***

                Красивая вещь

Вечером после работы Василий ладил новую раму на веранде. Остро пахло смолистым деревом, клеем. На столе лежал инструмент, на полу – кучки стружки.
Поставив собранную раму к стене Василий сел на табурет, закурил. Егорша, сын, тут же, на полу, что-то мастерил из обрезков планок. Подрос пацан, даже помог кое в чем, когда надо было собирать раму. В этом году в школу пойдет.
– Пальцы не обруби!– напомнил сыну Василий, видя с удовольствием, что и топорик Егорша держит ловко и раскалывает чурочку умело. "Работник будет"– и Василий погладил сына по пушистой макушке.
– Пап, я самолет делаю. Во, смотри!– Егорша показывает две планки, крест на крест сбитые гвоздиком.
– Давай, летай!
Настроение у Василия радостное, как всегда, когда работа ладится.
– Пап, ты эти бруски на станке пилил?
– Ну да, есть у нас такой станок. Только успевай доску  подавать.
– А еще у вас какие станки есть? Ты потом меня на рабо¬ту возьмешь?
– Вот подрастешь немного и пойдешь ко мне в помощники...
Хорошо, если будет так! Вот он, Василий, не пред¬ставляет себе другой работы, чем работа в столярке. Как можно, например, целую смену возиться с железками? Или, еще хуже, бумажки переписывать... Дерево! Теплое на ощупь, пахучее, каждое в свой цвет и рисунок слоя, прочное и одновременно податливое. Живое! Василию оно и на работе не надоедает, и дома все деревянное своими руками сделано.
Теплый августовский вечер опускается на домики и дворы Новоселовки. Темнеет. С улицы по временам слышаться приглушен¬ный шум от проезжающих машин, разговоры.
Резко звякнула щеколда, проскрипела калитка и на веранду зашла Людмила, жена Василия.
– Ох, замучилась!– она поставила на пол сумку, распрямилась раскрасневшаяся. Сдвинув брови над карими глазами, поджав полные губы, она поглядела на Василия. Тот ответил ей неумелой, почти виноватой улыбкой, словно извиняясь за стружку, за инструмент, за дым от сигареты,
– Мама, мама! Что вкусненького принесла?– белобрысый, в отца Егорша стал рыться в сумке.
– Вывалишь, чертенок!– Людмила звонко шлепнула сына по затылку. Егорша отошел к столу надув губы.
– А ты все возишься, мастер?– протянула презрительно Людмила.–У людей, как у людей, а у столяра... Она махнула рукой и подняв сумку пошла на кухню. Было слышно, как там Людмила щелкала дверью холодильника – выгружала сумку.
Василий торопливо притушил сигарету и начал убирать со стола разложенный инструмент. Настроение у Василия испортилось. Ну чего так она всегда – придет, накричит... И говорит она на два голоса. Это Василия всегда удивляет – ну, только что рявкает, и – вот таким медовым голоском поет. За восемь лет никак привыкнуть не может, пока гулял с ней до женитьбы, и пос¬ле женитьбы такого не замечал, был наверно обалделый, а как родила Людмила Егоршу, так и пошло "на два регистра".
– Сынуля, иди сюда!– Людмила снова вышла на веранду, держа в руке что-то обернутое в бумагу.– Ну иди, не сердись на свою мамку. Принесла я тебе вкусненького.
Егорша стоит отвернувшись, словно не слышит материнского заигрывания. Ухо у него красное – видно успела она его и за ухо дернуть.
– Видал! И от пирожного нос воротит... Мать для тебя старается, а ты... На!– голос ее становится резким.– Выброшу, вот в мусор.
Людмила села к столу, не глядя на Василия начала с усмешкой:
– Сегодня опять вся перетряслась, сумку волоку эту, в ней вверху каша. а под низом масла сливочного два пакета, оста¬лось у меня, а навстречу заведующая. Моду она завела прове¬рять сумки. А тут пронесло.
– Дотаскаешься ты, Людмила. Ведь позору не оберешься потом...
– Я одна что ли? 3аведующая еще не так ворочает. Тут, как проклятая у котлов целую смену крутишься, а у нее одни гулян¬ки да пьянки на уме.– Она оглянулась на Егоршу, уплетавшего пирожное и полушепотом продолжала:– Сегодня после обеда подъезжают "Жигули", заведующая о сумкой навьюченной села и – фью! Заявилась перед концом работы, морда розовая, как после бани. Глаза соловые. На меня и мою сумку не взглянула даже.
