Антропократия или демократия?

Республика может быть деспотичной. Она способна довлеть над личностью сильнее, чем монархия. Афинская республика убила Сократа, изгнала из города многих выдающихся  людей. Спаситель Эллады Фемистокл был подвергнут остракизму, и окончил свою жизнь на службе у персов, которых победил при Саламине.  Афиняне, включая Платона, ненавидели Парфенон, как развратное новшество. Деспотичны были итальянские республики Возрождения. Деспотична была апостольская церковь как res publica christiana.

Также республика может быть несправедливой. Достаточно сказать, что до середины 20-го века все демократии были республиками мужчин. За женщинами не признавалось ни право голоса, ни право собственности – даже наличие души отвергалось у них. Ранее также не имели прав метеки, перегрины, аспараги и т.п. – не говоря уже о рабах, вольноотпущенниках, колонах. Плебс имел ограниченные права….

То есть все исторические республики чреваты неравенством. И не в силу исторической недоразвитости, незавершенности – как думали просвещенцы, – нет, это их фундаментальное свойство. Оно коренится в дохристианской ментальности. В ней равенство – синоним хаоса. Братство – опасная скверна, именно в силу сходства братьев между собой, равенства в похожести. Равенство останавливает движение весов судьбы, останавливается космос. Между равными и тождественными возникает спор, соперничество, полемика, агон, который разрешается борьбой, насилием и смертью. Братья всегда соперники, убивающие один другого. Каин и Авель, Ромул и Рем  – вот античная парадигма братства. Вся греческая трагедия построена на соперничестве равных, на соперничестве братьев. Близнецы нечисты. Рождение близнецов – зловещий знак. Один из них должен непременно умереть; или оба удаляются из общины на естественную смерть.  (Смотри на эту тему труд Рене Жирара «Насилие и священное»).

Поэтому фундаментальным принципом античного космоса является различие, дифференциация, а вовсе не равенство и не братство – вещи губительные, требующие очищения жертвоприношением, разрушающим опасное равновесие, могущее остановить движение космоса.

И вот, в Новое Время, когда гражданская община, наконец, усвоила священство, разрушив монополию апостолов, является новая республика, провозглашающая как раз равенство и братство, и этим вопиюще отличающаяся от античной республики, в которой царило убеждение, что «без цветовой дифференциации штанов общество существовать не может» (см. «Кин-дза-дза»), а равенство и братство – опасная скверна.

Как такое стало возможным? Исключительно благодаря христианской морали, в которой достоинство лица более не связывается с победой над соперником, с обретением «кадока», оспариваемого ахейцами и троянцами в битве,  – но достоинство соединяется с жертвой, уступкой. Так что в новейшей христианской республике принцип жертвенности, ранее принадлежавший исключительно богам и отнесенный в сферу сакрального, становится принципом личного поведения. И это несомненно связано с сакрализацией личности, со священством каждого мирянина. Он теперь – бог и, хотя бы миметически, должен поступать по образцу бога, принесшего себя в жертву миру.
С этим священством гражданина, восходящим к его трансцендентальной божественности, сопряжены черты новейшей республики.

Зачастую новую республику связывают только с Просвещением, возводимым к Возрождению с его «гуманитас». Однако, без указанной выше сакрализации лица, гражданина, и, следовательно, без Протестантизма, невозможна ценностная пирамида новой республики, на вершине которой ценность лица, личности, личной жизни и личного становления.
Дело в том, что гуманитарная сфера, или царство Человека, изначально характеризуется главенством и первенством священного, или иерархией. Отсюда, первенство лица невозможно без перемещения сакрального из выделенных, выгороженных из города  локусов  в центр личности – в дом души, который становится храмом,  двери которого открыты не в потустороннее, но  – в гражданское общение.
Это перемещение совершилось в Новое Время, благодаря победе протестантов, и отразилось в идеологии франкмасонов, строивших дом души, как новый храм Соломона. Откуда, каждый франкмасон есть Хирам, архитектор царя Соломона.
Это  перемещение сакрального в личную сферу и сделало возможным верховенство прав личности в корпусе права Новой Республики.


