Жанна д Арк из рода Валуа 52

 
ШАГ НАЗАД


Ла Тремуй радостно потирал руки!
Удачи сыпались на него со всех сторон. И в этой череде везений поручение королевы было хоть и первым, так сказать - отправным, но далеко не самым весомым. Скорее наоборот: туманные намеки на чудо, которое якобы готовила герцогиня Анжуйская, только испугали своей неконкретностью. Но вот предложение переговорить об этом с герцогом Бургундским выглядело хоть и опасным, но интересным, потому что давало простор для интриги. А в интриге Ла Тремуй чувствовал себя как рыба в воде!
Ему не составило труда догадаться, что королева желает столкнуть лбами мадам Иоланду и Бургундца, в надежде, что один из них уничтожит другого. Без герцога Изабо становится полноправной регентшей, а крах герцогини позволит сломать хребет партии дофина. Как ни крути, её величеству всё на руку. А если эти двое навредят друг другу в равной степени, будет совсем идеально. «Но прежде чем безоглядно кидаться ей помогать, - думал Ла Тремуй, - следует определиться, что будет выгоднее для меня».
Поэтому, покидая замок, он не воспользовался тайным ходом, по которому пришел,  а двинулся открыто по центральной галерее. И не успел еще дойти до выхода, как был остановлен слугой с бургундским львом на камзоле, который дал ему иное направление – прямиком в покои герцога Жана.
«Отлично! – усмехнулся про себя Ла Тремуй, - Как и ожидалось, крысы-фрейлины уже донесли о моем визите. Что ж, тем лучше! Поговорю с его светлостью не после возвращения, а до отъезда! И честь моя из-за принудительного действия нисколько не пострадает».
Он прекрасно отдавал себе отчет в том, как рискует. Донос фрейлин мог быть спровоцирован и королевой, чтобы подставить его вместо кого-то другого, кого Изабо отправит с более конкретным поручением. Но в ситуации, когда приходится быть сторонником неизвестно кого, без риска не обойтись. Поэтому, придав лицу выражение покорного недоумения, Ла Тремуй пересек приемную Бургундца и с низким поклоном переступил порог его кабинета.
Герцог что-то писал, сидя за столом возле своего прекрасно выполненного портрета. Взгляд, которым он окинул Ла Тремуя, мало чем отличался от высокомерного взгляда его изображения. И только взмах широченной ладони, которым его светлость дал понять, что сначала закончит уже начатое дело, а потом поговорит с посетителем, вносил хоть какое-то отличие.
Перо неторопливо скрипело в абсолютной тишине. Ла Тремуй переминался с ноги на ногу, не меняя выражения лица и чувствуя стоящего за спиной слугу герцога, как взятый в плен чувствует копье или меч. Наконец, Бургундец присыпал письмо растёртым в пыль песком, отряхнул, кое-как сложил и, запечатав своим перстнем по налитому по краю сургучу, протянул слуге.
- Пусть отвезут немедленно, - коротко приказал он.
Потом дождался, когда слуга уйдет и поднял на Ла Тремуя тяжелый взгляд.
- О чем она вас просила?
Голос герцога проскрипел, как перо.
«Надо же, - подумал Ла Тремуй, - даже на лицемерие не расщедрился. Видимо, дела между ними совсем плохи…».
- Ваша светлость, - забормотал он, почтительно разводя руки, - я не вправе… Её величество почтила меня…
Громоподобный удар ладони по столу заставил его вздрогнуть.
- Отвечайте на вопрос, сударь!
Ла Тремуй приосанился.
- Я дал слово чести, герцог. Я рыцарь. И даже вы не можете меня заставить.
Бургундец с минуту рассматривал его, потом усмехнулся.
- Ладно. Пусть так. Тогда расскажите мне о вашей службе графу Арманьякскому. Помнится, год назад, когда я допрашивал рыцарей, приносивших ему присягу на верность, вы как-то очень быстро исчезли из Парижа. Полагаю, это большая удача, что мой паж заметил вас сегодня в замке, не так ли?
Ла Тремуй сглотнул.
