Давняя история про магнитофонную кассету

На улице стояла глубокая осень,  и хладный вечерний воздух готов был разрешиться первым мокрым снегом, как всегда обильным и неожиданным. Выпал конец недели и вечер был  свободен от обычных дел и я  решил  проведать младшего брата, который уже три года как жил отдельно от нас в частном домике на городской окраине. Он хотел пожить раздельно от нас и заложить с  подругой совместное «гнездо», но их совместное проживание порушилось видимо  навсегда. Так он и остался жить бобылем, что ему нравилось – он вел небольшое, но хлопотливое хозяйство: разводил  вонючих павлинов и доил трех козочек. Любовь к живности компенсировала у него тягу к завершению диссертации (пока она была еще актуальной) – честно говоря, павлины у него тоже были ухожены и чистенькие (они совсем не воняли). Только вот ленились: самца редко удавалось подвигнуть по собственному желанию на распушение хвоста (может, не сезон?) но три самочки неслись регулярно крупными и вкусными  яйками.
Его домик был еще в черте города, но поселение мало чем отличалось по организации быта и нравам всеми забытого поселения от жителей большого села. Дабы попасть в этот замкнутый район, может смахивающий на автономные городские трущобы (да простят меня их обитатели!), минут пятнадцать надо было петлять среди одноэтажных домиков, пересекать по железным мосткам  грязную речушку без названия, ставшую мусорной свалкой с водами мутно зеленого (летом) или коричневого цвета (в конце зимы).
Выйдя на относительно широкую улицу, на которой был расположен и дом брата, купленный им в рассрочку намного дешевле, чем это возможно было в других районах города, я был чуть не сбит с ног двумя соседскими сыновьями, которые оба с кувалдами наперевес гнались за сбежавшим с привязи жертвенным бычком. Я видел эту невинную тварь во время прошлого визита к брату в начале лета. Она казалась мне очень любознательной и лупоглазой – бока бычка округлились и он изрядно вымахал за лето. Для меня он продолжал оставаться веселым черно-белым созданием с большими по-разному стоящим ушами, которые служили тентом от назойливых мух.
Бычок, он мне  попался на глаза растерянным и совершенно неприкаянным кварталом выше. Он подрос и меня, конечно, не узнал – я же узнал его по большим, ушам, с особенной меткой на левом. Он бежал в отчаянии с испуганными глазами, оборвав ветхую веревку, за которую его привязывали, когда он мирно хрумкал травку  на соседнем  участке за оградой. Бежал  затравленный  безысходностью  – никто ему уже сейчас в жизни в жизни  не поможет.
Вероятнее всего его умные глаза скоро  закатятся в неподвижности, после того как его, чужую собственность, обязательно изловят и сначала высекут по-хозяйски, непослушного. Напрасно он мычал - его участь уже была предрешена хозяевами, что кормили раньше его досыта: быть принесенным в жертву. Он - веселый в натуре будет забит, освежеван  и … съеден. 
Вот жестокий итог развития человеческой «цивилизации» - впрочем, это ничтожное из  зол, допускаемых человеком. Мы не хотим замечать этого, но это так…
За него, может, и расплачиваемся непонятными несправедливостями в жизни.  Только одинокий перезвон колокольчика на голубой ленточке в гулком осеннем воздухе печально подводил итог одной скотской жизни.
Жертва была приурочена к уходу соседских сыновей-близнецов, юношей – уже мужей,  в армию. Для того чтобы им служилось успешнее,  должен быть свершен над живым духом варварский обряд - кровавое «преступление»: бедный бычок  должен завершить насильно  бренный свой жизненный цикл и отправиться на тот свет…
- Хочешь перед сном послушать что-нибудь, - это отвлекает меня, чересчур впечатлительного, а может, заблуждающегося от дум, связанных с доносившимися весь вечер  криками разных содержания и тональности с соседского подворья, брат. Сейчас же обрывки инфернальных гортанных окриков раздававшихся оттуда сменились гармоничным строем музыкальных ладов с общечеловеческой риторикой радости и танца. Это означало, что все завершено, как положено законом, принятым у людей. Бычок освежеван и съеден - уши его отрезаны (брату досталось как хорошему соседу угощение) жертвенное отварное мясо из соседского дома.
За здоровье и удачу тех, в чью честь приносилась жертва, отварным мясом обносятся семь соседских домов. Но мне эта жертва не нужна – я молча отказался: в такие дни я упиваюсь гордостью от того, что пятнадцать лет я  лактовегетарианец… - на, держи   кассету, может тебе  понравится, а нет – так  заснешь скорее. Конечно, качество - не фонтан… 
 Я решил сегодня заночевать у старшего брата, который так и не женился, а то бы мне домой пришлось добираться битый час. Кончалось, казалось все: в том числе и прошлая веселая жизнь в отчем доме, когда мы были подростками – и подзатыльники, которыми он на правах старшего щедро «угощал» меня. Начиналась не то, чтобы новая, как праздник, но иная жизнь - переход здесь был другой, когда обломки прошлой  зримо таяли, но им  плавать  в темной холодеющей воде  еще долго  и зябко…
- А что давай – послушаю, может,  на самом деле что-нибудь стоящее. А качество, о нем мог бы не говорить - нам   не привыкать.
Я поставил  кассету и забрался под одеяло – было прохладно: брат редко когда топил: только у коз и павлинов – проблема, я думаю, не в деньгах. Скоро из старенькой магнитолы фирмы Sanyo, что еще бабушка привезла в былые годы (она недавно представилась), когда ездила туристом в Ирак - раздались приглушенные звуки там-тамов, комната наполнилась необычной музыкой: смесью напористого, конкретного саунда вкупе с тягучими этническими напевами  неведомых стран. А пение временами напоминало песни кришнаитов - вся эта новая для уха, но очень (так думалось) гармоничная эклектика цементировалась этим необычным подростковым  вокалом, который был по тональности единственно подходящим для такой музыки – идущей из глубин ее молодой души, которая робко вступала в противоречивый и неласковый мир. Песни были  необычным сплавом, в них выделялись и поражали необычностью, странной простотой стихи: на смену традиционной любовной лирике, что обычно кочевала от песни к песне,  смысловую нагрузку несли  иные переживания. Внутренний мир  человека вообще: отношение к природе, к воде, к еще оставшимся на земле зверям, просто к эмоциям, иногда захлестывающим нас.
 Одну вещь захотелось прослушать еще и потом еще раз - странная песенка, с каким-то курлыкающим языком, похожим больше на японские фразы. Когда я ее слушал, то сам казался тонкостенным воздушным пузырьком, оторвавшимся от какой-то гнилой коряги на дне и упорно стремящимся кверху, к солнцу, а вокруг меня сопровождали  мутные и завистливые рыбьи взгляды…
 Я запомнил этот детский потусторонний голос, а проще, если честно, то юная певица зацепила меня. Но, что сделать, в общем-то,  было нетрудно – я становился излишне сентиментальным.
Но в судьбе не бывает незнаковых встреч – в ней все предопределено и  рассчитано. Так она столкнула меня почти через год снова с этой девчонкой   - позволю себе так называть ее, только начинающую (но как!!!) певицу – тогда я был старше ее почти в два раза, хотя она звезда, а я – простой смертный. И однажды она приехала с гастролями в наш город, и я, конечно, подался сразу на ее концерт. Для позднего советского времени я был избалован разными по стилю концертами -  так, что смело могу сказать, что звук на ее концерте вообще отсутствовал: песни больше угадывались, чем были слышны. Один грохот  - виной всему сама постановка концерта (кто тогда думал о таких вещах: срубить бы поскорее башлей на карман).
Или когда же его ставить - все делалось прямо «с колес» (вернее с воздуха), без проб, плюс скверная акустика в зале. Но вот, что странно:   харизма, как говорят сейчас, молодая энергетика голоса, увлекала за собой и заставляла подпевать себе, когда я даже не знал  точно слов ее песен, но угадывал их. И я орал во всю глотку про то, что я спрыгну с высокой скалы  прямо в океан и про то, что я ворона, хотя если честно, то никогда не жаловал этих птиц…
И, как ни странно, я был совсем тверезым – больше подстегивало, может быть и то, что как выяснилось потом, это был последний выход в «свет» в моей жизни, где я мог присутствовать вживую, а не виртуально. Но, все-таки, дело вряд ли в этом, а все дело в ней, в самой певице. С тех пор я влюбился в ее образ, но и она в моем лице обрела скептического и даже занудного критика.
Я внимательно слушал все доступные ее песни, не входившие в  альбомы, с трудом скачивал различные видеоматериалы (с тогдашним доступным мне каналом) и голосовые интервью, читал почти все статьи о ней,  разглядывал ее абстрактные рисунки и картины.
Она росла на моих глазах - менялась ее музыка и ее композиторы и продюсеры – но кто скажет, что  это все, что она делает не ее. Я отвечу, что, в первую очередь, она для меня –  застывшее отражение со дна остекляневших глаз того жертвенного бычка.