Античным и во многом средневековым республикам незнаком был принцип главенства Прав личности над правами народа или собрания (церкви). Современная республика отличается от древних именно этим главенством личности как  безусловно приоритетной ценности и цели.  Возвышению лица над миром и клиром мы обязаны Христианству, утвердившему божественное достоинство человека, и отринувшего деление людей на знатных и незнатных, на коренных и пришлых, на бедных и богатых, на мужчин и женщин.
Ибо нет для христианского Царя ни иудея, ни эллина, ни раба, ни свободного; и в царстве Божьем мужчина и женщина суть одно.

Демократии Нового Времени постепенно утверждали этот принцип в своей жизни. Но это далось не сразу: властью народа сжигались ведьмы, властью народа запрещались книги Марка Твена, властью народа изгнан был из страны Чарли Чаплин, запрещались профсоюзы, ограничивались в правах различные группы населения….

 Идентификация обществом себя как «демократии» в новой политической истории часто противоречило принципу верховенства прав личности и служило соблазном для подавления личности ради «общественного благополучия» или «блага народа».
 Поэтому название «демократия», или «власть народа» уже не подходит современной христианской республике. Поскольку в ней суверенитет лица выше суверенитета народа.

Преобладание личного начала над общественным в политической теории принято относить к «либерализму». Однако термин «либерализм» только выпячивает личную свободу в противовес общественному благу. Это «выпячивание» способно отослать нас к лицу как верховной ценности, и тогда свободы лица могут рассматриваться как выражение суверенитета лица, против суверенитета народа. Но это уже истолкование. Напрямую же в либерализме ценностью является не лицо как таковое, а свобода воли – некая атрибутивная идея.
 
По контексту видно, что термин либерализм относится не к христианскому, а к олимпийскому человеку. В олимпийской эпистеме человек не целый: он представлен набором атрибутивных качеств, возможностей, способностей и доблестей. Вот одним из таких качеств является свобода воли. Именно её водружает на пьедестал либерализм.
Отсюда заключаем, что термин «либерализм» не выражает сути новейшей христианской демократии. Он обозначает лишь полюс свободы лица против полюса власти народа. Между этими полюсами напряжена жизнь всякой республики. Здесь нет места безусловной, абсолютной и трансцендентальной ценности личности, каковая провозглашается в Иерусалиме Новейшего Времени.

Также новейшая концепция делиберативной демократии лишь косвенно относится к ценности лица – в стремлении к подлинному общественному консенсусу через персональные опросы. Тем не менее, главной ценностью здесь остается общественный договор, а не отдельная личность.
Поэтому космос новейшего града правильнее именовать  Антропократией.

Антропократия отличается от демократии не только юридически, но также метафизически. Республика является вещью позитивной, в отличие от монархии – вещи трансцендентальной (монарх – сын бога, помазанник бога и т.д.). 

В республике люди организуются в разумную позитивную конструкцию ради позитивных разумных целей и осознанных интересов. В ней нет никакой трансценденции. Любая трансценденция признается коррупцией. Главный принцип республики – прозрачность, просчитываемость и подотчетность. Именно этот позитивизм республики сыграл решающую роль в принятии Новым Временем  демократии как самой подходящей формы политической жизни. Поскольку Новое Время было временем буржуазной рациональности и ученого позитивизма.

В отличие от этого Новейший Город с его  главенством Прав личности над республикой не является чисто позитивным.   
Он лишь феноменально является республикой. Ноуменально он есть трансцендентальная монархия Царя Христа Иисуса. Рациональность в нем уже не Царица. Иррациональное преимущество "черного ящика" личности над бухгалтерией общественного благополучия взламывает республиканский буржуазный позитивизм. Через личность каждого гражданина  Антропократия трансцендирует в Жизнь вечную из временного позитивного благополучия общества.       

