В час подлеца

       В конце минувшего года  тусклым, пасмурным днем шел я по центральной улице города, и прямо на пешеходной дорожке остановился, преградив мне путь, черный, блестящий, большой, как броневик, внедорожник. Мысленно чертыхнувшись, собрался я его обойти, но плавно опустилось стекло, выглянул человек, окликнул меня по имени. Приоткрыв дверцу, добавил: «Садись, сосед, потолкуем». Нет у моих друзей и знакомых столь шикарных машин, да и фамильярно-полублатное «потолкуем» меня покоробило, но не успел я и слова молвить, как владелец иномарки расплылся в улыбке: «Не признал? Да я же Олег, в одном доме жили-поживали».
       И я тотчас узнал его. Мы и правда одно время жили в большом густонаселенном доме: в каждой квартире три комнаты, в каждой комнате - семья, детей - на три полновесных школьных класса. Олег был лет на десять моложе меня, и я никогда бы не обратил на него внимания, даже и взглядом бы не удостоил среди прочей мелюзги, да повадился он украдкой ловить с помощью нехитрых приспособлений и неведомо зачем малых птах. Узнав про это, сделал я ему строгое внушение, пообещав надрать уши, если не прекратит сомнительные забавы. Тогда-то я и запомнил его глаза: светло-серые, навыкате. Смотрел он на меня исподлобья и злобненько, но птиц ловить перестал: в те годы авторитет старших парней в нашем доме был непререкаем.
       Вот и все наше знакомство.
       Спустя несколько лет Олег подкараулил после выпускного школьного бала девчонку, которая  отказалась с ним встречаться, глумился над ней и избил. О столь редкостном для нашего дома событии еще долго судачили бабульки, а родители Олега, люди в городе известные и уважаемые, пряча глаза от соседей, спешно поменяли квартиру, переехав неведомо куда.
       В машину я все же сел - интересно было узнать, чем живет Олег и дышит. Он заметно обрюзг и выглядел, наверное, старше меня, но глаза остались те же - цвета светло-серого наволока, затянувшего небо. Задав пару обыденных вопросов, на которые я ответил неопределенно: «Всяко бывает», Олег тут же споро заговорил: «А я, брат, ухватил бога за бороду. Живу на зависть всем. У меня сеть магазинов, кафе, коттедж с сауной и бильярдом, охрана, видеокамеры - все, как и положено. Мы вот с тобой за жизнь толкуем, а я приеду - посмотрю в записи, чем моя разлюбезная занималась в это самое время». Он все время клонился вперед, силясь заглянуть мне в глаза и определить, какое на меня впечатление производят его слова.
       Улучив момент, я перебил его: «Ты бы, Олег, проехал вперед: негоже стоять на перекрестке». И он обрадовано засмеялся, словно только и ждал этих слов: «Э-э, брат, ко мне ни один гаишник не подойдет. Кому хочется иметь неприятности?» Признаться, другие слова Олег употреблял, да не хочется их повторять. А он продолжал: «Для нас ни правила, ни законы не писаны».
       «Для кого - для вас?» - «А для тех, кто на таких тачках ездит», - ответил Олег, ласково похлопав по рулю.
       Стало мне ясно, что гложет его до сих пор обида за давнее-давнее «уши надеру»: иначе зачем же было торопливо бахвалиться? Говорить было не о чем, и, сославшись на ожидаемый телефонный звонок, я ушел.
       Встреча та вовсе бы выветрилась из памяти, да мир тесен, и буквально через месяц встретил я давнего школьного товарища, соседа по дому, с которым не виделись много лет. Вспоминали учителей и однокашников, как у кого сложилась жизнь, потом, недобро усмехнувшись, он спросил: «А Олежку-то помнишь, на втором этаже под нами жил?» «Забыл бы, конечно, да вот недавно довелось встретиться. Хорошо живет. Богатенько», - ответил я.
И тогда поведал он мне такую историю. После смерти мужа Анна Ивановна, мать Олега, жила одиноко: сын, откусив положенное, навещал ее два-три раза в год, не чаще. Анна Ивановна - женщина скромная, сердечная, с соседями сдружилась. С ранней весны и до морозов копалась она в саду-огороде, щедро одаривала подруг плодами своего труда, и они, ей помогали чем могли. Соседки за ней и ухаживали, когда Анна Ивановна слегла: навещали ее каждодневно, покупали продукты и лекарства.
       Умерла она тихо, никого не обременив: соседка ее и обнаружила - ключи от квартиры у нее были. Откуда-то и Олегу стало известно о смерти матери, и утром, вдень похорон, он приехал.
       В комнате, где лежала прибранная в последний путь Анна Ивановна, сидели соседи и давняя, еще с девических лет, подруга. Тихонько переговаривались, желали Анне Ивановне царствия небесного. «Славная была женщина, славная», - прикладывали к глазам платочки. Олег подошел к гробу, с минуту постоял молча, потом упал на колени, затрясся. Обведя всех белесыми глазами, закричал: «Да уйдите же все отсюда! Дайте мне попрощаться с маменькой».
       Спешно и суетливо ушли все на кухню, недоуменно переглядываясь и скорбно поджав губы, сидели молча. В воздухе повисло невысказанное: «Вот ведь как убивается сыночек, а мы о нем плохо думали». Через несколько минут вышел из комнаты и Олег. В коридоре, щелкнув зажигалкой, закурил. Ушел, не прощаясь, и на кладбище не поехал.
Подруги Анны Ивановны вновь потянулись в комнату, расселись, негромко переговаривались, и только спустя полчаса одна из них заметила, что нет на усопшей ни кольца, ни перстня, ни золотой цепочки с крестиком. Давней подруге Анны Ивановны стало плохо, вызвали «скорую».
       После этого рассказа как-то иссяк наш разговор, до того оживленный и радостный, и, записав телефоны друг друга, мы разошлись. И мне подумалось, что Олег, конечно же, был прав: правил и законов для него не существует. Никаких. Впрочем, живет он хорошо. На зависть всем?
С.МИРОНОВ