– У нее свои дела, она за них и в ответе, а ты...
– Заладил – ты, ты... Праведник. Сейчас на зарплату никто не живет... Особенно на мою, общепитовскую, не разгонишься...
– А куда разгоняться-то? Все у нас есть...
– Все? Да погляди ты что люди носят, какую мебель покупают. Э... э.. Что с тобой говорить...
Возражать сейчас Людмиле это значит разругаться, а если так будет, то надолго. Людмила в спальне закроется, доставай раскладушку, спи в детской с Егоршей. Пока отойдет, отмякнет... И так уже брови вздернула, губы – на шнурок. Егорша тоже притих, то на мать, то на отца зыркает глазами. Помалкивает.
– Ну ладно.– Людмила голос понизила.– Ты раму-то скоро доделаешь?
– Сделал я уже. Только, вот, застеклить надо. С начальником поговорю, чтобы стекла выписать.
– Все выписать да выписать! Доски что ли тоже выписывал?
– Доски я из бракованных выбираю. Все одно в котельную идут. А стекло как брать? Я не могу...
– Я могу, значит, вам жратву носить, а ты стекло не можешь? Да его там и битого и целого куча, сама видала.
– Папка,– высунулся Егорша,– я тоже видел у вас во дворе стекло в ящиках. Большо-о-о-е!
Эх! Ни к чему их с Людмилой разговоры Егорше слушать... Ишь как уши навострил и глазами поблескивает.
– Егорша, сынок, спать иди. Поздно уже...
– Ты еще не спишь!– спохватилась Людмила.– А ну в постель! Ноги-то, ноги какие грязные!
– А что это у тебя там?– Василий заметил, что в руке у сына блеснула что-то, как лезвие. Не обрезался бы малец.
– Цепочка.– глядя исподлобья нехотя ответил Егорша.
– Алюминий крашеный наверно,– Василий взял в руки тонкую витую нить.– Нет, не алюминий. Тяжелая.
– Дай-ка взгляну,– потянулась к цепочке Людмила.– На золото походит. Ты где ее взял-то?
– Нашел. На улице. Под скамейкой... Егорша смотрел на мать не мигая.
– Оборвалась у кого-то наверно.– предположил Василий.– Уж больно тонкая...
– Я сколько у тебя, Вася, такую купить просила.– Людмила вздыхала, переливая звенья цепочки с ладони на ладонь.– Гляди, целая она, цепочка-то. Замочек такой махонький! Когда ты ее нашел?
– Вчера. Играл и нашел.
– Вчера ты с утра до вечера у бабы Дуси был.– Людмила взяла Егоршу за подбородок, повернула лицом к себе.– А ну, признавайся, где взял?
Егорша молча вырывался из ее рук. На глазах у него уж блестели слезы.
– И в кого он такая шкода? Ну в кого?– Людмила ухватила Егоршу за ухо, распаляясь гневом. Кричала уже во весь голос: "Говори, скотина, где взял, а то прибью и отвечать не буду!"
– У бабы... у бабушкиной квартирантки. Нечаянно. На умывальнике – слезы из Егоршиных глаз лились ручьем, лицо страдальчески морщилось от страха, боли и стыда.
– Отпусти его!– Василий откинул руку Людмилы вцепившуюся в ухо сына, притянул Егоршу к себе. Узкие плечи Егорши колотила дрожь.
– Ремень возьми, да врежь ему, воришке поганому, как следует!
У Людмилы лицо в красных пятнах, кулаки сжаты – вот-вот кинется в драку.
"Тебе бы врезать..."– мелькает в голове Василия, но вслух он такого не говорит, только крепче прижимает к себе сына.
– Ладно уж, Люся, на ночь-то глядя не стоит,– говорит он примирительно.– Разберемся, уладим.
– Уладим! С какими глазами я теперь к бабе Дусе заявлюсь? Валька, квартирантка,  небось хватилась, ищет. А ты его защищаешь!
Стукнув кулаком по столу, Людмила резко встала, виляя вы¬соким задом ушла в кухню, громко хлопнув дверью. Егорша вздрогнул, как от удара. Василий губами дотронулся до мягких волос на голове сына, ощутил цыплячий запах ребенка. Уехать бы куда-нибудь на стройку, одному! Да разве от него, от Егорши, он уедет?
– Зачем цепочку-то взял, дурачок?
Егорша поднимает заплаканные глаза, улыбается несмело, боязливо.
–  Красивая...