Антропократия математически подобна комплексному числу: в мнимой компоненте – это  монархия трансцендентального Царя; в позитивной компоненте – это республика.
В республике правит общественный договор, конституирующийся в форме закона. Верховенство закона в республике является выражением верховенства общественного договора. Или власти большинства народного собрания.

В Антропократии   верховенство закона имеет иной смысл, образуемый конституцией, утверждающей безусловный суверенитет личности.
Верховенство закона в Антропократии обеспечивает мутуальность  (взаимность) признания персональных суверенитетов.
Поскольку суверенитет лица распространяется на все принадлежащее ему – от души и тела до собственности и общественного надела (доли в пользовании общественными благами); постольку и закон распространяется на все измерения общественной жизни. В каждом измерении он подобен забору, разграничивающему частные владения.
Забор может быть переставлен или убран совсем, по соглашению между лицами.

Соответственно, речь идет об уступке суверенитета или обобществлении господства. Но не весь суверенитет может быть уступлен другому лицу.
В законе Антропократии обязательно присутствует конституанта, ограничивающая уступку суверенитета: выгораживающая святая святых – права и статусы, которые неотчуждаемы от лица.
Вполне подобно тому, как в Риме свободный человек не мог быть обращен в рабство ни путем самопродажи, ни насилием. Двери из рабства в гражданство (из фамилии в колоны) были открыты, но из гражданства в рабство закрыты.
Именно это выгораживание особой части суверенитета и обеспечивает законосообразную защиту лица как духа.

Таким образом, верховенство закона в Антропократии не только имеет другой смысл, но и отличается обязательной особенностью - областью неотчуждаемого суверенитета: никто не может отказаться от своих личных прав, и никто не может лишить другого этих прав.
В демократии народ обвиняет лицо (Сократа), и никогда лицо не может обвинять народ. В антропократии лицо (Сократ) обвиняет народ.
В демократии лицо может быть оправдано в суде перед лицом народа, но только в Антропократии лицо может выиграть в суде у народа, победить его. Потому что за лицом стоит трансцендентальный Царь Космократор, и Ему не может противостоять позитивный интерес. Позитивное количество ничего не может поделать против этого качества.

Итак,
Антропократия - понятие трансцендирующее, тогда как демократия - понятие позитивное. Это критическое обстоятельство.
В демократии каждый член отсылает к другому и другим, отсюда демократия познаваема в классической эпистеме.
В антропократии в каждом члене открывается зияние, уход в бесконечность...  Значит, Антропократия непознаваема. И поэтому не может быть до конца рациональной. Её рациональность заканчивается на осознании иррациональной границы своей компетенции.  Отсюда, в позитивном плане, антропократия есть демократия знающая свои пределы.

Классическая демократия подчиняет лицо закону; антропократия останавливает действие закона на границе личности.
В классической демократии закон замыкается на рационально понятом общем благе. Это Аристотелев принцип. В антропократии закон самоограничивается, не позволяя себе вторгаться в жизнь персонального духа. Это Кантианский принцип – интеллигенция такого закона есть кантианский разум, осознавший свои границы.
 
Таким образом, антропократия есть ограниченная, или конституционная демократия. Народ в антропократии, в отличие от классической демократии, не является полным сувереном: его суверенность ограничена Конституцией, имеющей трансцендентальный источник, ибо верховенство Прав человека в этой Конституции не имеет рационального обоснования и не выдерживает критики разума.

Это состояние вполне подобно  ограниченной конституционной монархии, только инверсивно.  Если в конституционной монархии суверенитет монарха ограничивается в пользу суверенитета народа, то в антропократии суверенитет народа ограничивается в пользу суверенитета монарха. Разница в том, что монарх этот трансцендентален:  «Царство Мое не от мира сего….». мы говорим о Царе Иисусе Христе, открывающемся в горнице персонального духа, в его «святая святых», недоступном никакой позитивной общественности.

Тем не менее, позитивная общественность существует, и существует в форме республики.
Но почему  именно Республики? Почему этот вид  космоса считается теперь истинным космосом? И почему только христианство фундамент Антропократии?

