Куба - любовь моя!

                КУБА – ЛЮБОВЬ МОЯ!                Николай Ерёмин
                Рассказ

Певец Михаил  Победоносцев лежал на операционном столе и протяжно декламировал:
                - Стой, певец! Стой, родимый, куда ты?
                У тебя ж – аденома простаты!..
Хирург Виктор  Дегтярёв старательно мыл руки по методу Спасокукоцкого-Кочергина.
Ассистент-анестезиолог готовился к проведению пациенту спинно-мозговой пункции.
Операционная сестра  Машенька раскладывала стерильный инструментарий.

Певец  только что срочным порядком  на такси был доставлен в хирургическое отделение Областной лечебно-профилактической комиссии,  откуда он утром сбежал, чтобы провести в областной библиотеке творческую встречу.
Встреча длилась три часа без перерыва, и  аденома простаты, рассердившись на отсутствие к ней должного внимания, в гневе пережала уретру и ввела певца, излучавшего творческую энергию, в предкоматозное состояние.

- Доктор, - сказал певец, - я ужасно боюсь!
- А вы не бойтесь. Маленький  укольчик – и  никакой боли. В течение всей операции вы будете находиться в ясном сознании и можете разговаривать.
- А без операции нельзя обойтись?
- Нет.  Обследования, проведённые в терапевтическом отделении, из которого вы так удачно сбежали, говорят, что нельзя.
- Как же мне было не сбежать, если у меня сегодня День рожденья?  62 стукнуло! Да и творческая встреча. Обещал,  обещал,  да всё откладывал.
- Вот и дооткладывали, - сказал хирург, склоняясь над певцом. – Так, делаем  послойный разрез от лобка до пупка…
- Доктор, а можно без этих комментариев? У меня от них, как представлю, мурашки по спине…
- Можно, да только осторожно, - сказал хирург. – Хорошо. Комментарии мои будут лаконичны и понятны только моим ассистентам. Но пока мы будем заниматься своим делом, расскажите-ка нам о своих делах. Я  по сути ничего ведь о вас и не знаю. Кроме того, что вы – певец и Народный артист.
- Это плохо, сказал певец. – А ведь я спел все ведущие партии в нашем прекрасном Абаканском оперном театре!  ИОЛАНТА, КНЯЗЬ ИГОРЬ,  АИДА, ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН, ПИКОВАЯ ДАМА, ТОСКА, ЦАРСКАЯ НЕВЕСТА, ДОН ПРОКОПИО, РИГОЛЕТТО, ПАЯЦЫ, ТРУБАДУР… Какой репертуар!
- И ни на одной из этих опер я не был! – сказал хирург. – Зато прооперировал всех ваших коллег-артистов. Ну, да ладно. Лучше расскажите, как вы дошли до жизни такой? Где  родились. Кто ваши родители.
- Ах, доктор! Родился я в Магадане. Слышали о таком городе? Много о нём песен есть, но Канделаки любил вот эту:
                - Магадан теперь, как Сочи!
                На-ни-на… На-ни-на…
                Солнце греет, но не очень…
                На-ни-на…На-ни-на…  Ну, и так далее.
И были у меня два отца и одна мать…
- Шутить изволите?
- Какие тут могут быть шутки? Моего будущего биологического отца  по сфабрикованному делу репрессировали как врага народа и сослали в места лишения свободы на 10 лет. Но мне ужасно повезло. Мой второй, идеологический отец, вождь всех времён и народов, издал указ, по которому жёны заключённых могли в последний год срока приехать и разделить с мужем его участь. Каково?  Таким образом, он поспособствовал моему зачатию. Мать доехала до Владивостока на поезде. А дальше, до Магадана – на  пароходе «Находка», вместе с  тремястами таких же декабристок. В 200 метрах от берега «Находка» подорвалась на мине. Но, слава Богу, все были спасены. И вот ровно через девять месяцев, в бараке, на зоне, я и увидел свет.

Все три оставшиеся до освобождения месяца я так орал, что  зэки сочувственно  говорили моим родителям: - Не иначе, как певцом будет!

И не ошиблись.

Из Магадана мы переехали жить в прекрасный сибирский город Абаканск.
Папа работал на ПВРЗ – паровозовагоноремонтном заводе слесарем, пока его не выгнали за пьянку. Мама там же - техничкой. Жили во времянке, втроём, и ещё угол сдавали то одному, то другому постояльцу.

Когда учился я в шестом классе, в  школе ввели уроки пения и организовали хор. Хормейстер Фёдор Фёдорович устроил  прослушивание, заставил всех по очереди петь самую популярную тогда песню «Куба – любовь моя».
Я проорал первый куплет так громко, что Фефе, как мы его прозвали, захлопал в ладоши и, перекрывая мой ор, воскликнул:
- Довольно! Хватит! Михаил, у тебя нет ни голоса, ни слуха. Поэтому я буду ставить тебе пятёрки просто так. Только ты на занятия ко мне не ходи. Договорились?

И стал я частично свободным человеком. У всех – пять уроков, а у меня – четыре. Что хочу, то и делаю. Мама – на работе, папа – неизвестно где и с кем выпивает. Дома – квартирант дядя Рома, аккордеонист  филармонии.
Вот он-то однажды меня и спросил, в чём дело? И удивился. И за неделю научил меня правильно петь «Куба - любовь моя», и всю нотную грамоту потом  объяснил, и голос мне поставил.

И вот в конце учебного года пришла комиссия из РайОНО, познакомиться с успехами нашего школьного хора, и увидела, что все на сцене поют, а я молчу. Молчу, потому что Фефе запретил мне рот открывать.
- Мальчик, а почему ты молчишь? – председатель комиссии спрашивает.
- Да ему медведь на ухо наступил! –  объясняет Фефе , и все хористы дружно смеются.
А председатель берёт в руки баян и говорит:
- Что ж, давайте проверим!  А ну-ка, спой нам  песню «Куба – любовь моя», да так, чтобы Фидель Кастро услышал.

И я запел.

И все были поражены.

И когда я кончил петь, все от души захлопали в ладоши, а председатель объявил, что включает меня в группу школьников, едущих на Кубу  для творческого обмена.

На Кубе я действительно познакомился с Фиделем Кастро. Мы до сих пор с ним изредка переписываемся. За месяц, проведённый на острове Свободы, я обучился испанскому языку, стал петь по-испански и,  несмотря на строжайшую дисциплину и контроль, попробовал кубинского рому и гаванскую сигару.

Так что, когда я вернулся в школу, стал я легендой, героем и звездой первой величины

Мама моя по-прежнему  работала техничкой, и мы, благодаря квартиранту, кое-как сводили концы с концами. Но внезапно появлялся пьяный папа и требовал от мамы денег. А однажды пришёл поддатый, открыл дверь и говорит ей:
  – Не дашь денег – убью! – Да как метнёт в неё кухонный нож!  Да так сильно, что я потом не смог его  вытащить из деревянной перегородки.
Мама молчит, слова вымолвить не может.
А я встал вдруг между нею и отцом и говорю:
- Уходи из нашего дома! И чтобы глаза мои тебя больше не видели!
Сказал – и аж задрожал весь.
- Ты чего, сынок? – начал было отец.
- Уходи! – повторил я.
И, представляете, ушёл он. Ушёл навсегда из нашей жизни.

Говорят, после этого он за ум взялся, пить бросил. Женился, и даже мальчик у них родился. