(повесть)
Посвящается моей сестренке Танюхе
1
Короче…
Я искала работу. Я всегда ее ищу. Мне нравится сам процесс. Новые лица, знакомства, обстановка, связи… Но все как-то не везло. То меня зарплата не устраивала, то я не устраивала работодателей. А иной раз, приезжая по адресу устраиваться на работу или хотя бы на собеседование, адреса не находила. Богат и безграничен на чудеса мегаполис, к слову. Возможно, увлеченной поисками, словно жаждой приключений, которыми меня Бог обделил, стоило остановиться и задуматься, а нужна ли мне вообще работа, если она все время убегает от меня, как заяц от волка?..
Остановиться и задуматься я опоздала. Пришла домой после очередной безуспешной траты времени, расшвыриванием его, словно лишними деньгами, по офисным бульварам и холдинговым площадям, залезла на кровать с ногами и включила ноутбук – подарок брата на день рождения – он у меня актер и просто душка, даже больше подружка, чем брат. Нет, он нормальной ориентации и таких натуралов, как он, еще поискать… просто… он мой старший брат, со всеми вытекающими. И, кроме него, из близких, из самых близких, у меня никого не было.
Сообщение в нижнем правом углу мяукнуло очаровательным котенком о том, что пришло письмо. Я открыла почтовый ящик и прочла: «Требовательному руководителю требуется послушный секретарь». Телефон прилагался ниже. Обратного адреса не было, как не было и названия предприятия, которое приглашало на работу. Понимай, мол, сама, как хочешь, а, если, не совсем дура, набирай указанный номер телефона и звони. Ну, я же не дура, поэтому позвонила сразу. Приятный женский голос поинтересовался, умею ли я творчески мыслить, на что я утвердительно затараторила о своем почти высшем гуманитарном образовании и о брате-актере, которого, между прочим, хотели все девушки страны от 14-ти до 50-ти, такой он был талантливый и замечательный. В театр ходили не на спектакль, а на него, и билеты следовало покупать заранее. Кому не везло, тот довольствовался не помню уже какой серией «Мужчины без прошлого» по телевизору. В этом криминально-мелодраматическом сериале Гоша, мой горячо любимый братик, исполнял главную роль.
Все же занимательно-познавательный рассказ о Гоше был прерван и задан вопрос: удобно ли мне приехать по такому-то адресу прямо сейчас и сколько дорога займет времени? Естественно, мне было удобно, только далековато, хотя я сказала, что добраться к ним не составит никакого труда. Меня поблагодарили и пообещали ждать и оплатить проезд. Наконец-то, может быть, бесплодные ранее поиски работы закончатся положительно. Не зря же я столько резюме разослала по самым различным фирмам!..
Я одела строгий деловой костюм – пиджак, юбка, блузка, туфли на каблуке. Накрасила губы, подвела для большей выразительности глаза, хотя они и так все выражали, дальше некуда, пошла на выход. В дверях столкнулась с мужем. Вот же принесла нелегкая! Не мог подольше поковыряться в своей машине! Как всегда, надо подгадить в последний момент!..
-- Ты куда? – обеспокоенно спросил он.
-- На собеседование, -- обреченно ответила.
-- Какая должность? – продолжался допрос.
-- Секретарь.
-- У тебя же почти высшее образование…
-- Оно мне как-то помогает в жизни?
-- Не знаю. Ты же хотела учиться…
-- Ты дашь мне пройти? Сам же каждый вечер бубнишь, когда я уже начну работать?..
-- Но ты ведь не начинаешь, -- заявил Смайл. Это прозвище мужа, еще со школы. Его Смайлом все и зовут. Даже я иногда забываю настоящее его имя. – К тому же, -- продолжал он, -- из-за твоих бесполезных отлучек из дома я всегда остаюсь голодным.
-- Смайл, -- достал он меня, -- у тебя рук нету? В холодильнике – колбаса двух видов, яйца, консервы. Сам бутерброды не сделаешь?.. И вообще я опаздываю, дай пройти!
-- А если ты не на собеседование?.. – вдогонку понеслось мне, когда я вызывала лифт.
-- Смайл, не нервируй меня! – бросила я в закрываемую входную дверь и вошла в лифт.
Я вызвала такси. Женский голос по телефону сообщил, что расходы на дорогу оплатит фирма. Назвала адрес и через пятнадцать минут вышла у небоскреба. Я даже не знала, что у нас такие есть. Встала, задрав голову, и стояла некоторое время, смотрела, как дура, на чудо цивилизации. Такие здания раньше только в американском кино и видала.
Улыбчивый чернокожий швейцар любезно открыл двери, пропуская меня внутрь. Девушки из службы справки проверили мои слова, на счет собеседования. Потом одна из них провела к лифту и сказала, что сойти мне нужно на седьмом этаже, а дальше идти по коридору до кабинета № 709. Я кивнула, что все поняла и зеркальный лифт окружил меня же мной. Даже жутковато стало в присутствии стольких клонов. Ощущение неперадаваемое. К счастью, лифт двигался очень быстро и мой творческий ум не успел нафантазировать всевозможных ужасов, связанных с закрытым пространством и мною в этом пространстве.
Я вышла из лифта и оказалась в узком, извивающемся, как змея, коридоре, с окнами на одной стороне и дверьми на другой. Нужную дверь я отыскала без проблем, постучалась и открыла ее. Голая блондинка сидела за компьютером и играла в снайпера на Великой Отечественной войне. Кроме нее, компьютера и телефона на подоконнике в приемной больше ничего не было.
Смутные сомнения зароились в голове. А сюда ли мне нужно?
-- Вам прямо, -- словно прочитав мои мысли, показала девушка рукой на еще одну дверь. – Там открыто.
Я обошла голую блондинку и открыла вторую дверь.
За столом, склонившись над бумагами, задумался полноватый на вид, розоволицый, мужчина лет тридцати, в тройке, с галстуком на шее. На меня он не обратил никакого внимания, словно я призрак, и мне пришлось кашлянуть несколько раз, чтобы он оторвался от своих бумаг и вышел из «нирваны».
-- Да? – вопросительно уставился он на меня бесцветными водянистыми уставшими глазами.
-- Я на собеседование, -- сказала я, не двигаясь с места и продолжая стоять в дверях. – Вы мне письмо написали, -- решила добавить, -- а потом я сама позвонила.
-- А, да-да! – взгляд его оживился и посвежел. – Проходите, присаживайтесь.
Я прошла вперед и села на стул напротив будущего шефа. С нескрываемым интересом он разглядывал меня и облизывал губы – пухлые, похожие на пиявок. Мне стало неловко. Заметив мое состояние, он расслабился и откинулся на спинку кресла, в котором сидел.
-- Имя? – вдруг быстро спросил.
-- Ева, -- назвалась.
-- Цвет? – опять так же быстро спросил он.
-- Простите, что? – не поняла я.
-- Цвет назовите, который нравится, -- объяснил он, -- только быстро.
-- Красный, -- ответила я и подумала, что меня тестируют, наверное, таким образом.
-- Домашнее животное?
-- Кошка.
-- Книга?
«Мастер и Маргарита».
-- Пора года?
-- Весна.
-- Город?
-- Париж.
-- Кинофильм?
-- «История О.»
-- Встаньте!
-- Встаю, -- сказала безо всякой задней мысли и поднялась со стула. А он изучающе вылупился на меня.
-- Я, надеюсь, вы понимаете, почему вы здесь? – вдруг вкрадчиво спросил он.
-- Нет, -- наивно захлопала я глазками, как куколка.
-- Скажите, разве тема БДСМ вам не близка? – так же вкрадчиво продолжал двигаться в выбранном направлении возможный босс.
-- Близка, -- не отрицала я.
-- Так вот, ваша должность, вернее, получение должности, целиком зависит от вашего поведения, -- прямо в ухо, как таракан, залез он мне языком.
Я все поняла. Чувак насмотрелся «Секретарши» с Мэгги Джилленхолл и Джеймсом Спейдером, проникся фильмом и решил попробовать тоже поиметь девочку с пристрастием. Безусловно, он не ошибся, отправляя сообщение мне на «мыло» в том, что я не откажусь от подобного времяпрепровождения совмещать приятное с полезным да еще получать за это деньги. Но на Джеймса Спейдера он вообще не был похож, впрочем, как и я на Мэгги, скорее, на Сару Мишель Геллар – Баффи – из одноименного сериала об истребительнице вампиров. В теме БДСМ я оказалась не так давно, но мне жутко хотелось всего, что эта тема имела в потенциале и, естественно, мне нравилось в ней находиться. Как я открыла для себя новый мир расскажу позже, потому что предпологаемый шеф закрыл дверь на ключ и приказал мне подойти к столу с другой стороны, склониться над ним, упершись ладонями в крышку стола и замереть. По сюжету фильма мой будущий босс должен был отшлепать меня. Я не ошиблась. Несколько сильных ударов, произведенных с размаху ладонью, обрушились на мои ягодицы, причиняя сладостную боль. Да, я мазохистка, признаюсь честно, и мне совсем не стыдно осозновать это, но не до фанатизма, поскольку еще начинающая.
-- Тебе нравится? – оторвал босс меня от стола и повернул лицом к себе, тяжело дыша.
-- Нравится, -- скромно ответила я.
-- Меня можешь отшлепать? – вдруг попросил он и занял мое место.
-- Нет, -- разочарованно развела я руками, сразу же потеряв интерес после его просьбы, как к мужчине. Мужчина должен быть хозяином и подчинять своей воле. Этот же мне подставлял свой зад, как гомосек какой-то, он, впрочем, им и был, хотя жил с женой и ребенком, как выяснилось. Слава Богу, жена ничего не знала об увлечениях дорогого супруга.
-- Может, ты еще и юбочки любишь примерять? – предположила я, перейдя на «ты», как только потеряла уважение к собеседнику, на что он, в общем-то, не обиделся, направляясь к двери.
-- Не уходи, -- перехватил на полдороге меня извращенец, -- давай обсудим, не торопясь. Присядь, пожалуйста…
Ладно, я уступила его уговорам и села на первый попавшийся стул, которых в кабинете находилось множество. Неудавшийся босс сел рядом, по-собачьи заглядывая в мои глаза.
-- Понимаешь, -- взял он меня за руку, -- когда я был студентом, то был влюблен в одну женщину-преподовательницу, которая соглашалась проводить со мной время, если я разрешал ей творить со мной то, что ей нравится. А ей нравилось наряжать меня в свое белье, связывать и хлестать плеткой…
-- И тебе, в конце концов, это понравилось тоже, -- помогла я ему.
-- Да, -- кивнул горе-шеф, -- но мне хочется всегда оказаться на ее месте…
-- Поэтому кинул объявку, -- помогала ему я. – И скольким уже?
-- Только тебе, -- поспешил заверить «мужчина». – Ты очень красивая, готова к экспериментам, я вижу по глазам. Если ты согласишься работать со мной – недостатка в средствах больше не почувствуешь…
-- Но ты же нижний, -- возразила я. – Ты приученный быть снизу с самого начала. Может ты и представляешь себя верхним в фантазиях, но в реальности у тебя вряд ли получится.
-- Давай завтра встретимся на специальной квартире, -- предложил босс в перспективе, -- ты посмотришь на действо, а потом под чутким руководством Розы, моей хозяйки, я возьму тебя в свои руки и…
-- Ты ничего не сможешь сам, -- уничтожала я его мужское начало. – Я люблю мужчин, а с тобой просто теряю время. Продолжай отдаваться Розе. Это получается у тебя лучше всего.
Так смело я разговаривала с человеком, от которого зависило, буду я работать или нет, потому что знала, что ничего здесь мне не обломится. Шеф изначально был противен, к тому же, слишком женственен, его жену было жаль, его нет и работы тоже нет. Я встала и целенаправленно двинулась к двери.
-- Я отвезу тебя, -- все-таки не хотел отпускать меня просто так несостоявшийся требовательный руководитель.
Против я ничего не имела. Лучше ехать на машине, чем в переполненном транспорте в час пик.
Автомобиль у него был шикарный и большой, голубого цвета, с кожаным салоном. Я села назад, но меня попросили пересесть вперед, удобнее разговаривать. Только разговора никакого не последовало. Хозяин машины включил музыку, отвратительную и примитивную, все время глядел на дорогу с умным сосредоточенным видом. Я откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза. Тут же его рука оказалась на моей коленке, полезла вверх под юбку. Ладно, решила, пусть потешится. Но он не остановился на достигнутом. Свернул в какой-то переулок, заехал в тупик, выключил музыку, расстегнул ширинку и, схватив меня за шею, склонял к минету, на удивление, сильными руками.
-- Не отпустишь, -- прошипела я, тщетно вырываясь, -- откушу все хозяйство!
Он отпустил, поднял руки вверх. Я рванула дверку, в надежде вырваться из машины, но та не поддалась. Этот козел заблокировал выход.
-- Я тебе ничего не сделаю, -- тяжело дыша, проговорил, -- и отвезу, куда скажешь. Только не мешай, хорошо?..
Такой умоляющий взгляд только мертвого не разжалобит.
-- Хорошо, -- согласилась я и снова удобно устроилась на сиденьи.
Неудачливый маньяк достал из бардачка презерватив, натянул его кое-как на своего червяка и стал дергать его, как насос, при этом одна рука его сжимала мою грудь под блузкой, а глаза его застряли в моих трусах под задранной юбкой. Стонал и пристанывал незадачливый шеф, как женщина. Слава богу, длилось это недолго. Около минуты. Меня чуть не стошнило.
Ничего не говоря, он выбросил испльзованный презерватив и завел машину. До самого моего дома никто из нас не произнес ни звука. Потом, когда я выходила из машины, он сказал, что завтра будет ждать.
-- И не надейся! – как отрезала я и поспешила в подъезд.
Оказавшись в квартире, первым делом я заперлась в ванной, сняла всю одежду, что была на мне, и бросила в стиралку, сама встала под душ, смыть все прикосновения незапланированного свидания, чтобы и воспоминания о нем не осталось.
Смайл так и не поел. Ждал меня, отпугивая голодные боли компьютерной стрелялкой.
-- Евушка, -- не отрываясь от экрана, занюнил он, как только я вошла в нашу комнату. Комнат было четыре и в каждой жили родственники Смайла – две сестры с мужьями и родители. Готовили каждый себе. – Евушка, я буду сегодня кушать или нет?..
-- Будешь, -- успокоила мужа, сама готовая сорваться на нем, хотя он ни в чем не виноват. – Будешь, -- повторила я и отправилась на кухню, спрятавшись в домашний халат, готовить ужин. К счастью, на кухне никого не было.
2
Я выросла в глухой и забытой Богом деревне, чье население составляли жлобы, алкаши, выродки и дегенераты. Уже с детства, если ты читал книжки, тебя переставали считать человеком и всячески оскорбляли и издевались твои же сверстники и одноклассники, а также все старшие. Взрослые на жалобы не реагировали. Они были еще хуже детей. Мы с Гошей, хоть разница у нас в пять лет, но коснулось это нас обоих в полной мере, как белые вороны в окружении черной стаи выплясывали танец смерти. Каждый норовил задеть, зацепить, заставить танцевать этот танец до конца. Гоша страстно любил читать. Возможно, чтение само выбрало его, чтобы, хоть на мгновения, длиною в объем книги, он смог забыться и оказаться в лучшем и светлом мире, поверить, что не все люди скоты. Естественно, родители не могли позволить себе покупать ребенку книги. Денег не хватало им на «бырло», не то что на ненужные абсолютно в хозяйстве вещи. Гоша ходил в библиотеку, размещавшуюся в сельском клубе, который находился в самом центре деревни, где собирались с самого утра дегенераты и алкаши, такие же чада присоединялись после уроков в школе. Походы в библиотеку всегда для Гоши заканчивались побоями. В скором времени он стал отбиваться, защищаясь, давать отпор. Во дворе построил турник и каждый день подтягивался, разрабатывал акробатические трюки, которые мог позволить этот турник. С кирпичного завода, закрывшегося сразу после развала Советского Союза, оставив 80% местных жителей без работы, в том числе и наших родителей, прикатил колеса от вагонеток, очень похожие на штангу, занялся раскачкой мышц и пресса. К семнадцати годам, к окончанию школы, Гоша превратился в красивого парня и душой и телом, можно сказать. Вынужденный обстоятельствами с детства зашишаться, он никого и ничего не боялся, дрался жестоко, но по делу, повторяя, что добро должно быть с кулаками. На велосипеде ездил два раза в неделю в райцентр на репетиции театра Дома культуры. Ему нравилась сцена и он мечтал стать актером, что, по большому счету, ему и удалось. Он выскочил из этой грязи и вони, так называемой пафосно «родины», и забыл о ее существовании. И я его не осуждаю. Сама последовала его примеру, только более кардинально, чего от меня никто не ожидал, даже я сама не верила, как решилась на такое.
Гоша с подругой, подруг у него было много, но сильно он не увлекался, не разменивался на мелочи, летом ходил на дискотеки, проводимые на турбазе, расположенной неподалеку от деревни, брал и меня с собой. Что мне было делать одной долгими вечерами в компании пьяных друзей мамки с папкой? Мне едва стукнуло двенадцать лет, но выглядела я на все четырнадцать, поэтому глаза на меня сломал не один мальчик. Целоваться, как видите, меня научили рано. И сексуальный опыт я обрела бы в младенчестве, если бы не испугалась, когда увидела то, чем в меня собирались воткнуть. Взгляд мой остановился на этом чуде природы и застыл в ужасе, а рот раскрылся в немом крике «не хочу». Мы были одни в комнате. Парень, лет восемнадцати, из отдыхающих, притащил меня к себе показать на видео фильм ужасов, от которых я просто тащилась, а этот, который он обещал показать, не видела, но очень хотела посмотреть. Никакого видео, естественно, у него не оказалось. Он закрылся на ключ, поставил меня на колени и в мой открытый от ужаса детский ротик пытался вставить свой член. Да куда? Детский же ротик так широко не открывается. Но, видимо, даже попытка его завела, потому что через какое-то время в мой рот что-то брызнуло, от чего меня тут же стошнило и я истошно закричала, как сирена. Прорвало, наконец. Дверь вышибли, парня сбили с ног, ко мне склонились люди. Какая-то девушка подняла мне голову, провела рукой по лицу, вымазав пальцы в липкую массу.
-- У нее все лицо в сперме! – возбужденно воскликнула она. – Ева, что он делал с тобой? – И к окружающим: -- Зовите Гошу!
Никогда я не забуду Гошиного взгляда зверя. Он методично избивал парня удар за ударом, поднимал упавшего, снова бил и снова поднимал, вымещая всю злость на нем одном, накопившуюся за долгие годы обид, сидевших в нем, как черви, и точивших изнутри.
Что стало потом с тем парнем, я не знаю. Помню только, что он попал в реанимацию, а Гошу никто не сдал ментам. Меня же, трясущуюся от нервов и страха, зареванную, Гоша на руках отнес домой.
Это был не первый случай. Были и похожие. Но они заканчивались безвредно.
Я подумала и решила, что нужно повременить с походами на дискотеки и со свиданиями, получив тяжелую моральную травму, лет до шестнадцати. К этому времени должно пройти отвращение к мужчинам, чьи козлиные рожи вызывали во мне приступы рвоты. К тому же, Гоша уехал учиться в столицу. Он поступил в театралку, как и хотел. Странно, но никто не верил, что он поступит, ведь его за человека не считали. Самое обидное, когда дегенераты принимают тебя за дегенерата. Гоша больше не вернулся в деревню. Он даже на похороны родителей не приехал. И я его не осуждала. Я и сама бы не приехала. Хотя нехорошо так говорить о мамке с папкой. Родителей не выбирают, а заслуживают. Вычурная сентенция. Мне она никогда не нравилась, но, тем не менее, факт остается фактом.
