Это наши горы. Гл. 28

Глава 28

             Старый вдруг забеспокоился… Что-то очень важное уходило, ускользало из памяти… Он закурил вторую сигарету, хотя ночью никогда не выкуривал больше одной, чтобы дать возможность палате проветриться до утра, и, торопясь, стал писать дальше:…

             «Так, не спеша,  мы дошли до лагеря. Едва мы присели около палатки, как невесть откуда рядом с нами возникла Кикимора. Своим пальчиком, который больше походил на обрубок тонкой ветки, она поманила меня за собой. Мы долго шли меж рядов палаток и блиндажей, пака не дошли до странного сооружения, напоминающего одновременно медвежью берлогу и небрежно сложенный ДОТ. Бабулька нырнула в какую-то дыру, и я вынужден был последовать за ней.

            Внутри была жуткая темень, но странным образом, я видел очертания бабульки и чурбак, на который она присела. Мне она сесть не предложила.

            - Ну что, соколик, и знакомца нашел и по нашим местам достопримечательным прогулялся. Впечатлений добрых поднабрался. С Фердинандушкой нашим свиделся. И как тебе у нас? Спондравилось?

            - Бабушка Кикимора! Я не знаю, что и сказать Вам! Если честно, то страшно и жутко! Если б знал, что так здесь наказан буду за жизнь свою неправедную, то там – на Земле, совсем бы по-другому жил!

           - И-и-и, соколик! Чего удумал! Ты солдат! Тебе по-другому жить-то и невозможно было. Праведную жизнь вести, то не каждому дано. Лишь один человек из тысячи живет жизнью праведника. Уж больно много соблазнов всяких на грешной Земле-то. Вот потому Царь Вселенной и хочет людей страшной карой покарать! Да я тебе по секрету скажу – человеколюбив Господь-то наш Всевышний. Не позволит он Царю над людьми глумление учинить. Хоть и заслуживаете вы кары небесной, ох, заслуживаете…

            Кикимора надолго замолчала, о чем-то задумавшись. Я стоял навытяжку, боясь пошевелиться, чтоб не потревожить ее. В берлоге невыносимо воняло серой, и мне хотелось выйти, но что я мог поделать, коли бабка напрочь забыла обо мне.
            - Да не забыла, соколик, не забыла, - вдруг проскрипела бабка. – Думаю я, что с тобой делать. Дружок-то твой - Большой Бес дюже просил за тебя, чтоб я тебя в чаны загнала, Закон преступив. Ты ведь на него немилость Царя навел... Да не положено по Закону-то сорок дней вообще тебя трогать, наказаниям подвергать. А Бес-то дюже просил… Не знаю, что и делать. Он ведь один из самых лютых бесов издеся. А ты, говорит, еще и крестным знамением его осенил, едва не погубил жизнь бесовскую!

            - А Вы, бабушка Кикимора, делайте то, что считаете нужным. Я хоть и недолго здесь, но достаточно, чтобы понять, что грешил на Земле безмерно. Так что, наказывайте, бабушка, если надо. Не ссорьтесь с Бесом…

            Глаза бабки вдруг полыхнули во тьме зелеными огнями, которые, казалось, насквозь прожгли меня. Даже одежда задымилась…

            - Иди, соколик, иди! Решу я, что с тобой делать. Не положено мне говорить такое, но скажу тебе. Сохраню я тебя до суда Божьего. Сохраню. Не дам тебя Бесу Большому, хоть как просить будет. Иди…, - и вдруг чуть слышно прошептала, -  С Богом…

            Сорок дней тянулись  очень долго, потому что Кикимора, чтобы я ненароком не столкнулся с Большим Бесом, отправляла меня на все дальние и тяжкие работы.

               За это время я многое познал и о загробной жизни и о земной. Много общаясь с душами на работах, я даже стал понимать тех, кто уже лишился дара речи.

               Дни шли за днями, и вскоре я начал замечать, что Саня постепенно тоже начинает терять способность разговаривать. Когда я начинал говорить о чем-то, в ответ мне слышался зубовный скрежет, и лишь потом – три- четыре внятных слова.