- Я служил не графу, а их величествам. И служил так же честно, как готов служить и сейчас. Скрывать мне нечего... Если ваша светлость спросит меня от имени короля, я готов ответить, как перед духовником – другой присяги на верность, кроме той, что была принесена когда-то вашему отцу, я не давал. Но, если верность моя потребовалась короне и Франции, я отдал её без остатка под Азенкуром и потом, в тяжелые времена, когда королю потребовалось вернуть ко двору последнего дофина… Если её величество сейчас снова об этом вспомнила, мне остается только почтительно исполнить её волю.
В тяжелом взгляде герцога промелькнуло любопытство.
- Так она отправила вас к дофину?
Ла Тремуй еле заметно кивнул, но вслух гордо произнес:
- Вы хотели спросить меня о службе Арманьяку, ваша светлость.
Бургундец поскреб пятерней подбородок и обвел глазами кабинет.
- Вы только предполагаете, что нас здесь подслушивают или знаете наверняка?
Не снижая ни тона, ни осанки, Ла Тремуй отчеканил:
- Наверняка я знаю только то, что, служа сильным мира сего, всегда следует быть осторожным.
Герцог с кислым выражением поджал губы.
- Какой вы стали смелый, Ла Тремуй. С чего бы? Тот факт, что королева сегодня в вас нуждается, стоит не больше венка, подаренного на турнире, где у вас и противника серьезного не было. Завтра он завянет, а за новый нужно будет как следует сразиться - помните это…
Ла Тремуй поклонился.
- Когда вернетесь, извольте прибыть ко двору. У меня остались к вам вопросы, - сурово приказал Бургундец. - И не вздумайте снова ссылаться на болезни. В моем распоряжении целый штат лекарей, которые прекрасно лечат любые раны.
«И целый штат палачей, готовых их нанести», - мысленно продолжил Ла Тремуй.
Он еще раз поклонился и попятился к двери.
С одной стороны вопрос прояснился: герцог Бургундский предпочел забыть обо всех услугах и угрожал. А, значит, был совсем не нужен. Теперь надо было прояснить ситуацию с герцогиней…


С целым ворохом охранных грамот, полученных через посыльного королевы, Ла Тремуй кое-как добрался до Пуатье, гадая и так, и этак, почему же все-таки Бургундец его выпустил так легко? Но уже на месте, когда стало известно, что в Пуатье дофин находится только со своим «игрушечным» парламентом, а главный «кукловод» - герцогиня Анжуйская осталась в Бурже, ответ прояснился сам собой. «Видимо, нашего принца его светлость совсем не боится. Поэтому я и охранные грамоты получил без помех и доехал так же, - рассудил Ла Тремуй. – А вот интересно - что было бы, вздумай я повернуть на Бурже? Несчастный случай по дороге? Грабители? Случайная стрела какого-нибудь бродяги? Но не доехал бы - это точно… А значит… Значит, надо расшаркиваться перед мадам Иоландой, на все лады выпрашивая как милостыню и защиту, и службу. Возвращаться в Труа мне никак нельзя… Эх, знать бы - что она на самом деле затевает?».
В Пуатье человека с королевскими охранными грамотами приняли за очередного посланника по поводу переговоров и пропускали беспрепятственно до самого замка. Но попасть к дофину оказалось намного сложнее, чем до него доехать.
В приемных предусмотрительный Ла Тремуй охранными бумагами королевы уже не щеголял, прекрасно понимая, как может себе навредить. Но, объясняя полунамеками, что принца ему нужно видеть «для очень важного разговора», он тоже далеко не продвинулся. Да и не рассчитывал особенно продвинуться, потому что порядки королевских дворов знал прекрасно. Поэтому, попытав счастья всего один раз, и то проверки ради – насколько тут всё серьезно, и, не желая привлекать к себе ненужного внимания, Ла Тремуй принялся выискивать среди окружения Шарля того, кто мог бы ему помочь.
Разговоры прислуги – ценнейшая вещь для того, кто умеет собирать информацию. Потолкавшись в приемной всего полдня ловкий царедворец разобрался в обстановке, как знаток шахматной игры разбирается в положении фигур на доске. То, что без ведома герцогини Анжуйской здесь ничего особо важного не предпринимали, было очевидно. Но то, что в новом парламенте довольно внушительная группа во главе с мессиром де Жиак уверенно наращивала силу влияния на дофина, тоже не вызывало сомнений. Можно было попытаться действовать через них, однако, Ла Тремуй не был уверен как в крепости этой новой группировки, так и в её желании открыто противодействовать мадам герцогине. «Пожалуй, еще рановато», - заключил он.
И тут удача улыбнулась в первый раз! Как по заказу, в те же самые дни в Пуатье приехал вернувшийся из Англии герцог Бретонский. Потихоньку расспросив прислугу и узнав, что переговоры о выкупе из плена брата герцога - Артюра де Ришемон - снова зашли в тупик, Ла Тремуй вспомнил историю с несчастным Бернаром Арманьякским и напросился на аудиенцию к герцогу якобы желая помочь и дать некоторые советы. Герцог Бретонский вспомнил, что Ла Тремуй тоже был в английском плену и охотно его принял. Ничего нового для себя, конечно же, не узнал, но был покорен страстным желанием помочь, обходительными манерами и состраданием посетителя. Поэтому, когда речь зашла о причинах пребывания Ла Тремуя в Пуатье, туманные намеки на «очень важный разговор, от которого многое зависит», были признаны вполне убедительными, вследствие чего встреча с дофином скоро состоялась. Герцог под свою ответственность провел посланца из Труа в покои принца и деликатно оставался в стороне, пока шел разговор.
Ла Тремуй подготовился к этой беседе со всем возможным старанием. Он долго и цветисто объяснял причины, по которым не мог назвать имя доброжелателя, давшего ему поручение, и упирал при этом, в основном, на свою неподкупную преданность. Но когда заветные слова, ради которых он приехал, были произнесены, стало ясно, что ловкий царедворец не подготовился к тому единственному, что и случилось: дофин - точно так же, как и сам Ла Тремуй - не имел представления о том деле, в которое герцог Бургундский собирался вмешаться, а потому оценить доставленную информацию не только не сумел, но попросту её не понял!
Это обескураживало.
Но, видимо, Удача была в те дни в хорошем настроении и, начав улыбаться, продолжала делать это не переставая.
Пытаясь «удержать лицо», дофин, как смог, скрыл свое неведение, но приказал Ла Тремую немедленно собираться и ехать вместе с ним в Бурже, чтобы слово в слово повторить все мадам Иоланде.
«Отлично! – думал Ла Тремуй во время бешеной ночной скачки. – Встреча с герцогиней – это то, что надо! Кажется, со всем своим умом и со всей ловкостью мадам замахнулась на несколько дел сразу, а это чревато ошибками. Если она действительно что-то затевает и держит Шарля в неведении, значит, это «что-то» не совсем законно! И слава Богу! Уверен, при таком раскладе я неплохо сумею развернуться!».
Он терпеливо прождал в Бурже целый час, моля Господа только о том, чтобы его предположения о незаконности действий мадам Иоланды оправдались. И они оправдались, судя по слишком сдержанному виду герцогини, по тому, что приняла она его очень приватно - лишь в присутствии дофина и господина Дю Шастель - и по тем беспокойным взглядам, которые этот последний неумело пытался скрыть.
- Вы должны сказать, кто вас послал, сударь. Иначе, согласитесь, весь дальнейший разговор не имеет никакого смысла.
Герцогиня смотрела и говорила холодно. Образ Ла Тремуя, почему-то, плотно ассоциировался у нее со смертью супруга, и даже если бы она старалась, не смогла бы подавить интуитивную антипатию к этому господину. Но она и не старалась.
- То чудо, на которое вы намекаете и которое я якобы готовлю, нам неизвестно. И предупреждения тайного доброжелателя в этом случае выглядят по меньшей мере странно, если не сказать – провокационно. Или вы называете имя пославшего вас, или мессир Дю Шастель немедленно арестует вас, как шпиона.
«Ах, как держится!», - невольно восхитился Ла Тремуй.