Я с головой ушла в религию, в ней нашла спасение и утешение. Как раз в то время в деревне появилась баптистская церковь, которая и приняла меня в свое лоно. Когда умерли родители, сгорели, и в буквальном и в переносном смысле, заснули пьяные, а папка с зажженной сигаретой, отчего случился пожар, церковь забрала меня из школы и определила в библейский колледж, который я закончила с красным дипломом. Конечно, диплом этот не имел никакой силы в мирской жизни, но свидетельствовал о высшем духовном образовании.
За годы учебы я ни разу не услышала плохих слов, недоброжелательства не почувствовала в свою сторону, злости, ненависти. Только умиротворяющая всепоглощающая любовь окружила меня заботой и уютом. Меня даже хотели выдвинуть в миссионеры, что считалось почетным и знаковым для выпускников.
В колледже я и замуж вышла за старшего на курс Смайла. Из всей семьи он единственный был верующим. Сейчас Смайл сильно изменился. Но тогда это был веселый, озорной затейник, который никогда не сидел на одном месте. Все ему было интересно, все он хотел попробовать на зуб, во всем разобраться и всем доставить радость. Поскольку Смайл был столичным парнем, жил он дома с родителями, а ко мне приходил в общежитие при колледже, всегда с цветами и тортиком. Развлекал меня и двух соседок по комнате разными смешными байками и случаями из своей жизни и жизни друзей или знакомых, но целоваться не умел. Я не говорила ему этого, потому что чувствовала, что Смайл позовет меня замуж, а если скажу, обидится и не то, что не позовет, а вообще перестанет приходить в гости. Хотя, кроме него, в женихи мне набивались еще несколько парней. Я же была первой красавицей колледжа, это вам не хухры-мухры. И поняла я это, конечно, не сразу, но очень быстро, сравнив себя с остальными девушками-студентками. Тогда же все чаще мне стали сниться сны, повторяющие в различных вариантах и ритмах те сцены и эпизоды из небольшого моего детского сексуального опыта. Я просыпалась в поту и вскакивала, отгоняя сон, но засыпая вновь, расчитывала, что приснится то же самое. Физиологическое, то, что заложено природой, как его не закапывай и не замуровывай, все равно вырывается наружу и фонтанирует с невероятной мощью. Поэтому я с нетерпением ждала замужества, ведь до свадьбы нельзя – грех, чтобы насладиться тем, о чем не говорится и скрывается при свете дня, но что необходимо и позволено делать в браке. Тем более, что Смайл обещал открыть мне такие горизонты и дали, которые я и представить себе не могла.
С Гошей мы перестали общаться сразу после того, как я покаялась и приняла крещение. Он не понимал и не хотел понимать моего решения. Считал, что я попала в религиозную секту фанатиков, но, если мне там хорошо, мешать не будет. Однако и в гости приходить не будет тоже. Он вообще к религии и вере, в частности, относился скептически, спорить на тему не любил и всячески противился разговорам, затрагивающих Бога. Понять его можно и Гошу я поняла, но не сразу. Сначала упрекала в невежестве и незнании жизни, это я-то, соплячка необразованная, прочитав несколько страниц библии, пытаясь вразумить и наставить на путь истинный. Сама оттолкнула от себя Гошу. С тех пор мы не общались. Но он был единственным родственником, родным братом, которого не позвать на свадьбу я не имела права. К тому же, что это за невеста такая, которую некому подвести к алтарю?
Я позвонила в театр узнать расписание ближайших спектаклей с участием Гоши, хотя могла, в принципе, и сходить лично познакомиться с репертуаром на афише. Мне вежливо подсказали нужные дни и, выбрав методом тыка один, я отправилась на представление, при чем, честно купила билет.
Спектакль шел на военную тему. Гоша блестяще справлялся с ролью. Военная форма сидела на нем, как влитая. Я смотрела на него, на его лицедейство, и гордилась, что я родная сестра, а он мой старший брат. Его игра пробирала до дрожи, а слезы текли по щекам, не останавливаясь, особенно поразил финал, когда герой Гоши погибал. Я аж вскрикнула, испугавшись за него, и закрыла глаза, чтобы не видеть лица смерти, хоть и ненастоящего. Когда открыла, взволнованно улыбнулась. Гоша, держа за руки партнерш, благодарно кланялся и лучезарно улыбался, живой и невредимый.
После спектакля к братику было не пробиться. Но я покорно ждала, пока рассеется толпа фанаток, потом попросила кого-то из работников театра, чтобы передали Гоше, что его ждет сестра. Он не задержался ни на секунду. Сразу выбежал, увидел меня, схватил на руки, закружил и поцеловал, на зависть многим и многим девушкам, стоящим в сторонке в ожидании возможности хоть автограф получить.
Гоша увел меня в свою гримерку и заперся на шпингалет, усадил меня в кресло, сам присел на краешек стола у зеркальной стены.
-- Потрясающе выглядишь! – оценивающе, по-мужски, рассмотрел меня братик.
-- Спасибо, -- потупила я глаза, но быстро подняла их и восхищенно ответила: -- А ты потрясающе играл!
-- Еще бы! – самодовольно встряхнул головой Гоша. Но меня нисколько не покоробило это. Он артист, артисты, как дети. Тщеславие и самомнение им необходимо, чтобы стимулировать личный творческий рост. – С чем пожаловала? – охотно спросил потом и высказал предположение: -- Надеюсь, не за тем, чтобы агитировать меня вступить в твою секту?
-- Гоша, не начинай! – не понравился мне его тон. – Я же не учу тебя, как нужно говорить и двигаться на сцене.
-- Ну, ты априори не можешь этого делать, -- возразил он. – Но не будем о грустном. Что-то случилось?
-- Я выхожу замуж, -- в лоб, как снайпер, выпалила я.
-- Куда ты выходишь? – уставился Гоша на меня строго и как-то по-отцовски, что я вдруг потерялась вся и не знала, что делать, да еще засомневалась, нужно ли мне замуж вообще.
-- Замуж, -- еле слышно повторила я, со страхом, как приговора, ожидая, что Гоша скажет дальше.
-- Это же прекрасно! – спокойно произнес он. – Мечта каждой женщины – выйти замуж. К тому же, ты созрела как раз для такого шага. Избранник твой – достойный человек?
-- Старше меня на курс, -- появившаяся было надежда, что все пройдет гладко, погасла, как огонек свечи.
-- Он что, тоже богом ударенный, как и ты? – взорвался Гоша.
-- А за кого, по твоему, я должна выходить замуж? – рассвирепела и я. – За ублюдков, таких, как в деревне? Или за таких, как твои друзья-гомосеки?..
Гоша расхохотался.
-- Что ты смеешься? – ударила я его кулачком в плечо, от чего он еще больше расхохотался. – Я что-нибудь смешное сказала? Или сама такая смешная?
Гоша сгреб меня в охапку, сел в кресло, в котором сидела я, меня посадил к себе на колени.
-- Как ты сказала, «друзья-гомосеки»? – сквозь смех проговорил он и снова неудержимо засмеялся, заразив и меня. – Тебе слова-то такие можно произносить? Боженька не заругает?
-- Прекрати, -- шутливо отвечала я.
-- Да, сестренка, -- успокоившись, но еще вздрагивая периодически от беззвучного смеха, сдерживая себя, вздохнул Гоша, -- семейка у тебя будет еще та…
-- Ты придешь на свадьбу? – спросила я.
-- Конечно приду, -- не задумываясь, ответил Гоша. – Ты же мой единственный родной человечек.
-- Только… -- замялась я.
-- Только что?
-- Свадьба будет безалкагольная. Сам понимаешь…
-- Ну, что тут поделаешь, -- задумчиво произнес Гоша. – Будем пить минералку. Иногда полезно.
-- Спасибо, Гоша! – чмокнула я братика в щечку.
Он проводил меня до метро. Хотя, кто кого провожал, было непонятно. Липнущие со всех сторон фанатки замедляли движение и вообще преграждали дорогу. Утром Гоша приехал в общежитие от колледжа, поставил всех на уши, во первых, своим визитом. Верующие люди, хоть и закоснелые в консерватизме, но такую личность, как мой брат, трудно было игнорировать. Во-вторых, удивил меня. Он подождал, пока я оденусь, потом усадил в машину, но ничего не говорил, почему приехал за мной, и куда едем. Остановилась машина у свадебного салона. Гоша купил мне платье, самое красивое и умопомрачительное, которое я выбирала полдня, он же спокойно и терпеливо ждал, а вокруг бегали и суетились девочки из персонала. Я была счастлива за такой подарок, потому что собиралась брать платье из проката. В день свадьбы Гоша организовал и девушек из салона красоты, которые делали мне укладку, маникюр и из просто красивой невесты превратили в прекрасную. Смайл, когда увидел меня, упал в обморок от неожиданности, пораженный силой моей красоты.
Гоша появился не один, с подругой, Марией Журавлевой, декаденствующей поэтессой и драматургом, по чьей пьесе готовился премьерный спектакль, в котором, безусловно, Гоша репетировал главную роль. Лет под двадцать пять, приятной наружности, со слегка пышными формами, она не сводила глаз с Гоши, одетого в белую тройку, но с черным галстуком и в черных ботинках. На двоих, они подарили нам со Смайлом две тысячи долларов, но побыли недолго. Когда закончилась торжественная церемония, удалились, отмечать мою свадьбу в своем кругу. На их месте, мне тоже было бы неинтересно, наверное. Уходя, Гоша предупредил Смайла, что, если он узнает, хотя бы в полунамеках, о возможных обидах, причиненных сестренке, Смайл очень пожалеет о том, что вообще знаком С Гошей. Но супруг Евы – глубоко верующий человек, поэтому Гоша не сомневается в его порядочности. Братик поцеловал меня на прощание, кивнул Смайлу. Его спутница тоже поцеловала меня, пожелала счастья, по щеке Смайла провела рукой.
Отец Смайла вообще не пришел на свадьбу. По его представлениям, свадьба без водки и последующей драки – фарс и ничего больше.
Но, тем не менее, свадьба состоялась.
Было весело, легко и просто. Проводились различные игры и конкурсы. В качестве сюрпризов приглашенные гости разыгрывали для нас театрализованные представления, пели песни, поздравляя меня и Смайла и славили Бога.
3
Утро взорвал телефонный звонок моего несостоявшегося работодателя. Обычно на ночь я отключаю телефон, но в тот раз забыла. Смайл зло пробубнил что-то на ухо и укрылся с головой одеялом. Я вылезла из постели, сонная и растрепанная, схватила телефон и послала назойливого обонента на самый далекий и длинный хутор, но в ответ услышала истерический хохот, который, не то, чтобы испугал, заставил насторожиться. Что-то в смехе было не так.
-- Выгляни в окно, сука, будешь приятно удивлена! – сменился хохот на приглушенный шепот.
Я нырнула под занавеску, уставилась в окно. С девятого этажа открывался прекрасный вид урбанистического двора, в котором, прямо напротив подъезда, под самыми окнами, стояла машина нарушителя спокойствия, а сам ее хозяин сидел на капоте, свесив ноги, и махал мне рукой.
-- Ты что – больной? – вырвалось у меня во весь голос.
-- Евушка, нельзя ли потише! – требовательно провозгласил Смайл из-под одеяла. – Здесь все-таки люди спят! Выйди куда-нибудь и там разговаривай. А еще лучше выключи телефон и приготовь чего-нибудь покушать…
Я выбежала из комнаты в зал, где тоже прилипла к окну.
-- Надо поговорить, -- продолжал несостоявшийся работодатель. – Выходи немедленно или я лично поднимусь и устрою в твоем семействе такой кипеж, что геноцид покажется раем.
-- Ты на часы смотрел, ублюдок?.. – вскипела я, но говорила тихо, боясь разбудить сонное царство «родных и близких».
-- А как же! – отозвался обонент. – Самое время побеседовать по душам. Тем более, что я обещал тебя ждать. Вот сижу и жду. Но не испытывай моего терпения. Я уже почти настроился подняться к тебе…
-- Сиди, где сидишь, козел! – выдала я. – Сейчас выйду.
-- С нетерпением ожидаю!
Я отключила телефон и выскочила из квартиры в том, в чем и проснулась. На мне болталась длинная, как платье, белая футболка, которую я одевала вместо ночнушки. Джинсовые короткие шортики я все-таки успела натянуть и всунуть ноги в шлепанцы. Ненакрашенная, неумытая, с торчащими в разные стороны волосами, больше похожая на фурию, чем на красивую девушку, я распахнула настежь подъездные двери и с разбегу набросилась на этого тупоголового извращенца, который радушно распахнул объятия в надежде принять меня в свое лоно, но очень удивился, когда я заехала ему между ног коленом, при этом потеряв один шлепанец. Чувак согнулся в три погибели, схватившись за больное место, взвыл, как белуга. Тем же коленом я сломала ему нос. Заливаясь кровью, он свалился на асфальт навзничь, ревя ревмя и дрыгая ногами, а я его еще пинала в толстые бока. Вдруг меня какая-то сила отшвырнула вперед. Я ударилась лицом о капот, но не упала. Та же сила подняла меня за шиворот и засунула в машину на заднее сиденье, зажимая рот рукой. Краем глаза я увидела, что избитую мною карикатуру на мужчину тоже засунули на переднее сиденье рядом с водителем, хлопнули дверки и машина тронулась. Я начала вырываться. Приятный женский голос сообщил мне, что, если я не успокоюсь, мне сломают пальцы. Я кивнула, что поняла и больше не дергалась.
С двух сторон от меня сидели в странной униформе, не то в военной, не то в милицейской, с пилотками на головах, две женщины лет по тридцати модельной внешности, в кожаных туфлях на высокой платформе. Одна из них меня и шандарахнула дверкой, открывая ее, когда я пинала безмозглого юриста. Она же зажала мне рот, а потом, убирая руку, вытерла ее о мою футболку. Машина была другая, но очень похожа и с внешней стороны и внутри на ту, в которой я находилась вчера. Только стекла были тонированные.
-- Сейчас раздеваешься, и без лишних вопросов! – приказала другая, та, что сидела слева.
Не ожидая, пока я самостоятельно сниму одежду, та, что справа, несколькими ловкими движениями сорвала с меня футболку, а шортики и трусы искусно разрезала ножом, вытащила из-под меня и выбросила на ходу в окно, чуть приоткрытое. Кожаное покрытие, нагревшееся утренним солнцем, неприятно обожгло обнаженную плоть. Я заерзала. Мне тут же швырнули в лицо полиэтиленовый сверток, приказали развернуть его и одеться. Это была кремовая шелковая пижама.
Когда я облачилась в обновку, мне связали руки за спиной, рот заклеили скотчем, голову спрятали под шелковым мешком.
Испуганным мышонком я вжалась в спинку сиденья, не зная, что и думать. Похищать меня не имело никакого смысла, если логически рассуждать. Выкупа за меня ни в жизнь не получить, поскольку денег-то у нас не водилось. Как только они появлялись, не задерживаясь, сразу же исчезали. Смайл и мои, и свои средства вкладывал в машину, которая была дороже ему, чем, собственно, я. Может, он вообще обрадуется, что я пропала. Хотя, загибаю. Не такой уж он и плохой. На органы пустят? В проститутки продадут? В рабство?.. А куда милиция смотрит? Человека похищают средь бела дня, а они и усом не шевелят! Вернее, средь бела утра. Поэтому и не смотрит никто. Все спят в свои законные выходные. Вот так умрешь и никто не узнает, где могилка твоя.
Главный злодей, получивший люлей (стихи прям), сопел впереди, ныл и хныкал, как девчонка. Пусть бы с меня брал пример. Сижу, беспомощная, в полном неведении, куда и зачем меня везут, и ничего, не жужжу, как говорится. А так хочется зареветь, закричать, чтобы меня спасли, как в дешевых американских фильмах ужасов…
-- Это ни в какие ворота не лезет, -- канючил терпила. – Не девушка, а просто маньячка какая-то. К ней всем сердцем отнеслись, а она – драться…
-- Рот закрой свой! – приказала одна из моих конвойных. – Слушать противно!
-- А ты не слушай, -- посоветовала ей подруга справа, -- добавь еще. Ему же нравится.
-- Мне нравится совершенно другое! – поспешил заявить немощный. – И в отчете я укажу всю правду о действиях этой… неблагодарной.
-- Заткнешься ты когда-нибудь или нет! – не выдержала та, что слева и влепила ему затрещину. Тот заскулил и больше за всю дорогу не произнес ни слова, впрочем, как и все остальные, только хныкал потихоньку.
Ехали долго. Я задремала. Очнулась от удара ребер о что-то твердое, но смягченное, видимо, ковровой дорожкой. Это меня вытолкали из машины. Рывком подняли, просунули руки мне под мышки и поволокли куда-то вверх по лестнице, застеленной ковровой дорожкой, которую я чувствовала босыми ногами.
Остановились, по всей видимости, у двери. В нее постучали. Дверь отворилась и меня поволокли дальше. Опять остановились. Посадили на жесткий деревянный стул с полукруглой спинкой, ноги привязали к ножкам стула. Сняли мешок с головы и сорвали с губ скотч.
Я сидела в центре небольшой полутемной комнаты с одним зарешеченным окном, с голыми стенами, стилизованную под допросную, как в фильмах про «зону». Из мебели в ней находился еще стол, на которой стояла лампа, графин с водой, два граненых стакана, красная папка лежала посредине стола. Две мои конвойные стояли в дверях, как секьюрити у входов на модные пати.
-- И что дальше? – спросила я у них.
Но они не ответили. Они вообще на меня не обращали внимания, будто меня не существовало вовсе. Стояли, как памятники самим себе, уставившись в одну точку и скрестив на грудях руки.
-- Дальше что? – повторила я свой вопрос, который повис в воздухе без ответа, как неприкаянная душа.
-- А дальше все зависит от вас, -- распахнулась дверь и в помещение вошел приятной наружности молодой человек с черными длинными волосами, собранными в хвост, в дорогих туфлях, джинсах и футболке без рукавов, поигрывая внушительными бицепсами.
Он уселся на столе лицом ко мне и уставился острыми колючими глазами.
-- Каким образом? – не поняла я.
-- Поверьте, вы здесь не случайно, -- произнес он. – Никто даже головы не повернул бы в вашу сторону, если бы вы не были собой.
-- Это как? – все же не понимала, куда он клонит.
-- Между прочим, вы можете прямо сейчас встать и уйти, -- вдруг заявил молодой человек, -- чтобы не тратить зря ни мое, ни свое время.
-- Ни фига себе! – возмутилась я. – Это я еще ваше время трачу?! Вы в своем уме, говорить такое?! И вообще, как я, по-вашему, встану и уйду? Вместе со стулом, что ли?..
-- Вас немедленно освободят.
-- Зачем тогда везли сюда и устраивали весь этот маскарад?
-- Проснулось любопытство? – улыбнулся молодой человек, обнажив прекрасные белые зубы, как у голливудских кинозвезд.
-- Это не любопытство, -- возразила я. – Вам от меня что-то нужно, судя по всему, а не мне от вас.
