучали молотки Тамара
в открытый гроб покойного бережно положила пресловутый орден красной звезды и прошептала беззвучно – «покойся с миром отец!»

Сцена 41.
Время действия июль 1980г
Цветная съёмка

ПАРИЖ – МОСКВА
 
Николь вылетает из аэропорта «Шарль де Голь» в Москву.
Лик её полон печали: нежное золото чудесных волос потускнело  без сияющих радостью глаз, заполненных ныне безотчётной тревогой и грустью.
Николь вспоминает Николая Святенко в Парижском парке читающего стихи и лицо её постепенно светлеет, а на дрогнувшие губы слетает чуть заметная, милая и сердечная улыбка.

Люблю тебя сейчас
Не тайно - напоказ.
Не "после" и не "до" в лучах твоих сгораю.
Навзрыд или смеясь,
Но я люблю сейчас,
А в прошлом - не хочу, а в будущем - не знаю.
В прошедшем "я любил" -
Печальнее могил, -
Все нежное во мне бескрылит и стреножит,
Хотя поэт поэтов говорил:
"Я вас любил, любовь еще, быть может..."

Самолёт с Николь садится в Москве.

Сцена 42.
Время действия июль 1980
Чёрно-белая съёмка

РОССИЯ – МОСКВА

Больничная палата. Тамара высказывает Николаю претензии и обиду за то, что он вмешался и не позволил ей уйти из жизни.
- Ты не имел права вмешиваться в мои дела.
- Дела?
- Ты понимаешь, что я не хочу жить?!
- Нет, не понимаю
- Оставь меня в покое раз и навсегда! Что тебе от меня надо?!
- Только одно, что бы ты жила
В это время в палату входит Николь
- Николь? Ты?! – удивлённо от неожиданности воскликнул Николай
- Да я! Связь по телефону прервалась и я решила приехать. Ты рад Николя? – Николь вопросительно-пристально, с трепетным и тревожным ожиданием посмотрела на Николая.
Тамара, поняла, что эта прекрасная женщина приехала к Святенко и она улыбнулась Николь.
- Николь, подойдите ко мне. А ты, Николай, выйди, нам нужно поговорить. Да-да выйди!
Святенко посмотрел на Николь, та кивнула. Когда Николай вышел. Тамара сказала Николь.
- Вы не знаете меня и я хочу сказать…
- Нет, я знаю вас – перебила её Николь - по фотографии. Вы та девушка, которую любил Николай.
- Да. Но я люблю другого человека, его зовут Александр Кулешов
- Как!? Александр Кулешов!?
- Да.
- Но он умер
- Для меня он жив. Я никого больше любить не могу. Прошу вас,  Николь, заберите Николая, который не даёт мне уйти к нему, к моему Саше.
- …Так нельзя Тамара. Так нельзя.
- А ты сможешь жить без Николя?! – неожиданно резко и зло  спросила Тамара и посмотрела прямо в глаза незнакомой ей женщины и под напором её взгляда Николь выдохнула сквозь слёзы:
- Нет, не смогу!
- И я не могу – навзрыд прокричала Тамара
Николь вышла.
- Кажется, я поняла. Я буду ждать тебя дома, Николя. Мой самолёт завтра. 
- Николь, мне трудно объяснить тебе всё. Я виноват!
- Ты ни в чём не виноват Николя, никто ни в чём не виноват – не дала договорить ему Николь.
Она поцеловала его в щёку и побежала вниз по лестнице
- Я жду тебя дома Николя!
Он не успел ни выяснить, ни спросить - ни где она остановилась, ни как она нашла его. Всё произошедшее было чем-то ирреальным и больше походило на сон.
Через мгновение он бросился вслед за Николь, но успел увидеть только край скрывающегося из виду такси.
Святенко поднялся в палату Тамары и сказал:
- Тамара, я должен уехать!
- Прощай Коля! Береги Николь! Она чудесная женщина!
- Ты должна знать, что это Саша Кулешов привёл меня к ней и я благодаря ему знаю теперь, что такое счастье. Я понимаю и твою боль Тамара, но принять добровольный уход твой из жизни не могу. Надо жить во имя его Тома. Надо жить. Помнить. Нести людям свою любовь к нему.
- Я попробую Коля. Спасибо. Иди. Нет, подойди ко мне я поцелую тебя на прощание.
- Оброс - сказала она тепло – Прощай! Прощай! Всё будет хорошо! Я знаю!
- Прощай!
Святенко выбежал и через мгновение скрылся на такси как и Николь

Ему удалось взять билет до Парижа, но только из Ленинграда, и то же на утро. Он садится в поезд в ночь с Ленинградского вокзала, чтобы успеть на рейс во Францию.