               Однажды (это был, по-моему, день тридцать пятый), Кикимора послала нас с Плаксиным отнести в пекло какую-то тяжеленную трубу. Такую, что мы вдвоем  смогли лишь приподнять ее до колен и уронили. Тогда она прислала нам в помощь… двух ангелов… Но что это были за ангелы! Волосики их свалялись и колечками прилипли ко лбу. Крылья посерели и обвисли так, что волочились по земле. Щеки запали и отливали нездоровым серым цветом. Губы истончились и превратились в узкие бледно-серые полоски.

              Увидев эти жалкие создания, я был настолько поражен их видом, что совсем забыл о Санином предупреждении никому не задавать вопросов и спросил:

              - Эй, ребята, а вы-то, что здесь делаете?
 
              Ангелы обиженно отвернулись, а Саня, с трудом ворочая языком, и сопровождая свою речь страшным зубовным скрежетом, ответил за них:

              - Это – жалкие души ангелов, не творивших ни добра, ни зла. Они не были ни с Богом, ни с Дьяволом… Теперь эти двое будут тебе постоянно делать пакости…

              Я хотел объяснить им, что не хотел их обидеть, но Саня грубо подтолкнул меня к трубе, давая понять, что разговор окончен…

              В тот же день за рыцарем Фердинандом прилетели ангелы. Они спустились откуда-то сверху, подхватили его под руки и легко поднялись вверх, исчезая под грязно – серыми сводами преисподней. Через несколько секунд со страшным грохотом и лязгом нам под ноги свалились его доспехи…

              День сороковой... Я был натянут, как струна. Ничего у меня не ладилось, все валилось из рук. Саня, видя мое состояние, не подходил ко мне, лишь издалека поднял руку в знак приветствия. В этом мире сплошных сумерек не было времени, как такового, а часы считались бесами только для тех, кого ежедневно гоняли в пекло. Но я стал вдруг считать часы до окончания работ, что здесь считалось, как бы, окончанием дня. Я досчитал до четырех часов пополудни, складывая секунды в минуты, а минуты в часы.

              Я стоял на месте, как столб, не двигаясь, ожидая своей участи. Только изредка поглядывал под купол, в надежде увидеть ангелов. Плаксин нарезал круги вокруг,  не решаясь подойти.

              Вдруг прямо передо мной возникло и, громко зашипев, взорвалось разноцветными искрами, словно праздничный фейерверк, огромное облако, из которого выпорхнула Кикимора. Ее вечно распатланные корни на голове были расчесаны и уложены в какое-то ужасное подобие прически. А губенки она накрасила чем-то ядовито-зеленым.

             - А-а, соколик, заждался, поди, Божьего Суда? – едва ли не ласково пропела она. – А я туточки и собралась проводить тебя. Ой, чую я, Всевышний-то милостиво отнесется к тебе, ой, чую! Даст он тебе жизнь – то новую, даст.

             - Ваши бы слова, бабушка Кикимора, да Богу в уши, - угрюмо пробурчал я.

             - А ты не сумлевайся, соколик, не сумлевайся. Бабушка Кикимора здеся уже, почитай, полторы тыщи лет живет, солдатиками заведывает. С тех пор, как мамку свою на энтим посту сменила. Бабушка много знает, соколик. Быть тебе живу! А тебе за уважительное к бабушке отношение подарочек, - она что-то сунула мне в руку, - Тольки поглядишь на подарочек на Землице уже…

            Но мне не нужно было даже смотреть на подарок, вложенный мне в руку Кикиморой... По острым граням, впившимся мне в ладонь, я сразу понял что это... Старая вложила мне в руку орден Мужества! Мой орден Мужества... 

            Я даже не услышал, как тихо спланировали ко мне два ангела. Мгновенно подхватив меня под руки, они взмыли вверх, поднимаясь все выше и выше, пробивая смрадную, угарную пелену свода преисподней. Вскоре мы вылетели в какое-то огромное отверстие, из которого поднимались клубы дыма, и, глянув вниз, я вдруг увидел под собой океан!
            Я вдохнул полной грудью свежий морской бриз и почувствовал, как расправляются мои спекшиеся легкие. А прямо под нами дымил и плевался выхлопами смердящего огня огромный вулкан, торчащий из лазурной глади океана огромным безобразным наростом…

            Мы поднимались все выше и выше в безоблачное ясное небо, пока не попали в пелену серебристо-белых облаков. Здесь ангелы отпустили меня, и я встал ногами на облако, с удивлением почувствовав под собой твердь.

            Ангелы повели меня по огромному проходу, ограниченному с двух сторон ослепительно белыми облаками, стоящими, как стены, вертикально. Мы вышли в круглый большой зал, по периметру которого стояли ослепительно-белые резные колонны из плотных облаков. Посреди зала возвышался, теряясь в вышине престол, на который вели высокие ступени. Здесь ангелы оставили меня и отошли, встав, как часовые, у первой ступеньки, от которой ввысь уходили широкие блестящие, как мрамор, перила.

            Некоторое время царила мягкая тишина, а затем сверху зазвучал голос. Это был не голос в понимании звука, а нечто иное, проникающее сразу в душу и бархатисто обволакивающее ее. Этот голос проникал в тебя, в твое естество, подчиняя себе, и одновременно принося покой и негу, которых ты никогда не испытывал на Земле… И я понял, что это – голос Бога.

            Я упал на колени, внимая Ему, склонив голову на мягкое ложе из облака… Так, как если бы под моей головой оказалась подушка…

            - Раб Божий Егор, - проникал в меня Голос, - Я внимательно наблюдал за тобой и в жизни Земной, и в жизни загробной. Ты храбро сражался за свое Отечество на Земле, и геройски погиб на поле брани, идя в первых рядах воинов. За спины не прячась!

            И в жизни загробной ты не искал легких путей, не пытался уклониться от кары, ниспосланной тебе за прегрешения твои, а смиренно исполнял все предписания преисподней. Выказывал уважение своей наставнице Кикиморе, жертвуя собой в ее благо, лишь бы не внести раздор между нею и Большим Бесом. А ведь он  когда-то был Демоном – архонтом и был приставлен мною соблюдать равновесие между Космосом и силами природы, но не смог справиться с искушением и начал насылать на Землю смерчи и ураганы. И, предав меня, переметнулся к Дьяволу, которому и служит сейчас верой и правдой.

            Господь молчал некоторое время, как будто, что-то обдумывая...

            Затем продолжил:
 
            - Итак, Раб Божий Егор, объявляю тебе свое решение. Прими его не как заслугу, а как еще одно испытание, ибо многогрешен ты, и будешь искупать грехи свои на Земле ревностным служением, как Господу своему, так и Отечеству, славному в веках. И, поскольку ты прошел все испытания, ниспосланные тебе и Землей  и Небом, и с достоинством Человека выдержал их, изъявляю я Божью милость и считаю тебя достойным того, чтобы даровать тебе вторую жизнь на Земле.

            - А как же…, - заикнулся, было, я…

            - Нет, - жестко ответил Всевышний. – Твоя прежняя оболочка предана земле, и твои родные сегодня навсегда распрощались с твоей душой. Ты можешь начать жизнь в другом времени и в другой ипостаси. Ты можешь стать садовником или инженером, хлеборобом или конструктором, слесарем или директором завода… Ты волен сам выбрать время жизни и свою новую жизненную стезю. Лишь душа твоя останется прежней. Обличье и жизнь тебе будут определены другие.

            Я задумался. Что я мог в жизни? В восемнадцать лет  стал солдатом, и двадцать восемь долгих лет служил Родине, защищая ее с оружием в руках. Ничего другого я не знал и не умел. Приятная тяжесть боевого оружия и форма защитника Отечества сделали меня человеком долга и чести. Я был солдатом России по духу, по крови и по совести… Именно это я и хотел сказать Всевышнему»…

             Сон на этом обрывался…

             Старый долго лежал, пытаясь додумать сон… Определить его смысл и услышать слова Бога… Не мог понять он, зачем Господь пропустил его, пусть даже во сне, через смерть и даровал ему второе рождение… Что хотел этим сказать? Над чем заставить задуматься? Он долго думал…

              Но потом понял, что еще попросту не созрел для того, чтобы слова Бога услышать… Что ему еще через многое нужно пройти, чтобы заслужить те слова, что должны были прозвучать Там…

              На душе у него вдруг стало легко и покойно,… и он понял, что Бог снова дает ему шанс! Он встанет на ноги!