-- Тут вы ошибаетесь, смею вас уверить, -- продолжал улыбаться молодой человек. – Мне вы не нужны абсолютно. А вот то, что я могу предложить вам и, собственно, поэтому мы вдвоем с вами здесь и собрались, для вас непосредственно представляет огромный интерес.
-- Удобная позиция, -- произнесла я, -- предлагать беспомощной жертве свободу, глядя на нее сверху вниз.
-- Свободу я вам не предлагаю, -- отозвался тот.
-- Что же тогда? Несвободой я уже сыта.
-- И тут вы ошибаетесь, не разобравшись в понятиях «свободы» и «несвободы». К тому же, сами еще не знаете, какое из состояний вам ближе.
-- Вы знаете это лучше меня?
-- Не я. Я всего лишь, что-то вроде посредника.
-- И?..
-- Вам же нравится фильм «История О.»?
-- Ну, нравится, и что?
-- Догадайтесь сами.
-- Вы хотите сказать, что построили и открыли замок рабынь? – полоснула догадка, как нож по горлу. – Эдакий проклятый рай для страждущих?
-- Не совсем, -- покачал головой молодой человек. – Вернее, совсем не то, о чем вы подумали.
-- А о чем я еще могла подумать, если вы спросили, нравится ли мне «История О.»?
-- Логично, -- согласился он. – Но все равно мимо. Объясняю.
-- Будьте любезны, -- склонила я иронично голову.
-- А вам идет, знаете, словесная самооборона, -- заметил молодой человек. – Ничего не пописывате соучайно?
-- Случайно не пописываю, -- ответила я и нетерпеливо потребовала: -- Вы что-то объяснить хотели.
-- Да-да, -- кивнул он. – То, что вы оказались здесь, сугубо ваша вина, -- начал он и сделал паузу, вероятно, ожидая, как я отреагирую на подобное заявление, но я промолчала, внимательно вслушиваясь в его слова. – Вы искали работу, поэтому пришли в нашу холдинговую компанию, в которой сотрудники получают очень высокую зарплату, даже секретари. Но секретари у нас необычные. Отведенная им роль в работе холдинга – самая главная. Они должны быть красивы, умны, обаятельны, коммуникабельны, с отличным вкусом во всех областях, затрагивающих интересы холдинга, спортивно подготовлены, способны выдержать любые физические и моральные нагрузки, желанны и артистичны, а главное, жизнелюбивы. Вам еще интересно? – пялился он на меня, как на какую-то проститутку, оценивая примерную стоимость услуг.
-- Продолжайте, -- отозвалась я.
-- Для каждого будущего секретаря необходим испытательный срок, продолжительностью в один месяц. Для вас он уже начался, но юридической силы пока не имеет. Как только вы подпишете контракт, испытательный срок войдет в полную свою мошность и вами займутся профессиональные педагоги и специально подготовленные сотрудники холдинга. Но в протяжении всего месяца вы не имеете право на самостоятельные решения и поступки. Другими словами, вы становитесь пластилином, из которого лепят нового человека, именно такого, какой необходим холдингу. Ничего страшного с вами не произойдет. Память стирать не будут и опыты ставить, как на крысах, тоже. Это своего рода курсы секретарей. Добавлю еще от себя, жизнь, в полном ее проявлении, вам будет обеспечена со стопроцентной гарантией.
-- А несвобода, в полном ее проявлении, обязательный атрибут? – съязвила я, но оказалась права.
-- Я еще раз повторяю, -- произнес молодой человек, -- насильно вас никто не заставляет подписывать контракт. Либо вы его подписываете, либо вас садят в машину и отвозят обратно, туда, откуда привезли. Тогда вы забываете о нас, мы, соответственно, о вашем существовании.
Я задумалась. Что я, в принципе, теряю? Нелюбимого мужа с жилплощадью, на которой живу на птичьих правах? Двух любовников, от которых не особо завишу, скорее, они от меня, к тому же пропавших неизвестно куда, не без участия моего драгоценного муженька? Работу? Но я безработная и безденежная. Да и жизнь сложилась как-то комом, как первый блин. То, что предлагал этот качок – дышало красотой и насыщенностью, самой жизнью. А ведь так хочется дышать по настоящему, не притворяться, что дышишь, а на самом деле задыхаешься. Может быть, это шанс, посланный свыше, чтобы я, наконец, вдохнула в себя жизнь полной грудью, а не употребляла суррогат. Кто я такая по жизни? Ведь никто. И ничего у меня нет. И не было никогда. Хвастаться нечем. Даже оправдываться не в чем. Скучно и однообразно…
-- Где подписывать? – выдохнула я. – И чем?
Молодой человек взял со стола папку, извлек несколько листов и подошел ко мне. Вместе с ним приблизилась и одна из конвоировавших меня в машине, с приготовленной к применению темно-бордовой губной помадой в руке. Она аккуратно накрасила ею мои губы и встала за спиной. Молодой человек показал контракт на семи листах и я каждый, по очереди, поцеловала в указанном месте, оставив таким образом автограф, согласившись на все условия и пункты, предусмотренные документом. Молодой человек поблагодарил и откланялся. Девушка-конвоир вытерла мне губы влажной тряпочкой, отвязала от стула и попросила встать на то место, где стул стоял. Тут же подо мной провалился пол и я полетела вниз, как в пропасть, даже забыв испугаться или так испугалась, что не могла произвести ни звука.
Упала я на сложенную стогом кучу шелка, скатилась с него и оказалась ничком на паласе. Меня тут же больно подняли за волосы и поставили на колени в круг из одиннадцати девчонок, в таких же пижамах, как у меня, и так же стоящих на коленях, склонивших головы вниз.
-- Ну, что, вроде все? – услышала я женский сиплый голос.
-- Все, -- согласился мужской бархатный баритон.
-- Все подняли головы! – приказал женский сиплый голос.
Двенадцать, вместе со мной, девушек, как одна, мгновенно исполнили приказание.
Мы находились в круглом помещении, очень плохо освещенном, окруженные нескольким десятком мужчин в пятнистой форме, похожей на военную. Единственная женщина, в такой же форме, как у мужчин, толкала речь.
-- С этой минуты, -- провозгласила она. – Вы все – никто и звать вас никак. Не все вы пройдете испытательный срок до конца, но в этом нашей вины не будет. Вы добровольно подписывали контракт. Ни одна ваша жалоба, ни один ваш крик о помощи никто не услышит. Вас нет и не было никогда. В мир вы вернетесь другими. А сейчас встали, построились по двое, и пошли вперед за мной!
4
Первую свою брачную ночь я ждала, как откровения. Я надеялась реализовать все эротические фантазии, бунтующие в голове одна против другой, боявшиеся оказаться пропущенными, забытыми в спешке. И Смайл обещал поддержать меня и помочь открыть тайны наслеждения вне греха, он неоднократно повторял, что я ни насекунду не пожалею о том, что выбрала его, и еще буду просить пощады, обессиленная в постели. С каким нетерпением я считала минуты, разделяющие меня и кровать!..
Желая подбодрить мужа, я опустилась на колени, намереваясь, в благодарность за предстоящее удовольствие, наградить его пенис смелостью и решительностью. О члене во рту я мечтала еще с тех пор, как на турбазе вынужденно попробовала его на вкус. Однако Смайл оттолкнул меня. Лицо его перекосило не то от страха, не то от ужаса.
-- Что ты деалешь?! – зашипел он на меня в полумраке. – Твоя склонность к подобному убивает тело и убивает душу, -- начал вещать, как проповедник. – Это недостойная и низкая склонность. Ты не знаешь, куда она тебя заведет и как обратится против тебя. Пока этот грех владеет тобой, милость Божия оставила тебя. Молись! Молитва поможет тебе, когда обуревают греховные помыслы! Ты раскаиваешься в своем грехе? Верю, что раскаиваешься. И ты дашь обет Господу, что Его святою милостью никогда больше не прогневишь его этим безобразным, мерзким грехом. Ты дашь этот торжественный обет Богу?..
-- Да, Смайл, -- я испугалась, больше, чем он, если он был испуган моим желанием сделать ему приятное. А что мне оставалось делать, я впервые его таким видела…
-- Дай обет, Ева! – грозно нахмурил брови Смайл, как Зевс, метая громы и молнии. – Тебя совратил Дьявол! Гони его обратно в преисподнюю, когда он будет искушать тебя, гони этого нечистого духа, ненавидящего нашего Создателя! Не оскверняй тело свое! Дай обет Богу, что ты отрекаешься от этого греха, от этого мерзкого, презренного греха!
Я заревела, не понимая, чего такого я сделала, так прогневив мужа, упав на четвереньки. А он положил мне руку на голову и провозгласил:
-- Господь да благословит тебя, Ева!
Полночи я простояла на коленях, читая покаянные молитвы и жития святых вслух. Смайл же внимательно внимал, лежа на кровати, потом милостиво разрешил лечь рядом, потрогал грудь, но не поцеловал, навалился всем весом в поисках прохода в меня, долго ерзал и елозил, пока нашел, что искал, несколько минут подрыгался и успокоился, завершив задуманное действо. Отвернувшись к стене, сказал, что постарался на мальчика.
И все?..
Сказать, что я была разочарована – ничего не сказать. Но я подумала, что так и надо. Смайл был мужчиной, мужем, при чем первым и единственным, ему виднее. Я же ничего не знала о сексе, как таковом, хотя за плечами имела уже восемнадцать лет жизни, но расчитывала на большее все равно. В проститутки же шли не ради того, что испытала я…
Однако ничего не изменилось. Сколько я не просила мужа рассказать смысл секса и супружеских отношений, он всегда находил кучу отговорок, приправленных цитатами из библии, что женщина должна блюсти целомудренный образ жизни и зачинать детей где-то раз в год.
Я верила ему еще в течении последующих трех лет, так же, как и божьим заповедям. Мы жили, можно сказать, аскетически, как и велит Господь, настоящему пастору, несущему в люди благую весть. Смайл был командирован в миссию вещать истину и «собирать в одно стадо заблудших овец». Я, как жена декабриста, последовала за ним. Но не очень-то охотно миряне слушали Смайла, бросались в него гнилыми яблоками и помидорами, а иногда и камнями. Даже били иной раз. Сначала меня саму злило отношение к божьему слову людей, которые не впускали в себя Бога, отрицали его и всячески поносили, но я никогда не слышала содержания проповедей мужа. Когда прислушалась, специально подслушав, как Смайл репетирует, потому что он никогда не брал меня с собой, обиженный на то, что я никак не могла родить ему ребенка, пришла в ужас от тех слов, которыми он надеялся привлечь внимание к Богу и обратить всех в веру. Смайл поносил все достижения искусства. Литература, живопись, кино, музыка, театр – наущения Дьявола. От них нужно и должно отказаться, покаяться и молить прощения за пользование ересью, спасать душу, если не тело. Следует читать только церковные книги и слушать только божественную музыку в храме божьем. От всего остального отказаться и так далее в том же духе. Я попросила ни в коем случае не говорить подобного местным жителям, но Смайл не послушал меня и оказался в реанимации. Его очень сильно побили, сломали ребра, челюсть, нос, отбили почки и селезенку. Думала, что не выживет. Однако Смайл выкарабкался, но решил отказаться от карьеры миссионера. Он вернулся в дом своих родителей и меня туда привел. Нам выделили комнату. Я пыталась устроиться на работу, но без образования никуда не брали, тогда я посоветовалась со свекровью, что делать? Та позвала дочек и мужа. Вместе мы пришли к соглашению, что мне нужно поступить учиться, как раз время тестов подошло. В итоге я стала студенткой БГУ. Смайла раздражало, что меня целый день не было дома, а когда появлялась, с головой зарывалась в учебники, не обращая на него никакого внимания, уставшего и имеющего право на минимум ласки, он устроился на завод, где работали и родители, они его туда и пристроили. Минимум я ему и давала, потому что максимума он не хотел, а развлекался по ночам созерцанием порнофильмов в интернете он-лайн, самоудовлетворяясь. Тряпки с засохшими следами этого самоудовлетворения я потом находила под матрасом.
Прожив в браке восемь лет, в двадцатипятилетнем возрасте, я практически ничего на практике не знала о сексе, но очень хотела узнать. Мужа я давно не любила, но жила с ним, потому что некуда было деться, да и он не хотел ничего менять. Его устраивало, что я рядом, что готовлю ему, стираю носки, трусы и одежду, сплю рядом, как сестра. Религиозные убеждения, как у него, так и у меня, потускнели, не имея больше довлеющего превосходства над всем остальным. Смайл начал курить, правда, дорогие сигареты, увлекся машинами – следствие работы на автозаводе, у него появились друзья, такие же фанаты автомобилей, как и он. Были друзья и у меня, но такие же, как и я, синие чулки, не знавшие ни жизни, ни наслаждений в ней.
Однажды, когда я сидела в скверике неподалеку от филфака, пережидая «окно», и перелистывала какой-то глянцевый журнал, ко мне подсел парень. Черноволосый крепыш, ухоженный, в дорогой шмотке, с бутылкой минералки, предложил мне попить и я не отказалась. Сделав несколько глотков, я вернула минералку на родину.
-- Я бы хотел оказаться на месте горлышка этой бутылки, -- неожиданно произнес парень и выжидательно уставился на меня красивыми с поволокой синими глазами.
-- Так окажитесь, -- решила я подыграть. – Что мешает?
-- Ничего, -- улыбнулся парень, приятно удивленный моим ответом. – Только я не шучу, -- решил удостовериться, чтобы наверняка, вдруг ошибся обманом зрения.
-- И я не шучу, -- заявила я завлекающим взглядом путаны, как мне показалось. По крайней мере, мне хотелось, чтобы взгляд этот получился.
-- Тогда позвони мне, -- протянул парень визитку.
-- Позвоните, -- поправила я его.
-- Не понял? – тупо воззрился он.
-- Позвоните, -- повторила я. – Я не проститутка.
-- Позвоните, -- улыбнулся он, встал и ушел.
Я повертела визитку в руках и бросила в сумочку. Звонить, разумеется, никуда не собиралась, но то, что умею нравится, меня порадовало. В приподнятом настроении я пришла домой, решив поприставать к мужу. Вдруг лед тронется и у нас что-нибудь получится. Однако Смайл только хихикал, как ребенок, поднимал «лапки» кверху шутливо и разрешал лишь целовать в губы и в щеки. Потом попросил чего-нибудь покушать и засел за новую игрушку в компьютере. Готовя ему макароны с сосисками, я подумала, что Смайл, вероятно, идеализирует меня, многого не позволяет, хотя это многое ему нравится в других. Например, все вещи, что Смайл покупал для меня, были широки или великоваты, скрывали фигуру и прелести. А со знакомых или незнакомых девчонок, не важно, он не сводил взгляда, если те были одеты так, что одежды вообще не было видно и груди вываливались из-под маек и топов. Я тоже хотела одеваться пораскованней, но Смайл говорил, что мне нельзя, а причин не объяснял. Я, естественно, смирялась, потому что целиком зависела от него. Только в последнее время надоело смиряться и изображать из себя лохушку, прекрасно зная, что я очень красивая. Нужно лишь подретушировать эту красоту немного, отреставрировать новой модной одеждой и косметикой, на которые, увы, денег не было. Да и секс не помешал бы. Да разве дождешься чего-нибудь от Смайла, которому ничего не надо, кроме машины, игрушек и порнухи в интернете, под которую так сладко дрочить. А то, что живая, молодая и красивая жена лежит рядом, под боком – по барабану. Так чей грех ужаснее – мой или его?.. Возможно, Смайл просто идеализировал меня, считая святотатством даже прикасаться ко мне? Но я ведь живая, со всеми недостатками и комплексами, как у каждого нормального человека, у которой тоже бывают рвота и понос. Нужно было выяснить раз и навсегда, зачем я Смайлу, если он не спит со мной…
Я принесла ужин мужу и в лоб спросила, когда он, наконец, удовлетворит меня полноценным сексом?
-- Ну, Евушка, -- затянул обычную песню Смайл, -- ты же понимаешь, я устаю на работе…
-- Понятно, можешь не продолжать, -- остановила я его. – Тогда ответь, зачем я тебе?
-- Мы же семья, все-таки, -- рубая макароны, отвечал Смайл.
-- Семья должна заниматься сексом, -- заявила я.
-- Ты так озабочена этим?
-- Мне двадцать пять лет, Смайл, а я не знаю, что это такое! Или ты хочешь, чтобы у меня любовники появились?
-- Не хочу, -- произнес муж и, видимо, заволновался, -- тебе не нужен любовник. У нас же все так хорошо. Ты учишься, как и хотела. Я не возражаю, учись. Чего еще надо?
-- Секса! – вырвала я из его рук тарелку и уселась Смайлу на колени.
-- Ева! – сбросил он меня на пол, как надоедливого котенка. – Если вызываешь на откровенность, мне не нравится твое тело и вообще, когда женился на тебе, не любил тебя.
-- Что? – я потеряла дар речи и сама потерялась в этом откровении.
-- Но сейчас люблю, -- опять взял тарелку в руки Смайл.
Я поднялась с пола, будто пришибленная, выбила тарелку: макароны, как альпинисты на скалах, повисли соплями на стенке, а потом, с разворота, зарядила мужу кулаком в челюсть, чуть костяшки при этом не выбила себе, такой сильный удар получился. Смайл свалился со стула, ошарашенный и не соображавший, что произошло.
-- Ублюдок! – закричала я, пиная его ногами. – Ты же мне всю жизнь испоганил! Я на тебя всю молодость потратила, мудила!
На крик сбежался народ, оттащил меня от испуганного мужа, который тут же вскочил на ноги и стал бросаться на меня, как шакал, уверенный, что мне больше не позволят его ударить. Однако быстро успокоился. Видимо, подействовал мой взгляд, полный неприкрытой ненависти, который отметили все присутствующие.
-- Тебе не место в этом доме! – в итоге заявил Смайл. – Жена не имеет права вести себя подобным образом.
-- Да я лучше сдохну под забором, -- выкрикнула я, -- чем вернусь сюда!
-- Вот и ладушки! – улыбнулся Смайл. – Скатертью дорога!
И его и меня родственники мужа пытались уговорить опомниться. Однако и он и я были непреклонны в своих решениях. Смайл сам собрал мой чемодан и выставил его за дверь, последнюю оставив открытой настежь. Меня останавливали, спрашивали, куда я пойду на ночь глядя? Утро вечера мудренее и все такое в том же духе. Бла-бла-бла.
Короче…
Оказалась я на улице. Что делать? Куда идти? А темнеет. Наволочь дворовая повыползала и пялилась, не скрывая в глазах вожделения.
Я позвонила брату. За восемь лет моей супружеской жизни мы очень редко встречались. Он – занятой человек, известный артист, я стеснялась его беспокоить по разным пустякам. Он иногда звонил, спрашивал, как дела. И все. Отдалились мы – дальше некуда. Возможно, я и не позвонила бы Гоше, но так приперло, так захотелось домой. А домом был только Гоша. Самым родным и любимым человеком.
Усталый сонный женский голос в трубке ответил мне, что Гоша не может подойти к телефону…
-- Слышишь, вобла конченная, -- перебила я ее, -- передай трубку Гоше и скажи, что сестра звонит и что ей наплевать, чем он занят и с кем, поняла?
-- Сестренка! – тут же появился братик. – Что-то случилось? – И сам же ответил: -- Конечно, случилось, раз так грубишь незнакомым людям…
-- Меня выгнал муж, -- разревелась я, как дура.