Сцена 43.
Время действия 1980
Цветная съёмка

РОССИЯ – ФРАНЦИЯ

Николь в аэропорту в Москве ищет глазами Святенко, надеясь на то, что он успеет её проводить, но он не приходит
Расстроенная Николь садится в самолёт, а в это же самое время
запыхавшийся и опаздывающий Святенко садится на рейс из Ленинграда в Париж.

Если я богат, как царь морской,
Крикни только мне: "Лови блесну!" -
Мир подводный и надводный свой,
Не задумываясь, выплесну!

Париж. Николь сходит с трапа самолёта. Голубой кабриолет неоновым призраком вспарывает устоявшийся и размеренный ход жизни предместий Парижа ускоряя свершенье развязки всего. Кажется что и время само лопнет вот-вот от напряжения и разлетится как дым со скоростью стремительного кабриолета уже навсегда. Крупные слёзы с лица Николь срываются в поток бурлящего ветра.

Без запретов и следов,
Об асфальт сжигая шины,
Из кошмара городов
Рвутся за город машины, -
И громоздкие, как танки,
"Форды", "линкольны", "селены",
Элегантные "мустанги",
"Мерседесы", "ситроены".

Будто знают - игра стоит свеч, -
Это будет как кровная месть городам!
Поскорей - только б свечи не сжечь,
Карбюратор... и что у них есть еще там...

Практически одновременно с Николь прибывает в Париж Николай Святенко. Он сильно спешит. Почти бегом он оформляет прокат автомобиля. Спортивный Мерседес несётся с невероятной, бешенной скоростью вдогонку Николь.

И не видно полотна -
Лимузины, лимузины...
Среди них - как два пятна -
Две красивые машины, -
Будто связанные тросом
(А где тонко, там и рвется).
Акселераторам, подсосам
Больше дела не найдется.

Будто знают - игра стоит свеч, -
Только вырваться - выплатят все по счетам!
Ну а может, он скажет ей речь
На клаксоне... и что у них есть еще там...

Тамара Полуэктова в это время в Москве оставив на кровати записку, выходит из больничной палаты и медленно поднимается в вверх по этажам больничного корпуса

Это скопище машин
На тебя таит обиду, -
Светло-серый лимузин,
Не теряй ее из виду!
Впереди, гляди, разъезд, -
Больше риску, больше веры!
Опоздаешь!.. Так и есть -
Ты промедлил, светло-серый!

Они знали - игра стоит свеч, -
А теперь - что ж сигналить рекламным щитам?!
Ну а может, гора ему с плеч, -
И с капота... и что у них есть еще там...

В распахнутых сворках окна больничного коридора качающийся силуэт женщины, раненой птицей на ветру бъётся её халат и бегущие в крик к проёму окна врачи и пациенты угрожают.
- Не смей! Подожди! Не надо!
- Прощайте! – Тамара Полуэктова оттолкнувшись от подоконника уходит в свой последний, прощальный и долгожданный полёт, к нему Александру Кулешову.

Нет, развилка - как беда,
Стрелки врозь - и вот не здесь ты!
Неужели никогда
Не сближают нас разъезды?
Этот - сходится, один!
И, врубив седьмую скорость,
Светло-серый лимузин
Позабыл нажать на тормоз...

Что ж съезжаться - пустые мечты?
Или это есть кровная месть городам?..
Покатились колеса, мосты, -
И сердца... или что у них есть еще там...

Сцена 44 
Время действия июль 1980г.
Цветная съёмка

ФРАНЦИЯ - ПАРИЖ

К финишу затеянной, по воле Всевышнего, гонки первой приходит Николь.  Пустой, одинокий и безрадостный дом принимает её усталою странницей, а не хозяйкой своей. Обессиленная Николь берёт в руки дорогую фотографию в рамке и как на икону молясь шепчет беззвучно над ней. Открывается дверь и входит он - Николай Святенко.
Пронзительный миг финала
- Я не могу жить без тебя – говорит Николай и подходит к Николь.
- Николя!
Он целует ей руки.
- Люблю тебя! Люблю! Люблю! Люблю!
- Николя!
- Девочка моя!
- Родной мой! Любимый!
Поцелуй длинною в целую жизнь, завершает роман о девочках, достойных прекрасной любви, великого счастья, легенд и стихов песен и прекрасной музыки душ и сердец оставленной нам как память, как этот незабываемый городской романс Владимира Высоцкого.

Титры.

Песня

Я из дела ушел, из такого хорошего дела!
Ничего не унес - отвалился в чем мать родила, -
Не затем, что приспичило мне, - просто время приспело,
Из-за синей горы понагнало другие дела.