Вопрос герцогини его нисколько не обескуражил. Напротив, он его ждал. И, разобравшись в положении фигур на этой доске, давно уже продумал единственно возможный для себя ход. Поэтому, скроив на лице покаянную мину, Ла Тремуй опустился на одно колено и, низко пригнув голову словно от стыда, выложил слово в слово всю беседу с королевой, последовавший за этим разговор с герцогом Бургундским, а в конце гордо прибавил:
- Как видите, мне нечего скрывать, мадам. Ваше неведение достаточно очевидно показало, что данное мне поручение - лишь обходной маневр. Вероятно, её величество, желая отвлечь внимание его светлости от каких-то своих дел, выставила меня тайным гонцом, которого не будет жаль, когда его вздернут на дыбу, либо сразу же в Труа - по приказу герцога, либо здесь у вас - по приказу его высочества. Моя роль жалка. Но, устраивая собственные дела, мадам Изабо, судя по всему, вот так изощренно поквиталась со мной за помощь в делах покойного графа Арманьякского…
Голос Ла Тремуя обессилено потух, а опущенные словно под тяжестью воспоминаний плечи явили всем и, в первую очередь, дофину великолепно исполненную скорбь по погибшему графу…

Слушая и наблюдая, мадам Иоланда искала и не находила даже маленького намека на фальшь. Искренность, с которой Ла Тремуй всё им рассказал, сомнений не вызывала, и можно было бы ему поверить, если бы не намек на чудо… Пусть даже сам он ничего не знает, и только повторил ничего не значащие для себя слова, всё равно получалось, что о тайном, тщательно оберегаемом деле знала даже королева! И вставал вопрос – насколько подробно она о нем знала, и насколько искренней была, когда говорила, что не знает ничего?! Не говоря уже о герцоге Бургундском, который определенно что-то знал, и о самом факте, что разговоры о чуде вообще могли возникнуть и обсуждаться при дворе!
Единственным, кто принял все происходящее за чистую монету, оказался дофин Шарль. Как только Ла Тремуй закончил, он хлопнул себя по клену и раздраженно воскликнул:
- Так я и думал! Вам следовало сразу сказать мне, сударь, что здесь замешана моя так называемая мать, чтобы я не имел возможности даже на мгновение усомниться в матушке! Почему вы не сказали? Нам бы не пришлось нестись сломя голову в Бурже и пугать всю округу!
Ла Тремуй почтительно развернулся к принцу.
- Вы не задавали никаких вопросов, ваше высочество. А мне, как вы понимаете, трудно было поверить, что поручение обставили так… подло. Особенно после слов о благе Франции. Грешным делом, всего на мгновение, мне тоже показалось, что... да простит меня герцогиня... что её светлость что-то от вас скрывает. Но теперь… Теперь я вижу, как ошибался и обманывался. И если господин Дю Шастель сейчас меня арестует, я приму застенок, как возмездие за собственную глупость.
Сказав это, Ла Тремуй склонился еще ниже. Ему не нужно было видеть выражение их лиц. Дофин своё сочувствие особенно и не скрывал, а мадам Иоланда и Дю Шастель, думая, что он не видит, переглянулись так выразительно, что Ла Тремую пришлось согнуться как можно ниже, иначе они, упаси Господь, заметили бы торжество в его глазах.
- Никто вас не арестует, успокойтесь, сударь, - небрежно махнул рукой Шарль. – И если в Труа всё для вас так плохо, вам следует пожалуй поблагодарить королеву за то, что отправила вас сюда - подальше от глаз Бургундского герцога.
Ла Тремуй пылко вскинул голову.
- О, ваше высочество!.. Я не смел даже надеяться… Неужели вы позволите мне остаться и служить вам?!
- Конечно…
- Конечно, его высочество подумает и даст ответ чуть позже, - быстро вмешалась мадам Иоланда.
Она прекрасно знала, как рад бывает Шарль любому, перешедшему на его сторону. Но этот господин не был в её представлении тем человеком, которому следовало раскрывать объятия.
- Для начала я бы хотела сама переговорить с вами, мессир… Вы прибыли из Труа и могли бы рассказать нам о настроениях, которые там витают.
- Увы, мадам, - повернулся к ней Ла Тремуй, - я всей душой готов служить вам, но, боюсь, год, проведенный в деревне, сделал из меня глухого провинциала. Единственное, что откровенно бросается в глаза – это явный разлад между королевой и герцогом.
- С чего вы взяли?
- Но вы же слышали, они шпионят друг за другом, значит, не доверяют.
- Ничего это не значит! – Мадам Иоланда раздраженно дернула плечом. - Они могли всё разыграть, чтобы вернее внести разлад между мной и его высочеством Шарлем. А вы… Вы ведь тоже могли быть в курсе. И точно так же могли разыграть свою историю.
Ла Тремуй медленно поднялся с колена.
- Вы совсем не оставляете мне чести, мадам.
- Я пытаюсь разобраться.
Внезапно Шарль поднялся со своего стула.
- А мне уже все ясно. Женщина, которую по недоразумению считают моей матерью, вместе с треклятым Бургундским герцогом никак не смогут рассорить нас с вами, матушка. Они забыли, что я давно не прежний мальчик и не завишу больше от мнения тех, кто меня окружает! Теперь у меня есть двор, парламент и даже собственная армия! И отныне я никогда больше не позволю себе в вас усомниться. А господин Ла Тремуй пускай отправляется со мной обратно в Пуатье. Если он приехал шпионить, Ла Ир не даст ему такой возможности, но честному человеку при моем дворе всегда рады. Особенно, если этим можно будет разозлить королеву…
Лицо Ла Тремуя просияло благодарностью.
- А если вы, матушка, считаете, что я поступаю опрометчиво, - продолжил Шарль, - то позвольте мне так поступить, чтобы доказать всем, и в первую очередь своим врагам, что я никого больше не боюсь…

- Ну, что вы скажете, Танги? – спросила мадам Иоланда, когда дофин и бесконечно кланяющийся Ла Тремуй оставили их наедине.
- Мне все это не нравится, ваша светлость.
- Мне тоже.
Стоя у окна герцогиня рассеянно ответила на поклон дворян, приехавших с Шарлем: проходя через двор, они заметили её светлость и почтительно сняли шлемы.
- А больше всего мне не понравились последние слова Шарля. Я, конечно, желала бы видеть в нем короля, принимающего самостоятельные решения, но пока он не готов. Нынешние времена могут потребовать решений неоднозначных, тень от которых ляжет на его будущее правление. А коль скоро корону на голову Шарля должна возложить Дева, посланная Господом, он просто обязан быть чист и безгрешен. До сих пор мне удавалось следить за этим, но, видимо, в новом парламенте нашлись умники, которым не терпится самим оказывать влияние на будущего короля.
Мадам Иоланда отошла от окна. Её лицо для произносимых слов было слишком спокойно. И Танги, изучивший небезразличным сердцем все оттенки его выражений,  понял, что она сосредоточена больше обычного, поэтому не позволяет себе ни гнева, ни страха, ни растерянности.
- Что нам теперь делать, мадам?
- Для начала я поеду вместе с вами в Пуатье и буду настаивать в парламенте на ускорении переговоров и на необходимости пойти на уступки герцогу…
- Значит, наши планы не изменились?
Мадам Иоланда  ответила не сразу. Задумчиво покусывая губу, она стояла перед Дю Шастелем, глядя сквозь него, сквозь стены этой комнаты, как будто рассматривала что-то вне времени и окружающего её пространства. Потом вздохнула, совсем по-женски.
- А что мы можем изменить, Танги, если ничего толком не знаем? В предательство Карла Лотарингского мне не верится. Будь так - королеве ли, герцогу, или им обоим достаточно было попросить его написать мне и сообщить, что им все известно, не прибегая к услугам этого скользкого Ла Тремуя. Но они даже не взяли Карла в Труа. Держат подальше и, видимо, под строгим надзором, поэтому от него нет вестей. Так что нам  остается только принять, как данность, что герцогу и, может быть, королеве что-то известно, и дожидаться начала переговоров. Все равно, не пригрозив и не поторговавшись, они никаких решительных шагов не предпримут. А когда станет ясно - чего им надо, мы тоже что-нибудь придумаем. И, может быть, поймем, каким образом наша тайна раскрылась...

Но, увы, та самая Удача, которая без устали улыбалась Ла Тремую, в те же самые дни от мадам Иоланды решительно отвернулась.
За сутки до того, как она была готова выехать в Пуатье, примчался запыленный и встревоженный гонец из Анжу. Он сообщил, что молодой Луи Анжуйский, продолжавший дело отца в Сицилии и Неаполе, был привезен из очередного похода в тяжелом состоянии. Охваченный эпидемией  Неаполь отбился от завоевателей заразой. И мадам Иоланда, дав Дю Шастелю подробнейшие наставления и обязав его писать ей как можно чаще, помчалась в Анжер.