-- Ну, этого следовало ожидать, -- выдал Гоша. – Он мне никогда не нравился. Скажи мне, где тебя забрать?
-- Я на остановку пойду.
-- Хорошо. Скоро буду. Никуда оттуда не уходи.
Всю дорогу до остановки я не могла остановить слез. Слова Смайла реально задели за живое и реально Смайл сломал мне жизнь, если сказал правду. Мне было жалко себя, своей жизни с ним и выброшенных на помойку лет.
Гоша приехал на такси, обнял меня, усадил в машину на заднее сиденье рядом с собой, и на его плече, всхлипывая и вздрагивая при каждом всхлипе, я заснула.
Проснулась от того, что на меня кто-то все время пристально смотрел, не отводя взгляда ни на секунду. Почувстовала, наверное. Я лежала на разложенном диване в гостиной Гошиной кваритры, укрытая пледом, а Гоша сидел в кресле напротив, попивал пиво и смотрел на меня. У его ног на шкуре белого медведя, настоящей или поддельной, не знаю, свернувшись калачиком, отдыхала обнаженная девушка, с которой, вероятно, я разговаривала по телефону.
-- Который час? – почему-то спросила я.
Гоша взглянул на часы на правой руке.
-- Почти шесть утра, -- ответил.
-- Ты не спал?
-- Охранял твой сон. Ты все время кричала и стонала. Она, кстати, -- погладил лежащую девушку под ногами, -- не отходила от тебя ни на шаг. Компрессы какие-то делала, шептала что-то. Она в этом разбирается. На внешний вид ее не обращай внимания. Она любит все естественное, а остальное считает лишним. К тому же, обнаженная – она куда красивее, чем в одежде.
-- Да, -- кивнула я, делая вид, что понимаю.
-- Ну, ты осваивайся тут, -- сказал потом Гоша, -- а нам пора.
-- Куда это в такую рань? – запротестовала я.
-- Надо нам, -- будил Гоша подругу. – Дело у нас.
Девушка неохотно открыла глаза, выпрямилась, повернулась в мою сторону.
-- Привет! – промурлыкала мне.
Гоша помог ей подняться и проследовал следом за ней из гостиной в ванную. Я снова отрубилась.
5
Из тускло освещенного помещения нас вывели на яркий солнечный свет, больно, как наждачкой, резанувший по глазам. Мы оказались во внутреннем дворе какой-то базы, тщательно охраняемой, судя по вооруженным охранникам. Женщина, инструктировавшая нас, ее звали фрау Моргана, по крайней мере, так она велела ее называть, подошла к воротам, постучала условным кодом. Окошко в воротах открылось. Туда фрау Моргана просунула документы, вероятно, наши договора. Окошко закрылось, а через несколько минут ворота медленно, со скрежетом, раздвинулись, как створки, но не полностью, а ровно настолько, насколько позволяла длина автобуса с открытыми дверками, ожидавшего нас.
Фрау Моргана первой зашла в автобус, чтобы рассадить нас так, как было кем-то решено.
Мне досталось место у окна в левом ряду где-то посредине салона. Рядом со мной села рыженькая симпатичная девушка с огромными глазами, слегка раскосыми, как у индийских актрис, наглыми и веселыми. Она не чувствовала дискомфорта ни в чем, ничего не боялась и не опасалась за себя. Ей было интересно, что будет дальше. Любопытство распирало и меня, но в сравнении с ее поведением, скорее, походило на одуванчик. Слегка дунет ветер и смелости как не бывало.
Как только все расселись, фрау Моргана сказала, чтобы мы достали из кармашка спинки впереди расположенного кресла бархотки и прикрепили на шею каждая своей соседке. Мне досталась красная бархотка, которую рыженькая девчонка, сидящая рядом, ловко поместила на моей шее. Ей я окольцевала шею черной бархоткой, назвала свое имя. Она сначала не поняла, не расслышав, а потом сказала, что ее зовут Катя, но чаще Тундра.
-- Почему? – спросила я.
-- Можно сказать, сценический псевдоним, -- пояснила Катя и добавила: -- Я – проститутка.
Она нисколько не стеснялась своей профессии и в словах ее, кроме гордости за себя и вызова, я ничего не заметила.
-- Не разговаривать! – прикрикнула фрау Моргана. – Завязать друг другу рты!
Она лично прошла вдоль кресел и раздала шелковые белые шарфы. Когда ее приказ был исполнен, фрау Моргана нажала кнопку, одну из двух, на пульте управления, который ей подал водитель. Тут же нас каждую стянули ремни вдоль тела, руки на запястьях прихватили подлокотники, ноги обвила пленка, выплюнутая из стенок. Стекла окон спрятали жалюзи.
-- Можем ехать, -- сообщила фрау Моргана водителю, убедившись, что мы закреплены прочно и надежно, прошла в конец салона и уселась на самое заднее кресло.
Автобус тронулся.
Угораздило же меня попасть!..
Но так захватывало дух от происходящего, я так ощущала себя героиней голливудского блокбастера, так хотелось узнать, чем все это закончится, что я дала себе слово, что бы не случилось, дойти до финала. Жизнь скучна без подвигов и приключений! Эту фразу произносил д’Артаньян в советском фильме. Я полностью с ним согласна. Вся моя жизнь однообразно мелькала, иногда позволяя скупые радости происшествий, но и те, можно по пальцам пересчитать. Я всегда завидовала Гоше. Как актер, он проживал сотни жизней, не забывая при этом о своей, насыщая ее волчий аппетит всем, чем только возможно: женщинами, азартными играми, алкоголем, друзьями, опасными видами спорта и общением с криминальными типами. Я тоже могла бы стать актрисой. Я много мечтала об этом, но реально осозновала, что мне нельзя. Церковь не одобрит и отлучит. Я зависела от церкви и от мужа, а нужно было всегда зависеть только от себя и слушать только свое сердце, поступать так, как поступал Гоша. Он целеустремленно шел за своей мечтой, никуда не сворачивая, преодолевая возникавшие препятствия, и добился своего. Но он мужчина, настоящий мужчина, каких очень мало осталось. А я всего лишь слабая женщина, которую еще слабее сделала религия. Чего же хочет Бог? Чтобы люди были слабыми? Безвольными? Отрекшимися от мечтаний и заветных желаний? Или этого хотят церковнослужители, каждый на свой лад трактуя слово божье? Я не зря ушла от всего этого, храня Бога в душе и в сердце. Именно там он и должен жить, а не в церковных стенах. Поздно, но ушла. И жизнь сразу распахнула мне свои объятия.
Автобус остановился. Оковы, как появились из ниоткуда, так и пропали в никуда. Жалюзи тоже. В окно я увидела, что прибыли мы в какую-то усадьбу. Двухэтажный роскошный коттедж стоял в центре сада и темных липовых и тополиных аллей. К нему вела узенькая брусчатая дорожка, вдоль которой с обеих сторон в несколько рядов, словно ограждение, покачивались красные тюльпаны.
Мы вышли из автобуса и цепочкой, друг за дружкой, следом за фрау Морганой, прошли по дорожке и очутились в доме, в длинном коридоре, где фрау Моргана остановила нас и произнесла.
-- Теперь слушайте меня внимательно, барышни. Бархотки на ваших шеях вы сами снимать не имеете права. Только по приказу в определенно назначенное время руками своей соседки: жить вы будете по-двое. Если бархотку снимете сами – значит, тут же уезжаете домой. Все уяснили? Та, которая захочет прекратить свое проживание здесь – тоже снимает бархотку сама, но в присутствии остальных. Теперь, разбивайтесь на пары так, как сидели в автобусе, и шагом марш за мной.
Фрау Моргана провела нас через гостиную с высоким потолком, круглыми окнами и расписанными стенами в другой коридор с дверями по обе стороны. Дверь № 3 открылась передо мной и Катей, впустила нас внутрь и закрылась за нами, бесшумно и плавно.
Мы оказались в уютной комнатке с двумя маленькими зарешеченными окошками. Кровати стояли у противоположных стенок, застеленные голубым шелком. Возле каждой – тумбочки. На полу – ковер, только между тумбочками пол – в виде крышек люка. Зеркальный шкаф-купе – по обе стороны двери.
-- Не хило, -- сняла шарф с лица Катя и плюхнулась на кровать справа. Я последовала ее примеру и заняла кровать слева, повесив свой шарф на спинку кровати. Открыла тумбочку. На четырех полочках аккуратно было сложено нижнее белье – шелковое, кожаное, кружевное и бархатное – каждое на своем месте. На дверце в выдавленной нише распологались приборы гигиены – зубная щетка, зубная паста, мыло, шампунь, мочалка. Косметика и другая одежда были в шкафу.
Поподробнее рассмотреть наряды и поваляться в кровати не дали. Вывели в коридор, провели в душевую, раздели, сняли бархотки с шей, поставили к стене, как перед расстрелом, и стали поливать из шлангов, приказывая поворачиваться то в одну сторону, то в другую. Потом велели намылить друг другу голову, хорошенько впитывая шампунь в волосы, затем тело целиком, после этого снова полили из шлангов. Вода была холодной, зубы стучали, тело ходило ходуном, но нужно было терпеть.
Скоро все закончилось. Бархотки вернулись к своим хозяйкам, а мы – в комнаты, где нам велели встать на крышки люков. Как только люк почувствовал на себе всю тяжесть и оценил, что ноги стоят полной стопой, тут же всосал в себя нас с Катей, каждый свою, поглотив и задушив вопли ужаса, вырвашиеся из наших глоток.
Я очутилась в полной темноте, будто ослепла, лежащей на холодном голом полу. Цепляясь за темноту руками на ощупь сначала встала на четвереньки, потом поднялась во весь рост. Замерла, прислушиваясь и ощущая, как черной пантерой подкрадывается страх, готовится к нападению, вот-вот прыгнет. Сердце колотилось с такой скоростью и громкостью, что я боялась, оглушит меня. Из-за спины донеслось приглушенное, старательно скрываемое дыхание. Я повернулась на него, крикнула:
-- Кто здесь?..
Ни звука. И дыхание пропало. Возможно, оно просто почудилось, выдумалось в темноте разыгравшимся воображением. Но нет. Я не ошиблась. Кто-то дышал в мою сторону, однако уже с другой стороны.
-- Кто здесь?.. – снова крикнула я и снова уперлась в тишину и мрак, как в стену. А потом что-то просвистело возле ушей и я оказалась распятой на веревках в виде пятиконечной звезды в воздухе. Я повисла, как муха в паутине, не в силах самостоятельно пошевелиться.
Дыхание приблизилось. Я чувстовала его своим открытым ртом, который вдруг заткнули куском шелка, пропихнув почти до миндалин. Стало тяжело дышать. Ноздри широко раздувались и с шумом втягивали воздух. Ножницы в чьих-то руках разрезали пижаму на мне и выбросили в сторону. Чьи-то пальцы, сильные и уверенные, пробежались по моему обнаженному беспомощному телу, затем погладили, как выбранную в магазине для покупки ткань. Ладони легко пошлепали по попе, оглушив тишину звонким звуком.
Через несколько секунд дикая, но сладкая, боль врезалась в спину, как самолет-камикадзе в башню всемирного торгового центра, прокатилась по всему телу вверх и взорвалась в мозгу. В глазах заплясали картинки калейдоскопа и брызнули слезы. Удары продолжали сыпаться градом. Я насчитала их двадцать пять, по спине, столько же потом по плечам и столько же после по ягодицам. Меня стегали плеткой, как лошадь, вызывая чувство покорности, которое и без того доминировало над всеми остальными чувствами. Кляп мешал кричать, путы – извиваться и уклоняться от ударов, но стонать мне не воспрещалось и испытывать удивительное наслаждение тоже. Ничего подобного ранее я не переживала. Однако боль все равно добилась своего, отключив мое сознание на последнем ударе. Вероятно, экзекуция и предпологала такой итог. Не останавливаться, пока жертва не вырубится.
Очнулась я в своей постели лицом в подушке, а на мне сидела Катя и вылизывала языком мою спину.
-- Лежи спокойно! – вдавила она мою голову в подушку, заметив, что я очухалась. – Еще не все закончено!
-- А что ты делаешь? – высвободила я голову, но смирно осталась лежать.
-- Лечу тебя, -- ответила Катя.
-- Как это возможно? – не понимала я.
-- Вкололи какой-то препарат, -- объясняла Катя, -- дарующий целебную силу языку. Приятно и полезно.
-- А тебе разве не требуется помощь?
-- Нет. Мое испытание состояло в лицезрении, -- произнесла Катя. – Представляешь, меня посадили на цепь, поставили на колени прямо возле станка, на который приладили какого-то парня, а потом этого парня двое мужиков с огромными членами отымели во все дыры. Он чуть не захлебнулся спермой и блевотиной. Фу, меня чуть не стошнило.
-- И все?
-- И все. Вернули на родину. Вручили расписание занятий. А потом тебя подняли. Ну, вроде все, -- провела Катя руками по моей спине, довольная законченной работой.
-- Не уходи, -- попросила я ее остаться со мной.
-- Да куда я уйду? – улыбнулась девушка. – Мы здесь, как в клетке, с тобой.
-- Останься со мной, -- попросила, чтобы Катя не переселялась на свою кровать.
-- Ладно, -- пожала она плечами, слезла с меня и легла рядом. Я тут же ее благодарно обняла. Ее губы потянулись к моим и мы потерялись друг в друге, переплелись, как лианы. Не знаю, как Кате, а мне понравилось, хотя люблю я мужчин. Возможно, я и захотела ее потому, что Катя была проституткой. Никаких потом обязательств, притязаний и стыда.
-- А как ты попала в профессию? – спросила я ее, когда мы, утомленные, откинулись на подушку, но крепко обнимали друг друга и нежно смотрели в глаза.
-- Да, приехала на артистку поступать, -- засмеялась Катя, -- вот дура была! История-то банальна и стара, как мир. Я же знала кучу примеров о судьбах девчонок из Мухосранска. Но нет, я считала себя особенной. Со мной не могло случиться ничего такого. Я ведь школу окончила с золотой медалью. Первой актрисой значилась в школьной художественной самодеятельности. Успех и карьера были обеспечены. Самоуверенность мою, как ветром сдуло, когда я провалилась на первом же экзамене. Актриса из погорелого театра, блин. Домой возвращаться, сама понимаешь, никакого резона, засмеют, да и в коровник на работу идти, чтобы говном вонять все время, меня не устраивало. Что делать? Сидела, ревела, ревела, сидела до самого вечера под окнами универа. Потом подвалил какой-то чел, богато одетый, спросил, хочу ли я заработать. Естественно, хочу. Ну, посадил меня в свою крутую тачку, привез на какую-то «хату», там меня и оприходовали по полной программе. Месяц кровью писала. Но деньги мне все-таки отвалили. Потом тот же чел, когда я зарубцевалась, предложил мне стать суррогатной матерью. Я согласилась, заработала кучу бабла, этому челу отстегнула проценты за посредничество. Вот. Пару раз еще повторила процедуру с материнством, а потом все деньги проиграла в казино и стала собственностью того чела, который мне типа помогал. На него последнее время и работала, ложилась под нужных ему людей. Он меня сюда и определил. Сказал – во мне огромный потенциал, который я самостоятельно не могу открыть, а здесь меня до последней капли выжмут, чтобы потенциал этот выкарабкался наружу. Вот так-то, подруга. – Она погладила меня по воласам, поцеловала в глаза преданной слушательницы и опять рассмеялась. – Никогда не верь байкам проституток. У каждой из них таких с десяток наберется и все душещипательные. Хотя, как хочешь. Каждая байка не такая уж и лживая. Ладно, спи.
Катя еще раз поцеловала мои глаза, словно запечатала их сном, прижала меня к себе. Я уткнулась носом, как котенок мордочкой, в Катину шею, прижалась к ней губами и засопела, засыпая.
В семь утра – всеобщий подъем по звонку, напоминающему вой сирены «скорой помощи», утренняя гимнастика, водные процедуры и завтрак. В новых шелковых пижамах нас привели в помещение, именуемое столовой, узкое, больше похожее на мужской евротуалет, с двенадцатью кабинками. Распределили кабинки и я вошла в свою.
На полу постелен коврик, очень мягкий и очень приятный наощупь. По бокам – зеркала. Над ковриком – противоположно двери – из стены торчало сооружение, напоминающее фаллос. В нем и была наша еда, для каждой индивидуальная. Короче, нас кормили, как космонавтов, из тюбиков. Чтобы получить порцию завтрака, обеда или ужина, необходимо было встать на колени, обхватить фаллос руками и присосаться к нему губами, высасывая полезную для организма пищу в виде жидкости. Надо сказать, что еда всегда была вкусной и я любила ходить в столовую.
Потом начались занятия. Этикет. Танцы. Физическая подготовка. Бойцовские навыки. Стрельба из всех видов оружия. История государства. Всемирная литература. Искусство кино и театра. В первый день нам разрешили появиться на занятиях в пижамах, но в последующие – полагалось одеваться так, как указывало расписание. Для этого следовало сначала тщательно ознакомиться с содержимым шкафов. Чего там только не было! Глаза разбегались от обилия шмоток и восторга, что они твои. Их хотелось мерить и мерить, и чтобы примерка никогда не заканчивалась. Платья из всех видов тканей разного фасона, брючные костюмы, блузки и юбки, карнавальные наряды и эротически-соблазнительная одежда, комбинации и пижамы, халаты и лосины, джинсы и шорты, шарфы и платки, пояса и ремни набросились на нас, словно рабы, уставшие от ожидания своих хозяев. Нам разрешили в первый день насладиться знакомством с ними в полную силу, но наказание за это не заставило себя долго ждать.
6
Я рассказала Гоше о своей неудавшейся супружеской жизни, о разочаровании в муже, который вызывал либо раздражение либо жалость, по обстоятельствам, о разбитых мечтах и неарелизованных планах. Потом показала визитку, которую мне дал Андрей, когда я сидела в сквере, пережидая «окно» в занятиях. Спросила, что мне делать? Совета попросить не у кого, кроме него, Гоши, а сама я запуталась. Я и хотела позвонить Андрею, и что-то останавливало меня. А что – не понимала.
Он слушал и смотрел на меня уставшими глазами в красных прожилках, которые окружили зрачки, словно конвоиры пленного. Почти не моргая, Гоша молча курил, выдыхая дым в сторону, чтобы не попало на меня. Потом сказал:
-- Тебе нужно оторвать себя от мужа. Он вцепился в тебя, как клещ, и не дает жизни ни себе, ни тебе. Я всегда ассоциировал его с паразитом. Как видишь, не ошибся. Он тебя пожирает, поглощает духовно, стремится превратить в свое подобие. Если хочешь деградировать и дальше, во всех смыслах, оставайся с ним. Но ради интереса, встреться с этим Андреем и почувствуй разницу, если он окажется не таким, как твой муж. – Он помолчал, закурил новую сигарету. – Я бы понял его, если бы он пресытился, устал, -- продолжил, -- но твой муж сам ничего не ощущал, ничего не понимает и вряд ли когда-нибудь испытает то, что я называю космосом. Ты прости, но даже имя его вызывает во мне чувство гадливости, а сам он противен. А вообще, ты должна решить сама, что для тебя важно. Никогда никого не слушай. Кто-то из великих сказал: «Ты сам свой высший суд!».
Гоша ушел на репетицию. Я взяла телефон и набрала номер Андрея. Прерывисто дыша, вслушивалась в длинные гудки, на четвертом гудке сама отключила телефон. Чего я испугалась, дура? Боженька заругает? По-типу, он сам святой! В библии написано, что по велению Бога евреи уничтожали другие народы, не щадя ни женщин, ни детей. Избранный народ, называется. Понятно, откуда такая ненависть к жидам у фашистов! Небось, в свое время изрядно поиздевались над немцами! Вот и получили всемирную вендетту! Как мог Бог – олицетворение любви – позволить геноцид? И чем провинилась я перед ним, если из миллионов мужчин мне достался такой урод? Тем, что родилась, наверное. Или согласиться с тем, что Бог терпел и нам велел?.. Непротивление злу насилием?.. Да пошел он!.. Я хочу любить и быть любимой, хочу, чтобы меня трахали, а не сами себя удовлетворяли мастурбацией в моем же присутствии, глядя в экран компьютера, из которого воняет порнографией. Сколько раз я предлагала Смайлу делать тоже самое, что ему нравится в порнофильмах, а в ответ никакой реакции. Зачем тогда жениться было на мне?.. Домработница бесплатная была нужна что ли?.. Урод! Козел вонючий! Ненавижу!
Я опять набрала номер Андрея. Задержала дыхание, учащенно задышала. Насчитала восемь длинных гудков. Никто не отвечал. Потом вдруг донеслось сонное:
-- Слушаю…
-- Здравствуйте, Андрей, -- затараторила я, -- это Ева звонит, та, которая пила минералку из бутылки, а вы захотели стать горлышком этой бутылки и оставили визитку и вот я набрала номер, написанный на этой визитке, и звоню вам…
-- Не частите, девушка, -- оборвал меня голос. – Я понял. Чего вы хотите?
Мое сердце остановилось и замерло. Улыбка, с которой я проговорила слова, адресованные, как мне показалось, настоящему мужчине, разочарованно упала с лица, как маска, на пол. Внутри меня, как будто, что-то оборвалось и я выключила телефон. Слабая надежда, что он перезвонит, поломалась, как спичка. Я не обижалась. Кто я ему? Он мог даже не вспомнить случайный эпизод из жизни, который, может быть, даже не зафиксировала память, не сфотографировала, как «мыльница». Просто подошел, просто присел рядом, просто сказал девушке простые приятные слова и просто затем ушел. Правда, визитку вручил, просто на всякий случай. С именем и номером телефона. Кто он такой, откуда и чем занимается – неизвестно. Может, и к лучшему, что не сложилось. Нужно идти на занятия, найти работу и снять квартиру. Не сидеть же у Гоши на шее. Ему некуда девиц приводить будет. Свалилась ему на плечи балластом. Конечно, он не признается никогда, что я его напрягаю, но понять же нетрудно, что человек всегда испытывает дискомфорт, когда в его личную жизнь, на его территорию вторгается чужой, хоть и самый родной, со своим характером, своими тараканами в голове и мировоззрением, напрочь отличающимся от твоего.
Я купила по дороге на факультет газету «Из рук в руки» и на парах мало что воспринимала из уст педагогов, сидя на «камчатке» и листая газету в поисках места, фломастером обводя подходящие вакансии. Экономила свое и Гошино время. Вернусь к нему домой, начну обзванивать кандидатов в работодатели.
На какой-то из лекций, не помню, второй или третьей по счету, дверь в аудиторию внезапно отворилась и какая-то девушка спросила лектора, присутствует ли на занятии Ева К.? Я не сразу сообразила, что спрашивают меня, но когда дошло, тут же выскочила за дверь, встревоженно вглядываясь в лицо девушки. Может быть, она была от Смайла? Может быть, с ним что-то случилось? Он стал таким болезненным в последнее время… Нет, она не от Смайла. Уже хорошо. Но, сказала, очень приятный молодой человек ждет меня у входа, кто он, не назвался. Я поблагодарила и рванула вниз по лестнице с третьего этажа, забыв развернутую газету в аудитории, но с сумочкой на плече. Ее не забываю никогда. Это как пистолет для военного. Бесценная и необходимая вещь.
Я вырвалась из стен универа, как взрыв, сметая всех на своем пути. Смутная догадка, что меня мог ждать Андрей, хотя он не знал ни имени моего ни фамилии, подтвердилась с точностью. Он стоял, опираясь на бампер синей «хонды», скрестив на груди руки. Уверенный в себе, приятный, настоящий мужчина.
-- Андрей, -- протянул мне руку для знакомства, как только я оказалась рядом с ним.
-- Ева, -- пожала его руку я и сразу задала вопрос, без лишних церемоний перейдя на «ты»: -- Как ты меня нашел?
-- По номеру телефона, -- просто ответил он.
-- Ты что, шпион? – восхищенно смотрела я на него.
-- Ага, Джеймс Бонд местного разлива. Прошу, -- открыл переднюю дверцу машины слева, пригласил в салон. Когда я села, закрыл за мной дверцу, обошел машину спереди и сел за руль. – Прокатимся? – подмигнул.
Я согласно кивнула. Почему-то он вызывал столько доверия и излучал столько теплоты, что я совершенно не боялась, что он мог оказаться маньяком-убийцей. Скорее всего, ментом, раз так быстро вычислил, кто я и где меня найти. Но я ошиблась, хоть и ненамного. Андрей занимался адвокатурой и было ему тридцать пять лет. Жил он со старшей сестрой в трехкомнатной квартире. Опыта супружеской жизни не имели ни он, ни она. Но услугами противоположного пола пользовались, думаю, небезуспешно.
Андрей не предлагал остановиться и зайти в какое-нибудь кафе или в ресторан, насладиться хорошим фильмом в кинотеатре или спектаклем в театре. Он сразу сказал, что едем к нему домой, что все вышеперечисленное можно устроить и у него. Я не возражала. Меня распирало любопытство, как Буратино. Как муха на мед, я летела в неизвестность и не жалела о своем решении.
В машине Андрей даже ни разу не попытался положить руку на мою коленку. Рассказывал, улыбаясь, о своем увлечении – коллекционировании почтовых марок, о страсти к арт-хаусному кино. В частности, упоминал фильмы Кустурицы, Тарантино, Ким Ки Дука, Такеши Китано, Трюффо и Годара.
Поразил квартирой, с решетчатыми окнами, на первом этаже, в элитной семиэтажке. Я даже восхищенно воскликнула, когда вошла. Гостиная в готическом стиле с бордовыми шторами из тяжелого бархата не держала в себе ничего лишнего. Все строго подчеркнуто, все на своих местах. Спальню сестры я не видела, а спальня Андрея сочетала в себе кинозал и фитнес-клуб. Огромный телевизор на всю стену над не менее большущей кроватью с трогательным семейством подушечек на ней в стиле матрешек с одной стороны. Спортивные тренажеры различных видов – с другой. Но ни одного зеркала. И паркетный пол. Кухня была обычной, только с барной стойкой. Я бы хотела здесь жить. Андрей предложил поужинать. Куда-то позвонил и сервировал стол. Через несколько минут в дверь позвонили, Андрей открыл, и на кухню ужин внесли из ресторана напротив.
Вино, кстати, было не кстати. Мы сделали всего лишь по паре глотков, а потом выяснилось, что Андрей не пьет вообще и не курит, что мне очень понравилось: я тоже за здоровый образ жизни.
Разговор за столом не клеился. Я ничего не рассказывала о себе, а он не хотел все время «якать». Нужно было как-то выруливать из ситуации. И Андрей вырулил. Он грубо схватил меня за шиворот, ничего не объяснив, и волоком потянул по полу, потому что я не сопротивлялась, безвольно опустив руки и полностью подчиняясь мужской силе, в спальню, швырнул на кровать.
Пока я сооброжала, что произошло, Андрей снял рубашку и подошел ко мне вплотную. Я подняла глаза и уставилась в офигительный пресс из восьми квадратов. Подняла глаза выше и буквально влюбилась в фигуру, стоявшую передо мной, молодого Геракла, если считать тридцать пять лет молодостью. Шикарно раскаченная мускулатура, оказывается, может сводить с ума, если ты находишься непосредственно где-то поблизости. Гладкая стальная на вид, кожа, без единого волоска и прыщика, пахнущая настоящим мужчиной, кружила голову. Ее хотелось трогать и трогать, не только пальцами, ощущать на вкус губами. Я скосила взгляд на низ живота Андрея. Там что-то медленно, но выпукало, с каждым мгновением, все больше и больше, и это что-то манило сильнее всякой нераскрытой тайны.
-- Чего ты хочешь больше всего? – вдруг услышала сверху.
-- Пососать, -- не задумываясь, ответила я, полностью подчиняясь желанию обладать тем, что так категорично и в каком-то фанатическом страхе отказался мне дать Смайл, свистящим шепотом.
-- Не слышу, -- слегка наклонился Андрей, пытаясь заглянуть в мои глаза.
-- По-со-сать! – по слогам, глядя в его глаза, а руками расстегивая ремень и ширинку его брюк, произнесла я, опустила брюки вниз и член Андрея вошел в мой рот кляпом. Я чуть не задохнулась, но быстро освоилось с долгожданным гостем. Сбылась мечта идиотки. Особенно, когда сперма толчками-дозами начала выплевываться в горло. Амброзия!
Андрей подождал, пока я закончу, потом вдруг ударил по лицу наотмашь, не сильно и не больно, а приятно. Я подставила лицо для нового удара, однако Андрей приказал раздеться. Разрешил только туфли оставить.
После того, как я разделась, на моей обнаженной шее Андрей закрепил ошейник с поводком и велел опуститься на четвереньки. Он водил меня по спальне, как собачку по арене цирка, тявкающую и скулящую от удовольствия после кажого удара плеткой по попе. Да, он награждал меня плетью и я с благодарностью ее принимала, потому что мне дико нравилось все, что он делал со мной. Я вообще хотела оказаться связанной им или распростертой на дыбе и корчиться в сладких муках. Я знала, что он способен на это, и с нетерпением ждала чего-то подобного. Я была уверена в потенциале Андрея, так же, как и в себе, в том, что я мазохистка, в том, что я хочу подчиняться Андрею, как Богу, выполнять все, что бы он не попросил и называть его Господином, как рабыня. Да, вот оно то, чего я хотела от Смайла, который бежал от моих поползновений в виртуальную порнуху. Козел и мудак, столько потерял!..
И тут Андрею позвонили на телефон. Он сказал, что его срочно вызывают по каким-то делам, но я могу остаться и дождаться его, даже будет лучше, если я не уйду, фильмы посмотрю, расслаблюсь. Я напомнила ему о сестре. Она придет, увидит чужого человека в доме, что-нибудь не то подумает. Андрей успокоил, сказал, что сестра на даче и вряд ли вернется в ближайшие несколько дней, только сегодня уехала. Он ушел, закрыл дверь на ключ, а ключа не оставил. Если бы я и захотела, не смогла никуда уйти. Да еще с ошейником и с поводком, который снять я не смогла да и не очень старалась. Мне нравилось его присутствие на своей шее.
Я хотела заглянуть в спальню сестры Андрея, но та была заперта. От нечего делать я развалилась на кровати, включила телевизор. Пощелкала каналы, ничего не понравилось. Обнаружив фильмотеку, порыскала в дисках, выбрала «Секретаршу» и «Историю О.». После просмотра фильмов продолжительное время оставалась под впечатлением, представляя себя на месте героинь. Андрея все не было. Не заметила, как уснула. Проснулась – опять одна. Даже странно. И звонок странный. Кому мог понадобиться Андрей ранним вечером да так, чтобы оставить, в принципе, незнакомую девушку в собственной квартире одну? Не понятно. А, может, я ему не понравилась и он, чтобы не делать мне больно, свалил по-тихому, предоставив времени разбираться, в котором я растворюсь и успокоюсь. Изощренный, надо сказать, отказ получается. Ну Андрей же умный, адвокат, как никак, в солидной фирме. Но нет, даже для него, зачем такие сложности?.. Я надеялась, он вернется утром, у меня же занятия. А потом догадка кольнула комариком: уж не сюжет ли «Секретарши» Андрей решил реализовать в жизнь, испытывая меня, и сестра так удачно уехала на дачу. Вообще странно, что взрослые брат с сестрой живут вместе…
Стоп. Хватит. Мозги закипят от подобных мыслей. Я ему никто, чтобы ставить надо мной такие опыты. Его просто вызвали на работу. И не надо паниковать раньше времени. Всего лишь пять утра. Вернется – все объяснит.
Андрей пришел ровно через час. Он дико извинялся за свое поведение, но реально срочное и неотложное дело отвлекло его от меня. Я должна простить его и согласиться на повторную встречу. Во второй раз он не оплошает.
Андрей взялся за поводок ошейника и притянул меня за него к себе, впился губами в мои губы, влажными и горячими, со вкусом шоколада. Я растаяла, как банальная снежинка и обмякла в его руках. Делай со мной, что хочешь. Но ничего не последовало. Не в этот раз. Почему-то Андрею нужно было на работу (где же он тогда был всю ночь?), мне на учебу.
Он сказал, что я – та, кого он искал всю жизнь и в следующий раз я не разочаруюсь в нем. Он не позволит в себе и в своем выборе усомниться. А пока снял ошейник и помог одеться. Все это время я ходила по квартире Андрея в пикантном ню. Мы позавтракали яичницей, которую я сварганила на скорую руку, бутербродами с маслом и икрой и запили съеденное хорошим кофе. У Андрея вообще все было хорошим и вкусным. Мне нравилось. Я уже не жалела о своем пребывании здесь и о неполноценной измене мужу. У нас с Андреем все впереди. Оглядываться назад – тянусь себя в болото. Ни шагу назад – девиз мой отныне, хоть и пафосный, зато правдивый.
Андрей высадил меня возле универа, сам уехал на работу, но на работу ли? В принципе, меньше знаешь – крепче спишь. Повторюсь, я еще была никем, чтобы претендовать на что-то в жизни Андрея, как и он в моей. Но очень хотелось от него зависеть. Да я уже зависела, зависла, как программа в компьютере.
Учиться желания не испытывала и решила прогулять. Прогульщица я неважная, но иногда позволяю себе административные вольности. Распирало с кем-нибудь поделиться новыми ощущениями, которых я не то, чтобы боялась, но опасалась за то, что они аморальны, а сама я ненормальная, если мне нравится боль и уничижение. Нужен был кто-то, кто смог бы объяснить мое состояние, кто-то, кто сведущ в интимных и подобного рода вещах, сама-то я мало что понимала своим дилетантским воззрением.
Идея посетить брата возникла мгновенно. У него огромный опыт в сексуальной жизни. Кому, как не ему, просветить меня в этом плане. Да и театр находился поблизости, в котором он служил. К тому же я – его сестра, поэтому довериться можно полностью, поскольку больше некому.
7
У Гоши был срыв.
Вчера, после спектакля, он получил отказ какой-то московской киностудии снимать его в главной роли в новом телесериале в пользу российского актера Алексея Панина. Гоша заперся в гримерке, предварительно запасся алкоголем, никого не впускал, а на попытки вытащить его на свет божий, швырял в дверь пустыми бутылками, которые разбивались на осколки, или предметами реквизита, которые тоже не подлежали восстановлению. Под угрозой находился сегодняшний вечерний спектакль. Зрители-то ходят на Гошу и не пожелают смотреть на его дублера, могут потребовать деньги за билеты назад, а это прямой убыток и весьма значительный. Уже вызвали и психолога и переговорщика, но достучаться до него не получалось.
И тут я нарисовалась, вся такая внезапная. Директор театра и худрук, срочно вызванный с досъемок нового шедевра (он по совместительству еще был штатным кинорежиссером местной киностудии), ухватились за мое появление, как утопающие за соломинку. Я – сестра, брат не может не впустить к себе сестру и поговорить с ней. Хотя я очень сомневалась в своих способностях убеждения. Гошу в чем-либо убедить человеку, которому он не верит, было невозможно. А не верил он никому. От большого ума, наверное. Даже мне. Да я и не претендовала. Мы ведь общались крайне редко. Я вообще рисковала лишиться крыши над головой разговором с Гошей. Но надеялась на лучшее. Он же все-таки брат, старший брат. А я его маленькая сестренка, нуждающаяся в нем, как никогда.
Меня привели к гримерке и отошли. Он почувствовал скопление под дверью и запустил в нее бутылкой. Я слышала, как она разбилась.
-- Пошли все вон! – раздался и голос Гошин, пьяный, усталый, обиженный и разочарованный. Видимо сильно задел его отказ и серьезно ранил, как выстрелом в упор из пистолета.
-- Это я – Ева! – царапнула дверь его гримерки, как в детстве, когда мне было страшно, особенно по ночам, и я искала защиты у брата. Он открывал дверь своей комнаты, впускал меня, я запрыгивала на него, как котенок, и меня уже было не отодрать, и засыпала на его груди, только с ним чувствуя себя в безопасности. Я им по-детски восхищалась, чего скрывать, как восхищаюсь и теперь. Гоша – красивый мужчина и хороший актер, я уверена, хоть сериалов, в которых он снимается, не смотрю. Вообще не смотрю сериалов, в принципе. Однако мне хватило ума понять, что Гоша на самом деле талантливый артист и умный, что, само по себе, редкость. Поэтому я ощущала его боль, как собственную, по крайней мере, мне хотелось так думать.
-- Ева? – голос показался удивленным. – Что ты здесь делаешь, Ева?
-- К тебе хочу, -- прямо заявила я. – Как в детстве, помнишь?
-- Тебя обидели те шакалы, что собрались в стаю у подножия храма творчества, ничего в творчестве не смыслящие, но считающие себя знатоками?
-- Нет, что ты. Нет здесь никого. Я одна, и поэтому мне страшно.
Щелкнул замок. Дверь приоткрылась. Гоша схватил меня за руку, втащил в комнату, дверь захлопнул.
-- Садись, -- подвел меня к креслу у окна, сам сел напротив, на гримстол, налил в стакан водки, протянул мне. – Пей, -- сказал. – А, ты же не пьешь, -- будто вспомнил. – Извини. – Выпил сам, залпом.
-- Вкусно? – спросила я, поморщившись.
-- Нет, -- замотал головой Гоша. Он отлично выглядел и на пьяного совсем не походил. Только голос выдавал его да глаза, словно стеклянные.
-- Поговори со мной, -- попросила.
-- Зачем? – как-то обреченно выдохнул он.
-- Я твоя сестра, -- пожала плечами.
-- Ну да, -- согласился Гоша, закурил. – О чем будем говорить?
-- О тебе.
-- Ну да, собственно, -- деланно засмеялся, -- о ком же еще…
-- Ты ведь всегда был сильным, -- ударила я ниже пояса словом, больнее, чем кулаком, но так было надо. Прости меня, Гоша. – Ты хочешь превратиться в отца? Опустить руки? Обниматья с бутылками? Ты – артист, Гоша! Вспомни, чего тебе стоило стать артистом!..
-- Понимаешь, -- губы его дрожали. – Обидно, когда дегенераты считают тебя дегенератом. И, если я периферийный актер, меня можно под зад ногой… В угоду тупому медийному лицу. Думаешь, я не понимаю, что сериалы эти все – говно? Что люди – мрази, которое это говно лижут? Но я нуждаюсь в этом говне. Без него я ничто. Нуждаюсь, хотя бы для того, чтобы закрепивши имя, иметь право сделать что-то стоящее по своему вкусу, чтобы хоть как-то приподнять мутантов над самими собой, чтобы они перестали мутировать в обыкновенные желудки с кошельками.
-- Понимаю, -- кивнула я. – А также понимаю, что это утопия, -- безжалостно добавила, словно вилкой ковыряясь в открытой ране Гоши.
-- И как дальше жить? – по щекам его текли слезы.
-- Ничего изменить нельзя, -- продолжала я вещать. – Ты сам знаешь. Оставайся мужчиной. Именно Мужчину в тебе ценят и любят. Таких, как ты, очень мало. И я горжусь, что в эту маленькую горстку входит мой брат!
Гоша крепко обнял меня.
-- Спасибо! – поблагодарил.
-- У тебя спектакль вечером, -- сказала я. – Не подводи своего зрителя.
-- Не подведу.
Гоша взял все оставшиеся бутылки, откупорил и вылил в раковину их содержимое.
Обсудить свою проблему с братом я не решилась. Зато вытащила его из депрессии, пусть и кратковременной.
Он открыл дверь гримерной настежь и вышел к людям, которые облепили его, как мухи. Я, незаметная видимо, спокойно обошла все это скопление мимо и очутилась на улице. Все-таки на занятия придется идти. И я пошла, обреченно свесив голову, глядя только себе под ноги. Хорошо, что никого не сбила и ни в кого не врезалась.
Скучно и нудно тянулись пары, я все время зевала. Чтобы как-то скрасить и убить время, вспоминала Андрея и его квартиру. Я хотела попасть туда снова. Хотела заняться с Андреем сексом. Начала представлять – как это будет. Но фантазии – одно, на деле – совсем другое. Когда уже закончатся занятия? Зевота не проходила. Напала, как икота, с такой же периодичностью.
Пришла замдекана по воспитательной части, сообщила, что за пропуски занятий принято постановление студентов отчислять. Прочитала фамилии, определенные на вылет. Это почти перед сессией. Завтра, слава богу, выходной, суббота, а потом воскресенье. Только чем заняться на выходных?.. Мое бомжатское состояние напрягало. Но заморачиваться я не стала.
Когда занятия закончились, я решила побродить по городу, но у меня не вышло. Андрей, как вчера, ждал у входа в универ возле своей машины. Я подошла.
-- Ты мне не снишься? – спросила. – А то я все лекции сплю.
Он запечатал мой рот поцелуем, чтобы я проснулась и убедилась в реальности происходящего. Ему удалось. Мы сели в машину и поехали. Я не удержалась от минета. В движении это было еще круче. Андрею понравилось. Когда я закончила, он благодарно похлопал меня по коленкам. Я соблазнительно развела ноги, но он велел прекратить провокации. Мы все-таки на дороге. Я согласилась. Не хватало еще разбиться и умереть в расцвете лет…
У Андрея на кухне мы поужинали магазинными пельменями, почему-то ему захотелось имеено пельменей и именно магазинных, со сметаной, попили чаю. Андрей сказал, что мне нужно сделать пирсинг на пупке и татуировку какую-нибудь и как-нибудь потом он этим займется. А пока поманил за собой в спальню, раздел догола, оставив туфли, окупировал шею ошейником, велел опуститься на колени и принять позу молящейся. Он приготовил для меня сюрприз и надеется, что я не испугаюсь. Если Андрей хотел меня заинтриговать – у него мастерски получилось.
Возле кровати лежала медвежья шкура. Андрей свернул ее. Под шкурой оказался вход в подвал. Открыв этот вход, Андрей потянул меня за поводок, спускаясь в подвал сам и увлекая меня следом. Включил свет. Яркое электричество открыло взору чуть ли не камеру пыток. На кирпичных стенах висели цепи с наручниками всех мастей и видов, разнокалиберные плетки и кнуты, латексные костюмы и маски. Посредине комнаты стояло сооружение, чем-то смахивающее на дыбу, по бокам – доски на пеньках, в углу топчан, обитый зеленым шелком, в металлической клетке. Пораженная и одновременно возбужденная увиденным я, тем не менее, невольно сделала несколько шагов назад, отступая, но Андрей сильно потянул за поводок и я упала к его ногам. Он грубо схватил меня за волосы и поволок к одной из досок, к которой и прикрепил лицом вниз, привязав руки и ноги к пенькам, а на голову натянул латексную маску с застежками в области рта и носа. Носовую застежку, чтобы я могла дышать, он расстегнул. Дрожа всем телом от неизвестности и возбуждения я чуть не взвыла от жгучей боли, мешала маска кричать во всю силу легких, прорезавшей кожу и вонзившейся в спину, под правую лопатку. Потом загорелась левая, затем вспыхнула вся спина, пронзенная болью и нанизанная на нее, как шашлык на шампур. Но я не хотела, чтобы она прекращалась, я чувстовавала уют в ней, будто оказалась дома, у себя дома, лично у себя, и так делалось сладко, до безобразия. Хотя слезы, независимо от моего желания, выкатывались из глаз. Но их никто не видел под маской и не придавал им никакого значения.
Боль притихла, затаилась в спине, как в засаде. Я почувствовала прикосновение ладоней Андрея к своим ягодицам, легкое поглаживание, затем что-то жидкое пролилось между ягодицами и боль выпрыгнула из укрытия, как тигрица, охотящаяся на лань. Меня словно разламывало пополам, как булку при дележе на двоих. Потом все прекратилось. Маленькое отверстие не впустило Андрея в себя. Он снял меня с доски, приказал стоять ровно. Я, как послушная раба, застыла на месте. Я и была рабыней. И хотела ею быть. Как пораженная током, я поняла открывшуюся мне истину, что я всегда хотела, чтобы меня связывали и пытали, мечтала об ошейнике и о хозяине, о жизни рабыни-жертвы у сильного и требовательного Господина. Неужели свезло?
Мои руки в наручниках поднялись вверх и повисли на спущенном с потолка крюке. Соски попали в какие-то тиски, причиняя адскую постоянную умопомрачительную и желанную боль. Андрей взял меня за талию, я обняла его ноги ногами, и мы помчались по дороге в никуда, не останавливаясь и не сворачивая, пока не забились в экстазе. Вниз по моим ногам что-то потекло, теплое и липкое.
-- Да у тебя кровь! – взволнованно заметил Андрей и расстегнул молнию на маске в области рта, чтобы я смогла говорить. – Ты, случаем, не девственница? – предположил.
-- Нет, -- ответила я и добавила: -- Я вообще-то замужем.
-- Да ладно? – не поверил Андрей. Да, я и кольца обручального не ношу и следа на пальце от кольца тоже не имею.
-- Заросло, наверное, -- грустно улыбнулась.
-- Такого мужа убить мало, -- произнес Андрей, освобождая меня от пут. – И долго ты в браке?
-- Долго, -- маску снимала уже сама. – Восемь лет.
-- Да ладно?! – удивлению молодого, сравнительно, человека не было границ.
-- Как же ты живешь с ним?
-- Уже не живу. А так – монашкой жила.
Андрей повернул меня к себе спиной, намазал спину какой-то мазью, стал втирать ее в кожу. Было приятно и холодно.
-- Поверить не могу! – возмущался моим мужем Андрей. – Но, -- вдруг спросил, -- в наших отношениях это ничего не меняет?
-- Нет, конечно, -- успокоила его. – Мне все нравится и все устраивает.
-- Тогда я вынужден тебя наказать, -- сказал Андрей, -- хотя в том твоей вины нет. Но твоя шахта еще не готова для бурения. Поэтому придется делать скважины искусственно.
Мы подошли к клетке. Высотой она была в человеческий рост, в длину и в ширину – масштаб топчана внутри. Андрей открыл навесной замок и отворил дверь клетки, первую впустил меня и толкнул на топчан. Я упала лицом в подушку, пришитую к топчану. Андрей завел мне руки за спину, связал. То же самое проделал с ногами. Потом и ноги и руки связал вместе. Зачем-то вышел, а вернулся с тремя фаллоимитаторами, которые, по очереди, осторожно и аккуратно вставил в анус, во влагалище и в рот, повернув меня на бок.
Оставшись довольным, осмотрев меня, как сотворенное произведение искусства, Андрей покинул клетку, потянул за рычаг на ней, клетка стала уменьшаться, сплющиваться, как под прессом. Я невольно подумала, что Андрей хочет меня убить. Я погибла бы, как Портос под плитой. Но уменьшение остановилось прямо надо мной. Еще лучше, как в гробу. Клетка приобрела такие размеры и вид. Еще и красный шелк, типа балдахина, накрыл сверху, будто спрятал.
Потом я услышала удаляющиеся шаги Андрея, щелчок выключателя, стук закрываюшейся крышки, открывающей вход в подвал, и я осталась одна. В полной темноте. Опять-таки, как шашлык на шампуре.
Но мне все это нравилось. И как игру, происходящее со мной, я не воспринимала. Я жила, по-настоящему жила, обретя смысл жизни и бесконечно веруя в нее. Можно сказать, что до этого дня я притворялась, что живу, а тут ожила, проснулась, как спящая царевна, и подумала, а, может быть, решила, что Бог ведь и требует абсолютного, непререкаемого подчинения, можно сказать, рабского. Вспомнилась история с Иовом, когда Бог и Сатана поспорили, все ли сможет выдержать человек, если того потребует Бог. Иов, по очереди, лишился детей, жены, крова, пищи, зрения, но не отрекся от Бога, слепо подчиняясь его воле. Выходит, Бог – садист, я – мазохистка, а поэтому живу праведно. Да и по библии, кто такая женщина? Никто. Не имеющая ни на что и ни каких прав, кроме беспрекословного подчинения мужчине. Ничего такого предосудительного я не совершала, чтобы мне было стыдно. Мне наоборот сладко. В конце концов, нашелся настоящий мужчина, как в библии, который знает, чего он хочет от жизни и чего хочет от женщины и что с ней делать, в отличие от Смайла, который не понимает, зачем живет вообше. И угораздило же выйти замуж за упыря! Вот бы встретился Андрей вместо Смайла, еще тогда, как бы по другому завертелось и повернулось все!.. Я была бы другой, жизнь была бы другой…
А глазки закрывались сами собой. Я пыталасьс ними бороться. Но где там! Тьма лежала повсюду. Или стояла? Или обволакивала меня и шептала приятные слова? Удовлетворенное и обрадованное переменами тело требовало отдыха. Вот глазки и закрылись, отправляя меня в сон, который, как мама, в далеком детстве, взял на руки, дал сисю, рассказываю волшебную сказку о девочке со странным именем Пеппи ДлинныйЧулок, которая ждала папу. Я любила советский фильм о приключениях Пеппи. Ее играла красивая советская девочка Света Ступак, прикольная, веселая и музыкальная, а папу ее – Михаил Боярский, который появился в самом конце фильма, в маленьком эпизоде. Жалко…
8
Занятия выматывали. Нас учили стрелять, драться, защищаться, ходить, одеваться, говорить, думать, видеть и слышать. Ни минуты свободной мы не имели. А вдобавок – еще и сорок пять минут ночных экзекуций в полнейшей темноте, которые приучали терпеть боль, вырабатывая выносливость. Несколько девочек не выдержали. Уже на пятый день они сняли бархотки. Через два часа их вывели за пределы усадьбы и больше я лично их никогда не видела и нигде не встречала. Думаю, их просто убили. Они слишком много видели и знали, поэтому могли невольно причинить неприятности проекту.
Как-то я сказала Кате Тундре, высказала предположение, что из нас готовят суперагентов, не иначе. Катя рассмеялась в ответ:
-- Не смеши меня и не обольщайся. Не дает покоя слава Никиты? Я тебя умоляю. Это всего лишь закрытый клуб для мазохисток и ничего более.
-- Тогда зачем нам все эти бойцовские навыки? – спросила я.
-- Всего лишь новый изощренный метод подчинения воли, -- произнесла Катя.
-- Думаю, ты ошибаешься, -- настаивала все-таки я на своем. – Нас по-любому к чему-то готовят, к какой-то работе, высокооплачиваемой. Мы здесь, как в реалити-шоу, играем на выбывание, и только сильнейший дойдет до финала, который олицетворяет будущую работу.
-- Ну-ну, пофантазируй еще, -- усмехнулась Катя. – Мы здесь – гребанные извращенки – потому что нравится нам быть здесь, -- констатировала. – Мы кайф получаем безо всяких ложных и надуманных подтекстов. Не нужно строить иллюзий. Чтобы потом не было мучительно больно, а не в кайф.
-- Все же я останусь при своем мнении, -- решила я.
-- Твое дело, -- отозвалась Катя.
В назначенное время мы встали на крышки люков, чтобы проватиться в подвальный мрак. Это происходило всегда неожиданно. Вроде бы знаешь, что произойдет, все знакомо и понятно, но каждый раз переживаешь падение в бездну по-новому и каждый раз захватывает дух и что-то щекочет внутри горла.
В первый раз я ничего не ждала и не успела дотронуться до темноты, как до какой-нибудь ткани. Мне связали руки за спиной сразу, поставив на колени. Ноги за бедра прикрепили к какому-то креплению металлическому, торчащему из пола. Затем схватили за волосы, намотали на кулак и опустили с силой лицом вниз в чан с водой, удерживая мою голову под водой какое-то время, высчитанное до секунды, чтобы я не захлебнулась, но натерпелась страху.
Отфыркиваясь и отплевываясь, жадно я хватала ртом воздух, когда разрешили дышать, вытащив голову из воды. Грудь ходила ходуном. Не дав мне опомниться, снова погрузили в воду. Процедура повторялась раз девять, по ходу, пока я окончательно не наглоталась воды и не распласталась на холодном полу умирающей рыбой, заранее освобожденной от металлического крепления. Меня положили набок и стали пинать в живот, чтобы извлечь излишки воды из организме. Я скрючилась, закашлялась, вода полезла через рот глистами, вперемешку с блевотиной. Фу, гадость, аж вспоминать противно!
Несколько минут, а может, вечность, я лежала, оттащенная в сторону, и меня никто не трогал. Блаженное время. Иногда и мучения претят, как ни странно, от усталости и напряжения, наверное. Потом зажегся свет, яркий, электрический, впервые за все время. Я зажмурилась, заморгала, привыкая к освещению. Слезящимися глазами уставилась в пол, плиточный, как во многих ванных комнатах. Приподнялась на колени, огляделась. Компактный квадратный кубик, без окон и дверей, без каких-либо пыточных орудий, пустой и простой, как квадрат Малевича, только со мной внутри, смахивающий на одиночную камеру для бабочек. Бред какой-то полез в голову. Как выглядят одиночные камеры я, слава Богу, не знала, тем более, для бабочек. Но почему-то так подумалось.
Вдруг одна из стенок разъехалась на две части, как двери в метро, и в комнату вошла женщина в черных кожаных бюстгалтере, короткой юбке и ботфортах на платформе, с огненно-медными волосами до плеч. Я узнала ее сразу. Именно она приходила с Гошей на нашу со Смайлом свадьбу. Ее звали Мария Журавлева и она писала эстетские пьесы. Видимо, эстетизм довел ее до крайностей. Интересно, Гоша знает или знал о ее увлечениях?..
Она медленно подходила ко мне.
-- Я знаю, кто вы! – остановили женщину мои слова, но лишь на мгновение.
-- Я тоже знаю, кто я, -- ответила Мария Журавлева, направив мне в лицо, словно ствол пистолета, острый взгляд серых стальных глаз.
-- Вы с моим братом Гошей К. приходили на мою свадьбу.
-- И что с того? – не понимала, к чему клоню я Мария Журавлева, впрочем, я и сама не понимала, зачем с ней разговаривала.
-- Ничего, -- пожала плечами. – Просто мы знакомы.
-- Это ничего не меняет, -- улыбнулась, как хищница, Мария Журавлева.
-- Вы же драматург? – спросила. – По крайней мере, были?
-- Это произошло со мной в прошлой жизни, -- заявила Мария Журавлева, подошла, запрокинула за волосы мою голову назад, присела на мое лицо и помочилась, как в унитаз. – А это, -- сказала потом, -- мое отношение к Гоше К.. Но к тебе оно не имеет никакого отношения. Ты уж прости, что стала посредником наших разногласий с ним.
Мария Журавлева плашмя положила ладонь на стену. Стена втянулась, образовав небольшую нишу, в которую запихнули меня. Ремни, вылезшие змеями из нее, обхватили мои ноги, шею, руки и без того были несвободны, оплели поясницу, вжимая меня в стену.
Шевельнуться я не могла, даже головы повернуть не получалось. Мария Журавлева принялась зашивать мне рот иголкой с леской. Глаза мои застыли в ужасе, кричать я не сумела от шока, а крови почти не было. Она знала и умела выполнять свою работу, как профессионал. Операция продолжалась несколько минут. После нее из потолка опустились крюки, на которые Мария Журавлева меня подвесила за оттянутую кожу на спине возле лопаток и на пояснице. К остальным крюкам просто привязала руки и ноги. Я только мычала и слезы текли ручьями.
Мария Журавлева приготовила розги, но применять их не торопилась. Она обошла вокруг меня, удостоверяясь, все ли нормально. Затем заговорила.
-- Твой брат – жалкий актеришка – смертельно обидел меня, -- выплеснулось из ее глотки. – он не понял моей утонченной натуры художника и сбежал, как обыкновенный лузер, которому не дано постигнуть высшего пика творчества. Он оскорбил меня нехорошими словами, когда я тайно, пока он спал, связала его и пыталась наградить капелькой моей души, чтобы ему тоже передалось счастье, которое испытывала я. Не скрою, он силен. Он сам, без посторонней помощи, освободился и ударил меня. Запретил даже прикасаться к нему. Но я не поверила его угрозам. Нам же так хорошо было вместе, мы достойны были лучшего, что я и пыталась ему доказать. Гоша К. не принял моего естества и жестоко поплатится за свой выбор. Со мной так нельзя. Ты, его сестра, испытаешь то, что и малой толики не представляет, по сравнению с тем, что ждет его самого.
Мне хотелось крикнуть: при чем здесь я? Разбирайтесь сами между собой!.. Как вдруг взгляд мой остановился на Кате, Кате Тундре, которая появилась внезапно и направлялась к приготовленным Марией Журавлевой розгам.
-- Вот это жесть! – восхищенно уставилась она на меня.
Мария Журавлева опустила меня до пола так, что пола касались только соски и приказала Кате взять розги в руки и встать с левой стороны от меня, сама встала с правой. В две руки они начали хлестать меня, разбрызгивая и забрызгиваясь сами моей кровью. Ужасающая, нестерпимая боль чередовалась с наслаждением тершихся о пол сосков. Слезы катились по щекам ручейками, кружилась голова. Потом, наверное, я умерла. Мне так показалось.
Очнулась в полной прострации, не ощущая времени, в своей постели и в объятиях Кати. Она уже исцелила меня и теперь просовывала свой язык в мой рот. Я открыла глаза, с отвращением взглянула на Тундру и столкнула ее с кровати. Девушка скатилась на пол с каким-то странным грохотом. Я присмотрелась и застыла в оцепенении. Вместо правой ноги, чуть ниже колена, торчала деревяшка на присоске. Меня стошнило. Благо не на постель, поскольку я успела свеситься с кровати.
-- Ты дура, что ли? – вякнула в мою сторону Катя, поднимаясь и гремя своей деревяшкой. – Сползай теперь и убирай за собой.
Я молча подчинилась. Взяла из шкафа первую попавшуюся шмотку, вытерла пол и выбросила тряпку в мусорное ведро. Потом молча вернулась на кровать.
-- Поговорим? – прихромала Катя со своей половины.
-- Не о чем, -- отвернулась я к стенке.
-- Ошибаешься, -- силой развернула Катя меня к себе. – Между прочим, из-за тебя я потеряла ногу.
-- Отвали! – лягнула я «подружку» и та опять свалилась с кровати. Однако пыл не охладился. Ее наоборот заводило мое поведение.
-- Я же не виновата, что мне нравится мучить не меньше, чем мучиться, -- заявила Катя. Она легла рядом и придавила меня спиной к стенке всем своим телом. Несколько мгновений я пыталась сопротивляться, но Катя была сильнее. Ее деревяшка покоилась на моем бедре, обжигая, без огня, одним своим присутствием. Ее хотелось сбросить, смахнуть, как ядовитого большого паука, но не выходило. – Не надо брыкаться, -- зашептала Катя на ушко, засовывая пальцы мне в рот. – Не то вырву язык, а его никакой целительный бальзам и укол не вернут к жизни.
В подтверждение своих слов Катя схватила мой язык пальцами и потянула на себя, вытягивая его наружу. Я подчинилась силе. Я всегда ей подчиняюсь. Мне нравится быть слабой и мне нравится быть жертвой.
-- Молодец, куколка, -- погладила Катя меня по волосам. – Поцелуй меня, -- прошептала.
Я потянулась губами к ее губам. Вдруг Катя схватила меня за талию, перекинула через себя и в считанные секунды я оказалась стоящей на коленях, лицом в ее промежности. С раздвинутыми ногами, Катя сидела на моей кровати и заставляла меня вылизывать ей клитор. Она же меня постоянно вылизывает. Теперь моя очередь. Тем более, что она заслужила, потеряла ногу из-за меня.
-- Эта Мария, -- говорила Катя, -- твоя знакомая, так меня наказала. Видите ли, мы, обучающиеся, не имеем право на агрессию в любых ее проявлениях, а имеем право только подчиняться. За все надо платить. Она пилила мне ногу обычной ручной ножовкой, которой пилят дрова. Это продолжалось целую вечность. А потом присосалась ртом к кровоточащей ране и пила кровь, высасывая ее, пока не прекратилось кровоточение, как настоящий вампир. Представляешь? Какие муки я претерпела ради тебя! С этого момента – ты моя рабыня на всю жизнь, поняла?
Я не ответила.
-- Не слышу внятной речи! – возопила Катя, схватила за волосы и подняла меня до уровня своих глаз, в которых разум отсутствовал напрочь. Они блестели безумием. Видимо пытка с отпиливанием ноги не слабо повлияла на рассудок Кати, уравняв ее позиции с прозвищем «Тундра». Рука ее метнулась вперед и сомкнулась на моей шее, вдавливая пальцы. Я обеими руками пыталась ее одну руку нейтрализовать, но у помешанных силы возникают неизвестно откуда. Возможно, Катя задушила бы меня, если бы не появилась Мария Журавлева, очень вовремя, с электрошокером, от которого досталось нам обеим с Катей. Как выяснилось, за нами все время наблюдали скрытые камеры, о нас знали все, а Мария Журавлева являлась куратором моим и Кати.
Прибежали мужчины типа санитаров-охранников, как в психбольницах, растащили нас по углам, потом связали руки и потащили куда-то.
Вскоре мы оказались в клетке, прикованные к стульям без спинок, лицом друг к другу, а эти мужчины стали нас избивать, жестоко и безжалостно. Остальные девушки стояли полукругом и смотрели, в назидание на будущее.
Когда мы стали похожи на окровавленные куски мяса, в клетку вошла Мария Журавлева и сообщила, что мы в залете. Залет означает поединок, в котором выживает только один боец. Поединок состоится ночью, во время, отведенное для экзекуций. Она вышла, нас с Катей отцепили от стульев и выволокли из клетки, бросили под ноги зрительницам, которые, разделившись, принялись дружно зализывать нам раны.
Через несколько часов после этого, под чутким руководстовом Марии Журавлевой, я усердно колотила «грушу», отжималась на кулаках, стреляла по мишеням из нескольких видов оружия, с десятиминутным перерывом каждый час, готовясь к предстоящему бою. Так же усердно готовилась где-то и Катя Тундра.
Колошматя «грушу», я думала, что происходящее – не со мной, что это всего лишь сон, нужно только, чтобы меня кто-то ущипнул, и я проснусь в постели, повернувшейся попой к мужу, тихо сопя в стенку.
Меня и ущипнули. Какая-то щепка, оторвавшаяся в результате пулеметной очереди от чего-то, направленной в мою сторону, впилась мне в щеку стилетом. Только когда я вырвала ее из щеки и почувстовала, как вниз по шее стекает ручеек крови, поняла, что все здесь по-настоящему, что игры закончились, если они вообще были.
Мы с Катей находились в огороженном пространстве типа футбольного поля, ярко освещенном фонарями, и Катя пыталась меня убить из пулемета, торчащего вместо ноги, как у героини Роуз МакГавен в фильме Роберта Родригеса «Планета страха». Я бросилась в сторону и на землю, перекатилась несколько раз, выставила вперед руки с, оказвшимся в них пистолетом и расстреляла всю обойму за несколько секунд. Катя покачнулась, подняла удивленно голову вверх и рухнула на спину навзничь. Я не переживала, что, возможно, промахнусь. Из десяти всегда выбивала десять. Однако приближалась к поверженной «подружке» с опаской. Все могло случиться. Предосторожность не подвела меня. Катю спас бронежилет. Но, прежде, чем она смогла воспользоваться оружием, я наступила на ее опасный протез, перезарядила пистолет и выстрелила ей в голову, кровью забрызгав себя, как краской. Удивление так и не пропало с ее уже мертвого лица.
В следующее мгновение меня что-то толкнуло в спину и я провалилась во тьму.
Открыв глаза, обнаружила, что стою, прикованная к столбу, а на меня идет, поигрывая ножом, Мария Журавлева. Она воткнула его в мне в бок, под ребро, и быстро выдернула из раны, сама же пиявкой присосалась к ране, выпивая и вылизывая кровь.
Она поселилась со мной в комнате, вместо Кати Тундры. Я считалась самым лучшим и перспективным учеником, но за мной нужен был внимательный и пристальный глаз. Мария Журавлева зарекомендовала себя, как высококлассный профессионал в своем деле, ей и доверили присматривать за мной.
Я и сама поняла, что многое могу и умею, и испугалась своих возможностей. Помощь со стороны мне была необходима, пусть даже исходящая от Марии Журавлевой. Она – профессионал, хоть и больная на голову, с навязчивой идеей за что-то отомстить моему брату. Но я пристально слежу за ней и брата в обиду не дам. Он человек-творец, художник, в своем роде, приносящий людям радость. Общение с такими особами, как Мария Журавлева, ему не нужны.
9
Я не знаю, сколько времени провела в подвале у Андрея в полной темноте и неизвестности, но очень обрадовалась, услышав приближающиеся к клетке, в которой находилась, шаги. Однако шаги, явно, Андрею не принадлежали. Слишком мягкие и быстрые. Я насторожилась, когда балдахин вернулся под потолок, а клетка обрела первоначальный вид и в нее вошла женщина лет под сорок, где-то моего роста, с коротковатыми клочковатыми белыми волосами, в меру плотная, но казавшаяся худощавой, в брючном деловом костюме, с уставшей красотой на лице. Глаза ее ничем не выделялись и имели узковатую форму, маленький рот обрамляли однако выразительные губы, подкрашенные розовой помадой. Увядающая, но не увядшая, кожа отметины возраста не могла скрыть только на шее пока. Ухоженные длинные красивые пальцы с такими же ногтями освободили меня от инородных тел и по очереди прикасались к моим губам, которые я вынуждена была облобызать в знак благодарности за оказанное внимание.
-- Меня зовут Жанна Сергеевна, -- представилась женщина, -- я – сестра Андрея.
-- А где он сам? – спросила я, разглаживая и потирая руки.
-- На работе, -- коротко ответила Жанна Сергеевна и добавила: -- Выходные у нас бывают редко. – Осмотрела меня внимательно со всех сторон, сказала: -- Вставай, топай за мной!
Голос ее имел нотки строгой учительницы, не распологающей к неповиновению. Я послушно последовала за женщиной, которая вывела меня из подвала, открыла запертую дверь в свою спальню, пропустила меня вперед, зашла сама и снова заперла дверь.
Это было царство шелка. Стены, пол, потолок покрывал голубой шелк. Постель состояла из желтого шелка. Занавески или, скорее, шторы на двух окнах, висели из белого шелка. Жанна Сергеевна сорвала покрывало и одеяло с кровати и велела мне лечь в постель. Шелковая простыня встретила меня, как долгожданную и желанную гостью, обняла своими гладкими прохладными руками. Жанна Сергеевна сняла с вешалки в шкафу несколько красных атласных лент, одной из них связала мне ноги вместе, руки привязала к спинке кровати.
Я ни очем не спрашивала и ничему не удивлялась. Повторюсь: мне нравилось все, что со мной делали в этом доме. Возможно, я всю жизнь об этом мечтала подсознательно и вот, мечта сбылась.
Жанна Сергеевна разделась, оставив на себе лишь желтую комбинацию. Она прилегла рядом со мной и приказала широко открыть рот, в который аккуратно засунула свои шелковые трусы. Она гладила и целовала меня с такой нежностью, такие шептала слова красивые и хорошие, что мне показалось, я в раю. Особенно ей удавались ласки груди и сосков. Не нужен был никакой секс, только бы она не останавливалась, не убирала ни пальцев своих, ни губ, ни языка с моей груди! Я попросила ее не останавливаться. Она заботливо посмотрела на меня, кивнула, что все поняла. Ей понравилось, что она нашла во мне сладкое место и принялась с еще большей нежностью ласкать меня, пробуждая во мне такие откровения и истины, что я не на шутку испугалась за себя. Оказывается, ласка и нежность заводили не хуже, чем пытка и боль. Обидно, что все хорошее когда-нибудь, но все же заканчивается.
Мы обе с Жанной Сергеевной вдруг ощутили присутствие Андрея, не в спальне, но в доме, и застыли, притихли, как преступницы, застуканные на месте преступления, ищущие выхода, лазейку к спасению.
Андрей, судя по всему, обнаружил мою пропажу и верхнюю обувь сестры, потому что безошибочно определил, где мы могли быть. Он остановился у двери спальни Жанны Сергеевны и требовательно постучал, дергая за ручку.
-- Жанна! – крикнул он. – Открывай сейчас же! Обещаю, что не трону ни тебя, ни ее!
-- Вот черт! – прошептала мне на ухо Жанна Сергеевна. – Не успела. – Виновато посмотрела мне в глаза. – Думала, что он позже придет.
Жанна Сергеевна выбралась из постели, накинула голубой длинный шелковый халат, снятый с плечиков из шкафа, перепоясалась и отворила дверь, в которую не переставал стучать Андрей.
Он сразу увидел меня, гневно взглянул на сестру. Та опустилась перед ним на колени, ухватилась руками за штанину правой ноги, умоляя простить ее. Если бы он сам не сказал, что в подвале находится новая девушка, она, Жанна Сергеевна, ни за что не спустилась бы в подвал. Андрей же знает прекрасно, что перед красотой, которой эта девушка несомненно обладает, устоять невозможно, при чем, она такая вкусная!..
-- В общем так, -- решительно заявил Андрей. – Через час у нас будут гости. Приготовь ее и приготовься сама. Будешь работать на пару с ней!
Андрей ушел. Жанна Сергеевна развязала меня, достала из шкафа платье, велела одеть его. Это было шелковое темно-коричневое облегающее платье с открытым лифом без застежек и без пуговиц, что называется, с грудью нараспашку. Потом расчесала меня, накрасила мои губы и глаза, после занялась собой.
В назначенное время мы вышли в гостиную, где за круглым столом сидели трое мужчин, считая Андрея, пили и закусывали, Андрей не пил. Он приказал нам лезть под стол и заняться гостями, то есть, сделать им по минету. Потом велел выползти на свободное пространство, стать на четвереньки, при чем мне – уткнуться носом в попу Жанны Сергеевны, задрать ей юбку и вылизать задний проход. С двух сторон подошли гости Андрея. Один вставил член в рот Жанны Сергеевны, второй – мне в зад. После они поменялись. Андрей сидел за столом и просто смотрел.
Когда гости ушли, Андрей избил меня и свою сестру, привязанных в подвале друг к другу, и ушел, оставив нас болтаться на веревках, едва касающихся пальцами ног пола. Но нам было хорошо. Даже странно, как хорошо. Не думала, что меня будет когда-либо возбуждать женщина. Раньше меня бы вырвало от одной мысли о соитии с женщиной. Но не теперь. Жанна Сергеевна призналась, что она лесби. Андрей терпит ее потому, что брат, ну и выгнать не может потому, что квартира общая, да и денег она зарабатывает больше, хоть адвокат Жанна Сергеевна такой же, как и Андрей, но клиентов у нее гораздо больше и уважения значительно больше, чем к Андрею, хоть о том, что она лесби, знают все. Из квартиры Жанна Сергеевна съезжать не собиралась ни к любовницам, ни на другую какую-нибудь жилплощадь для самостоятельности. Не раз повторяла об этом брату. Предлагала, чтобы сам убирался, если не нравится ее общество. Андрей придумал выход. Ему доставляло удовольствие мучить, ей мучиться. Она была первой, на ком Андрей начинал практиковаться, как Господин. Потом появились другие, но они надолго не задерживались. Брат и сестра искали идеальную партнершу, которая ублажала бы и одного и вторую, согласившись поселиться в этом доме навсегда.
Я о таком предложении и мечтать не смела. А мне его предложили. За столом за ужином. Андрей освободил меня и сестру, подождал, пока мы поплескаемся в ванной, заказал еду в ресторане, пригласил в гостиную. А потом огорошил.
-- Ты нам нравишься, Ева, -- сказал Андрей.
-- Очень! – подхватила Жанна Сергеевна, любовно поглаживая мою коленку под столом.
-- И что? – прикинулась я дурочкой.
-- Мы были бы счастливы, -- продолжал Андрей, -- если бы ты согласилась жить с нами для того, чтобы мы смогли о тебе заботиться…
-- И трахать меня по очереди, -- закончила я его мысль.
-- Грубо, -- поморщился Андрей, -- но верно.
-- Что ты решишь? – взволнованно спросила Жанна Сергеевна, вглядывась своими умными глазами в мои.
-- Да не волнуйтесь вы так! – улыбнулась я, разряжая нависшую гнетущую паузу. Я видела, что разговор им дается нелегко. Столько раз обжигались и все такое. Я их обрадовала. – Мне все нравится, -- сказала, -- и нравится быть у вас. И сами вы мне нравитесь. Почему бы не попробовать?.. – лукаво подмигнула обоим. – Я согласна.
Меня расцеловали в обе щеки. Тут же распределили расписание общения со мной по четным и нечетным дням. Вы бы видели их лица! Такие смешные, серьезные, сосредоточенные, как будто делили сокровища капитана Флинта, боясь не прогадать, чтобы кто-то один не получил больше второго.
Но не согласен был ни со мной, ни с Андреем, ни Жанной Сергеевной мой муж.
Ему, видимо, вправили мозги родственники, все вместе, собравшись за общим большим столом, что, вообще-то, редкость для этой семьи. В ней жили сами по себе. Но мое отсутствие, как позже выяснилось, не слабо напрягло, в первую очередь, самого Смайла. Он ведь ничего сам не мог и не умел. Даже постель за собой не убирал. Пол подмести и то был не в состоянии. А о еде и говорить нечего. Приготовить что-нибудь он даже не пытался, да и просто разогревать уже готовую к употреблению пищу никогда самостоятельно не пробовал. В магазины не ходил за продуктами и понятия не имел, что и сколько стоит. Поэтому, отправившись, без меня, в поход в местный гастроном, набрал столько, что не смог расплатиться, бросил корзину и ушел ни с чем. По ночам лазил в холодильники сестер и родителей, тырил ветчину, котлеты, сосиски… На семейном совете ему вдолбили, что он последняя сволочь, а потому должен вернуть Еву, то бишь меня, чтобы все устаканилось и жизнь вернулась в прежний ритм. Смайл для профилактики отнекивался, а потом нагрянул в универ, в котором я училась, подождал меня, пока я выйду с занятий, и выпрыгнул, как черт из табакерки, больно схватив меня за руку.
-- Привет! Как дела? – словно ничего между нами не произошло, улыбался Смайл. – Домой пошли, -- вырвал из рук рюкзак, уже полупустой, я книги сдавала в библиотеку.
-- У нас разные с тобой дома, Смайл, -- забрала я свой рюкзак у него назад.
-- Да ладно тебе, -- улыбался Смайл. – Твой дом там, где твой муж.
-- А муж не забыл, что он жену выгнал из дома! – возразила я.
-- Ну, прости, погорячился, признаю неправоту, -- опять схватился за мой рюкзак Смайл.
-- Отвали, Смайл! – потянула я рюкзак на себя.
-- Ты сейчас же вернешься со мной домой! – выставив указательный палец, закричал на меня Смайл, схватил за руку и потащил к своей машине. И никто из студентов не пришел мне на помощь. Возможно, потому, что Смайл громко оповестил, что я его жена, подмочив таким образом репутацию мне. Что могли окружающие подумать? Что я гуляю от мужа, а он терпеливо терпит, и что я должна молиться на него за его такое ко мне теплое отношение.
Смайл уже затолкал меня в машину, когда рядом с ним вдруг оказался Андрей.
-- Проблемы какие-то? – спросил он Смайла.
-- Никаких, -- даже не удостоив Андрея взглядом, бросил мой муж.
-- Отпусти девочку, -- спокойно произнес Андрей, нежно и сочувственно успокаивая меня глазами.
-- С какой стати? – не понял Смайл и повернулся к Андрею лицом. – Эта девочка моя жена.
-- И что?
-- Да ничего. Гуляй, парень.
-- А она хочеи с тобой ехать?
-- Да мне все равно, чего она хочет. Она – моя жена! – воскликнул Смайл.
-- Железная логика, -- усмехнулся Андрей. – А ты сам чего хочешь?
-- Послушай, парень, иди своей дорогой, не мешай! – Смайл начал нервничать. В драку он не полезет, поскольку отродясь не дрался, но привлечь внимание может.
-- А это моя дорога! – заявил Андрей.
-- Послушай, -- Смайл уже махал руками, выходя из себя, -- отстань от меня и от моей жены, не то я позову милицию. (А опорный пункт находился в двух шагах).
-- А сам ссышь? – Андрей ни на тон не повысил голос. – Или только с милицией смелый?
-- Послушай, что тебе нужно от меня? – дрожал в бессильной злобе Смайл.
-- Отпусти девочку, -- повторил Андрей.
-- Она – моя жена! – возражал Смайл.
-- Это не аргумент для того, чтобы насильно увозить куда-либо с собой человека.
-- Никто ее насильно не увозит.
-- Ну, тогда давай у нее самой спросим.
-- Она – моя жена и я решаю, куда ей ехать и с кем!
-- Ну, ты достал! – усмехнулся Андрей, молниеносно ударил Смайла кулаком в солнечное сплетение, открыл переднюю и единственную с правой стороны дверку и втолкнул его в машину, пока тот хватал ртом воздух и отходил от болевого шока. Потом вытащил меня, поцеловал и мы побежали к машине Андрея. Когда отъезжали, я краем глаза видела, как Смайл выполз из машины и звал на помощь. Тряпка!
Однако муж не сдавался.
Он заявился к Гоше, узнать мое местонахождение. Я как раз звонила брату, чтобы сообщить, что со мной все в порядке и что я как-нибудь заскочу взять кое-какие вещи из своих, оставленных у него. Гоша и поведал мне, что Смайл приходил выяснять, где его жена. Нашел, главное, к кому прийти! Гоша и раньше негативно относился к Смайлу и негатив этот возростал с каждым годом… Удивляюсь, как он не пришиб его на месте… Оказывается, как рассказал Смайл Гоше, против моего мужа устроили заговор. И главные заговорщики – незнакомый и непонятный парень, который увез Еву, то есть меня, в неизвестном направлении, и, непосредственно, Гоша, который знает, где скрывается Ева или ее тщательно скрывают, и покрывает преступников. Гоша спустил моего мужа с лестницы и пообещал открутить башку, если тот еще раз появится, а еще посоветовал лечиться, иногда некоторым помогает. Но, видимо, со Смайлом – дохлый номер.
Да, я посмеялась с братом над собственным мужем. Нот я его не воспринимала больше, как мужчину, тем более, своего. Мой мужчина создавал мир, придуманный мной, обустраивал его и подчинял своей воле, делая то, что я расчитывала получить, собственно, от Смайла. Однако, раз ты не способен доставлять радость любимой жене, пардон, нелюбимой, я уж и забыла, что Смайл женился на мне, не любя, так какой может быть разговор о возвращении и вообще дальнейшей семейной жизни?..
Мужа я, оказывается, недооценила. Он нашел меня. При чем, с милицией. К нам в церковь занесло одного. Видимо, Смайл поговорил с ним, выставив ситуацию по его усмотрению, а мент этот, вдруг ударенный Богом в темечко, замаливая грешки, и рад стараться. Опергруппа во главе с ментом этим и маячившим позади Смайлом ворвалась в дом Андрея, сбила с ног Жанну Сергеевну, открывшую дверь, причинив ей не слабые телесные повреждения, за которые никто не понес никакого наказания, естественно, перевернула все верх дном и обнаружила меня в подвале в сплющенной клетке, запеленутую в желтую шелковую простыню с постели Жанны Сергеевны, связанную по рукам и ногам, в кожаной маске на голове с расстегнутой застежкой на носу, чтобы дышать.
Жанну Сергеевну арестовали сразу, Андрея потом, прямо в офисе. Ментенок праздновал победу. Поймал опасную банду преступников, как же! Все похищения тут же повесили на Андрея и его сестру, как мне сказал потом Смайл, они сами признались типа. Мне не разрешали видеться ни с кем, да Смайл меня и спрятал от всех в гараже, кого я могла увидеть? Посадил меня, как собаку, на цепь, со словами, что мне ведь нравится, видите ли. Да, нравится. Но Андрея с Жанной Сергеевной было жалко. Я не знала, что с ними и как они, и был ли вообще суд.
Через два дня Смайл привез меня домой, потом съездил вместе со мной к Гоше за вещами, один побоялся, не отходил от меня ни на шаг, пока я не сдала последний экзамен. Я сама предложила ему, что хочу работать, что сыта его опекой. Он почему-то не возражал, что меня удивило. Такое тотальное давление на личность вдруг превратилось в апатию. Ну, да все равно. Мне же лучше. Я снова почувстовала себя свободной, относительно, и принялась за поиски работы. Сначала покупала газеты «Из рук в руки», «Ищу работу», еще какие-то, потом составила резюме и отправляла по интернету его различным предприятиям, проверяя вакансии и предложения. Таким макаром и попала в месячный кастинг на выживание.
10
Последний день пребывания в усадьбе начался, как долгожданный выходной после тяжелых рабочих будней. Никто нас не будил чуть свет, не подгонял на занятия, не требовал результатов. Нас оставили в покое, словно забыли, предоставив самим себе наслаждаться тем, чего больше никогда не повториться и там, где никогда мы больше не будем. Накануне Мария Журавлева оторвалась по полной. Подвесив меня, как мишень в тире, она метала в меня дротики, потом хлестала всеми видами плеток, кнутов и нагаек, кусала тело и пила из него кровь, как вампир. Непосредственно, вид крови и возбуждал ее. Она становилась словно сама не своя и себя не помнила. Однако любила и зализывать раны. При чем, делала это весьма искусно и приятно.
Ее не было, когда я проснулась. И проснулась довольно поздно для усадьбы: в десятом часу утра. Я не удивилась. Мария Журавлева предупреждала, что больше никого никто не тронет. До вечера все вольны поступать так, как им заблагорассудится. Потом начнутся подведения итогов, награждение и распределение мест. Приедут представители компании. Я встала, одела черные лосины и длинную футболку, обула туфли и вышла в коридор. Ни одного охранника. Только у дверей столовой стоял один. Он и направил меня, если мне необходим завтрак, в другое крыло. Там тоже распологалась столовая, в привычном для нормального человека виде, со столами, стульями, подносами и выбором блюд. Я взяла яичницу и стакан апельсинового сока, с удовольствием поела и вышла на воздух. Девчонки бродили по усадьбе, скучая от безделья. Некоторые разминались. Я решила пробежаться вокруг, растрясти завтрак. Нарезала несколько кругов, прежде, чем увидела подъехавшие неслабые «тачки», в смысле, дорогие машины, количеством в четыре штуки. Я остановилась, присмотрелась к выходившим из авто гостям. Ничего интересного. Невзрачные на вид люди с абсолютно незапоминающейся внешностью, которым легко затеряться в толпе, и абсолютно мне незнакомые. Я продолжила пробежку, но вдруг, неожиданно для себя, остановилась. Из последней машины вышла Жанна Сергеевна? Ее лохматую прическу невозможно спутать ни с чьей другой! Да и шелковые одежды, которые она носила по будням, как по праздникам, не каждая обеспеченная дама могла себе позволить!..
Я не обозналась. Это действительно была Жанна Сергеевна. Она тоже заметила мою застывшую фигуру и поспешила навстречу. Мы крепко обнялись и поспешили в мою комнату. Жанне Сергеевне не терпелось облобызать мою аккуратненькую грудку второго размера и сосочки торчком. Ничего рассказывать и ни о чем говорить она не собиралась, пока не исполнится ее желание. Я тоже была не против ее ласк, от которых, кроме нежности и тепла, ничего брутального не исходило, и, признаться, я очень соскучилась по ее объятиям. Я закрыла комнату на защелку изнутри. Снаружи теперь нас невозможно было открыть. Опустилась перед Жанной Сергеевной на колени, обняв ее ноги, как перед госпожой. Жанна Сергеевна попросила меня встать.
-- Девочка моя, -- зашептала она, -- как долго тебя не было! Как мы по тебе соскучились!..
Мы? Но я ничего не спросила. Жанна Сергеевна ясно дала понять, что разговаривать не будет. Она раздела меня, сама разделась тоже, но комбинации не сняла. Вообще комбинации Жанна Сергеевна носила всегда и никогда не одевала верхнюю одежду на голое тело. Мы легли и притихли. Жанна Сергеевна гладила мое тело, нежно и ласково, как белье, потом обрушила на него, как обрушивается плотина, нескончаемый поток поцелуев, оттягивая, как десерт, свидание своих губ с моей грудью. Но, когда это произошло, на нас обоих снизошла такая сладость и нега, что, словно опустошенные, мы не могли подняться. Повернувшись друг к другу лицом, играя глазами, строя друг дружке рожицы, мы сплели наши тела в клубок, отдавая и принимая тепло и нежность. Потом, словно нехотя, Жанна Сергеевна заговорила, блуждая ладонью по моему лицу и волосам.
-- Ты не думай, пожалуйста, что нам с Андреем было плохо, -- сказала она, -- по твоей вине. Нам было плохо без тебя. Еще не родился ни один человек на земле, который смог бы скомпрометировать нас. Нет, конечно, нас не посадили ни в какую тюрьму. Выпустили через несколько часов. Они ведь не знали, кто мы. Правительство этой страны да и все государство держится на нас, на нашей работе. Ты бы видела, девочка, как они извивались и выкручивались, чтобы обелить себя, что они ни при чем, что они не знали, лишь бы их не коснулась разящая длань справедливости. Ведь они помешали великой работе людей, занятых спасением человечества и его защитой. Мы не могли тебе заранее рассказать правду о нас, поэтому готовили постепенно. Твой муж прервал курс, но из виду тебя, девочка, мы не выпускали, знали, что в тебе огромный потенциал. Ждали удобного случая. И этот случай тебя не миновал, поэтому ты здесь. Ты не представляешь, девочка, своих возможностей…
Я смотрела в глаза Жанны Сергеевны и мои глаза удивленно расширялись с каждым ее словом. Я не могла поверить в то, что она говорила. Это звучало, как монолог из какого-то футуристического голливудского фильма, типа «Матрицы». Я чуть не рассмеялась ей в лицо.
-- Я вижу твое замешательство и недоверие, -- продолжала Жанна Сергеевна, -- однако, поверь, я не лгу. Ты попала в разработку, как возможный кандидат в суперагенты мирового значения. Мы не ошиблись в тебе. Твои показатели превзошли все наши опасения. Ты большая умничка, девочка. И тебя ждет захватывающее будущее. Где-то я тебе даже завидую.
-- Я, наверное, сплю, -- с трудом произнесла я, во рту пересохло, -- ущипните меня.
-- С удовольствием! – сжала мой сосок пальцами Жанна Сергеевна так, что я ойкнула. – Ты сама, -- сказала она, -- будешь создавать сны. Привыкай к мысли о том, что ты не такая, как все.
-- Да я давно это знаю, -- грустно улыбнулась я, имея в виду свое пристрастие к боли.
-- Это совсем другое, -- заявила Жанна Сергеевна. Голос ее все время был мягкий и мелодичный, но когда она велела подниматься и одеваться, он снова приобрел нотки строгой учительницы.
После обеда все собрались в конференцзале. Девочек осталось не так уж много. Выдержали только самые стойкие. Вместе со мной – еще пять человек. Педагогов и охранников было на порядок больше. Мария Журавлева сидела рядом с Жанной Сергеевной за трибуной на сцене, как самый лучший и показательный выпускник месячных курсов, однако не как агент, а как воспитатель.
Заиграл гимн страны, после чего на сцену из-за кулис, как в театре, вышел Андрей. Он, оказывается, возглавлял компанию, а его и Жанны Сергеевны родители создали ее несколько десятков лет назад. Курсы эти производились раз в пять лет. Мне повезло. Достижения девчонок были отмечены все. Их по очереди вызывали на сцену, вручали дипломы и конверты, поздравляли с зачислением на работу. Меня вызвали последней. Андрей вел себя так, будто мы не знакомы. Это понятно. Но только мне вручили удостоверение, помимо диплома и конверта, и не сообщили о зачислении на работу, а попросили остаться, сказав, что остальные могут быть свободны. Марии Журавлевой это тоже касалось. Ей повторили дважды, чтобы она ушла.
Андрей меня обнял и поцеловал, жарко и свирепо, как изголодавшийся.
-- Поздравляю! – сказал он потом. – И сразу к делу! Тебя отвезет Жанна в город. Ты закончишь бытовые дела, возьмешь необходимые вещи, попрощаешься с теми, с кем сочтешь нужным. Послезавтра мы тебя ждем у себя.
-- Что я буду делать? – так я и не поняла своих обязанностей. Другим сразу разъяснили их полномочия.
-- Послезавтра и узнаешь, -- уклончиво ответил Андрей.
-- Ладно, -- пожала я плечами.
Андрей провел до машины меня и Жанну Сергеевну, которая высадила меня у гастронома в моем районе. Забыла сказать, что в конверте я обнаружила чек на предъявителя в размере ста тысяч долларов. Жанна Сергеевна сказала, что деньги уже мои и я вольна распоряжаться ими по своему усмотрению, тем более, что их будет гораздо больше со временем. Моя работа – очень высокооплачиваема. Хотя, какая – я не знала, а Жанна Сергеевна не говорила, сказала, что все узнаю потом, нужно лишь набраться терпения. Странно, но меня не удивила ни сумма денег на чеке, ни наличные, переданные Жанной Сергеевной в счет аванса для того, чтобы я нашла себе жилье по вкусу и изменила внешность, распрощавшись с прошлой жизнью навсегда. Я была не против. В той жизни ничто меня ни привлекало и ничего не удерживало, жалеть о ней я не стану. Нужно только забрать документы, кое-какие вещи и попрощаться с мужем и его семьей. Плевать на то, что отлучат от церкви. Церковь – не Бог. Бог живет в сердце, а не в стенах, в которых копошатся людишки, считающие себя избранными, и я в этот круг не хочу.
Смайл набросился на меня с воплями и упреками, как только я переступила порог квартиры. Где я была столько времени? Почему не дала знать о себе? Почему он должен нервничать и надрывать сердце в моих поисках, и без того больное? Почему я такая шлюха и всех ли перетрахала? Зачем вообще появилась законченная эгоистка в его доме – лишний раз нервировать? Или хахали повыгоняли, насытившись? Да чтобы он еще хоть раз пальцем о палец ударил для моего спасения!..
Смайл метал громы и молнии, поражая своим красноречием. Он неистовствовал минут пятнадцать, если не больще, стал повторяться, поэтому наскучил.
-- Заткнись, пожалуйста! – сказала я и легонько толкнула мужа. Он рухнул в стоящее позади него кресло, перевернул его и оказался головой внизу, балансируя перед моим носом ногами. Я рассмеялась. Смайл такой смешной был в этой нелепой ситуации. – Я ухожу от тебя! – огорошила его, после того, как Смайл поднялся и вернул креслу прежнее положение.
-- Как это? – не понял он.
-- Развожусь.
-- Но это невозможно!
-- Не смеши меня, Смайл. В церкви можешь сказать все, что угодно, мне все равно. Надеюсь, я никого никогда не увижу, чтобы сообщить настоящую причину нашего разрыва, пожалею тебя. – Я взяла паспорт и несколько дорогих сердцу шмоток, сложила в сумку.
-- Ты серьезно уходишь? – не верил Смайл.
-- Нет, шучу я так. Юмор у меня такой, Смайл.
-- Но мы же семья…
-- Какая семья, Смайл, опомнись! Все, прощай!
Я стремительно выскочила из квартиры, вызвала лифт, спустилась вниз, на автобусной остановке поймала такси, велела ехать к Гоше, назвав адрес. Смайл с разинутым ртом, наверное, еще долго стоял, не в силах прийти в себя, но мне его не было жаль и будущая судьба его – безразлична. Скорее всего, он пропадет, но это уже его проблемы.
Гоша очень обрадовался моему приходу, но я не обрадовалась его гостье, пришедшей раньше меня. Мария Журавлева, как хозяйка, развалилась в кресле за столиком с разбросанными в беспорядке бумагами. Они что-то обсуждали, видимо, очень важное для нее, чем для брата, и я помешала своим появлением. На несколько секунд Мария Журавлева впала в замешательство, но справилась. Однако я-то знала истинную цель ее прихода к брату. Без сомнений, она явилась убить Гошу, как и грозилась. Возможно, уже что-то предприняла. Я заметила два бокала с вином. Чтобы уговорить Гошу выпить вина – нужно очень постараться, поскольку он пил только водку. Если ей это удалось, значит – она что-то подсыпала в вино.
Без лишних разговоров, неожиданно для себя самой, вместо приветствия, когда Гоша нас заново знакомил, я прямым ударом кулака в нос, заставила Марию Журавлеву на некоторое время потеряться в прострации, чего мне хватило, чтобы связать ей руки за спиной, поставить на колени и зажать ее запрокинутую голову у себя между ног.
-- Что ты делаешь, Ева?! – удивился брат. Он застыл, как вкопанный, растерявшись и не зная, что предпринять. То ли помогать Марии Журавлевой, то ли не мешать мне.
-- Вино подай, -- попросила я Гошу.
-- Зачем?
-- Нужно, если прошу.
Гоша пододвинул бокалы.
-- Все же я не понимаю… -- произнес он.
-- Сейчас поймешь, -- взяла я один бокал с вином. Мария Журавлева очухалась, с ужасом взирая на меня, но не вырываясь: я держала ее очень крепко. Поняв, что сопротивляться бесполезно, ужас в ее глазах превратился в покорность и смирение. – Пей! – приказала я, подставив бокал к ее губам.
Мария Журавлева выпила все до капли. Через несколько минут ее скрючило, изо рта повалила пена, язык вывалился наружу, глаза вылезли из орбит. Она умерла в страшных муках, не ожидая, что окажется на месте Гоши, потому что ему предназначалась встреча со смертью.
Я рассказала Гоше все, что со мной произошло, о мести ему Марии Журавлевой, естественно. На него тяжело было смотреть.
-- Какие страсти! – выдохнул он потом. – Куда там нашему театру и кино тягаться с жизнью! И что теперь?
-- Вызывай «скорую», -- посоветовала я. – Не волнуйся, с тобой ничего не случится, -- заметила беспокойство в его глазах. – Ты – один из лучших актеров современности, в обиду тебя не дадут.
-- А ты? – успокоился Гоша. Он не испугался, нет, ни за меня, ни тем более, за себя. Вы ведь знаете, что он очень сильный человек. Просто ему было трудно поверить в происходящее, всю свою жизнь отдав, я считаю, застенку иллюзий. Театр и кино – это же ненастоящее – суррогат реальности, а актеры – своего вида аватары персонажей. Он выглянул из своего добровольного заточения и ему не понравилось увиденное, поэтому то, что я ответила на его вопрос, в одно ухо влетело, в другое вылетело. И я его понимала.
-- Думаю, -- сказала я Гоше на прощание, -- мы вряд ли еще увидимся. Но я точно знаю, что у тебя все будет хорошо.
Уходя, я плакала, размазывая слезы по лицу. Это были мои последние слезы. Больше плакать я себе не позволяла. Чек на сто тысяч долларов я оставила у Гоши на столе. Ему эти деньги нужнее, хоть он и не бедствует. Снимет какое-нибудь арт-хаусное кино или поставит спектакль, о котором давно мечтал, а средств не хватало. Он ведь так любит и ценит настоящее искусство. В одном я уверена, деньги не пропадут даром.
Я сняла квартиру, приняла душ и легла спать. На следующий день отправилась в салон и из белокурой блондинки превратилась в жгучую брюнетку с прической, как у персонажей японских аниме, шиком которых являлись ломаные челки. В таком виде я и заявилась в дом Андрея и Жанны Сергеевны. Им мой новый имидж понравился.
За обедом мне вручили конверт, в котором были ваша фотография, биография и перечень достижений. Вы очень плохой человек и, несомненно, достойны ада.
Меня, действительно, зовут Ева К., а рассказываю я все это потому, что ваш ад – это я. Мой творческий псевдоним «Ад». Согласитесь, многослойное имя для девушки, при чем, очень красивой девушки, несущее несколько смыслов и ассоциаций. В аду вы будете вспоминать разговор с «Адом» и сам ад покажется не таким уж и страшным, ведь вы будете вспоминать меня – Еву К., двадцати пяти лет от роду, работающую, я таки нашла работу, на правительство. Прощайте!
Июнь 2010
Каждому свой ад
© Copyright: Микола Адам, 2011
Свидетельство о публикации №211072400984
Свидетельство о публикации №211072400984
Рецензии