Платон презирал республику, противопоставляя ей аристократию; платоновское идеальное государство Атлантида отнюдь не была демократией. Аристотель  лучшим космосом полагал монархию. Черчилль определял демократию как наименьшее из зол.
Авторы Декларации Независимости полагали основание республики в равенстве и свободе граждан – «все люди рождены равными и свободными». Хотя очевидно, что люди не рождаются ни равными, ни свободными. И отнюдь не все связывают личную свободу с республикой: «зависеть от царя, зависеть от народа, не все ли мне равно» – писал  А. Пушкин.

Тем не менее, если не личностная, то персональная политическая свобода, по-видимому, является непременным условием республики (демократии). Но персональная, гражданская свобода не является неотъемлемой: это есть привилегия. Ее имеют нобили, всадники, воины, собственники земли и т.д. Соответственно, не имеют все прочие. Это значит, что на основе гражданской свободы невозможна Антропократия, в которой свобода неотъемлема от человека (как бы прирожденна  ему, говоря языком просвещенцев).
Следовательно,  возможность антропократии требует не персональной политической свободы, но свободы метафизической: свободы как природы человека.

Христианство знает такую свободу.  Более того, основная нить христианской антропологии – это «свобода воли» человека.  Однако христианское богословие не связывает эту метафизическую свободу с политическим космосом. Оно связывает её с грехом, со способностью к добру и злу (очевидно, ведь, что детерминированное инстинктом животное морально невменяемо, т.е. не способно к добру или злу). Таким образом, искомая нами фундаментальная свобода служит объяснению грехопадения и наличия зла в мире, но никак не обосновывает республику как имманентный христианству космос. Напротив, опираясь на концепцию царства Божьего, христианская церковь принимает за идеальный космос ветхозаветную монархию помазанного священством царя.

Между тем, Священная История обнаруживает фундаментальную свободу человека не только в связи с грехом, и не только в области морали, но и в политическом плане. Мы говорим  о взаимоотношениях Бога и мира, о первоначальном вмешательстве Бога в историю (по терминологии Н. Бердяева).  Именно, о договоре Авраама с Богом, договоре, возобновленном позднее Моисеем.

При этом договорная форма отношений исходит от Бога. Он не посылает потопа, земного труса, глада, огня и серы с неба, грома и молнии, смешения языков, безумия и т.п. – всего того, что, как мы видели, Он умеет.  Вместо этого Он делает Аврааму оферту = договорное предложение. Тем самым, Бог Авраама открывает нам и утверждает своим авторитетом свободу человека, – поскольку апеллирует не к страху, а к доброй воле человека (откуда происходит слово «добровольно»). Почему именно к «доброй» воле? Потому что предполагает в человеке разумное устремление к благу, помощь в обретении которого Он и предлагает (в обмен на определенные акты воли, цель которых находится вне поля разумного зрения).

Отсюда мы видим, что  республика как политическая форма не изобретена воинственным мужем в полемике (= войне) и агоне с другим столь же воинственным мужем, но исходит от Бога, знающего, кто есть человек по природе его.
Отсюда также заключаем, что Бог Авраама, предложивший договор вместо потопа, отличается от бога – посылателя казней.

Этот Бог не относится к человеку как к прочей твари. Он обращается к нему на равных и обнаруживает знание человека как свободного, недоступное ещё самому человеку. Он знает,  что врожденно человеку, потому что Он – Отец человека. Именование в христианстве бога Отцом знаменует собой осознание своего Сыновства.
Свобода, фундированная в отношениях с Богом, непременно влечет за собой политическую свободу, поскольку Я, имеющий обязательства перед Богом, с которым имею договор, не могу безраздельно принадлежать ни другому человеку, ни миру (общине). То есть осуществление моей фундаментальной христианской свободы спасения, или избавления от смерти, необходимо влечет за собой политическую свободу, и, значит, ту или иную форму общественного договора, или республику, – пусть даже возглавляемую королем или царем; главное что царя и мир также соединяет договор.

Отсюда, Антропократия – трансцендентальная монархия – в позитивном плане необходимо является республикой.