Первое же письмо от Танги пришло в начале лета и содержало подробный отчет о парламентских заседаниях по вопросу возобновления переговоров с герцогом Бургундским. Вслух об уступках никто не говорил, но иносказательно почти все приближенные к дофину министры высказались «за». В результате уже в июне дофин Шарль и Жан Бургундский встретились в Пуальи де Фор и кое-как заключили формальное перемирие. Ни о каких других делах герцог вопреки ожиданиям даже не заикнулся. Видимо, отсутствие мадам Иоланды заставило его потерпеть. Но, заключая мир, он потребовал таких поправок по некоторым пунктам, что становилось ясно – вторая встреча совершенно необходима.
«Был бы рад преподнести Вам эту новость, как хорошую, - писал Танги, - но что-то в местных настроениях мне не нравится. Еще вчера здесь царило полное единодушие, теперь же спорят и задираются по любому поводу. Его высочество стал крайне раздражителен. Часто уединяется в своих покоях с де Жиаком и вызывающе откровенно приблизил к себе Ла Тремуя…».
В ответ на это встревоженная мадам Иоланда высказала пожелание, чтобы за Ла Тремуем как за возможным шпионом присмотрел Ла Ир. И отдельно попросила мессира Дю Шастель добиться переноса второй встречи с герцогом на начало июля. «Надеюсь, к тому времени мой сын окончательно поправится, и я приеду…».
Однако следующее письмо от Танги, как и все пришедшие за ним, герцогиня смогла прочитать только в середине лета, когда, заразившись от Луи, сама еле-еле вернулась к жизни. И первое, о чем она узнала, был захват Монмутом Понтуаза, что не просто открывало дорогу на Париж, а, фактически, являлось открытой дверью в столицу!
«Надо немедленно договариваться! Немедленно! И ублажать Бургундца как угодно, лишь бы выхлопотал для нас время…» – думала мадам Иоланда, вскрывая письма из Пуатье.
«Ваша болезнь наделала здесь изрядного переполоха, – лаконично сообщал Дю Шастель, оставляя за скобками то, как, узнав о болезни мадам Иоланды, сам рвался в Анжер и не уехал только потому, что Ла Ир взял его едва ли не под арест, а поспешивший к матери Рене пообещал сообщать о каждом вздохе герцогини. – Кое-кто решил воспользоваться этим и начать переговоры без Вас. Но теперь уже герцог Бургундский сам перенес встречу. Сослался на неотложные дела в Дижоне, потом на необходимость своего присутствия на строительстве оборонительных сооружений под Парижем… Однако Вы прекрасно понимаете, что причина этому одна – герцог хочет встречи только с Вами…».
К письму прилагался отчет от мессира Ла Ир, в котором тот заверял герцогиню, что «господин Ла Тремуй ни в чем предосудительном замечен не был, на встречу с герцогом Бургундским ехать отказался по причине открытой неприязни, зато весьма полезен бывает его высочеству советами и добрым словом».
«Умоляю Вас, Танги, удержите Шарля от необдуманных поступков! – писала в ответ герцогиня слабеющей от усилий рукой. – Мой сын почти здоров. Я тоже очень скоро встану на ноги… Заставьте принца вспомнить свою давнюю привязанность к Вам и встаньте между ним и Ла Тремуем!».
Разумеется, Дю Шастель старался… Но с каждым новым письмом из Пуатье или Бурже, куда двор дофина то и дело переезжал, становилось понятно, что болезнь отняла у мадам Иоланды не только здоровье. Отсылая в Анжер свои длинные встревоженные послания, Шарль беспокоился лишь о самочувствии «любезной матушки», но советов уже не спрашивал, объясняя это поначалу нежеланием её обременять, а потом и вовсе безо всяких объяснений. И если бы не письма Дю Шастеля и Рене, спешно отосланного обратно ко двору дофина, её светлость не имела бы никакого представления о том, что происходит…
К середине августа мадам Иоланда почувствовала себя лучше и снова засобиралась к дофину. Но лекарь настаивал на полном выздоровлении, поэтому в своем последнем письме к Шарлю её светлость клятвенно заверила, что «непременно приедет двенадцатого сентября».
 

 
Продолжение: http://www.proza.ru/2011/08/08/1110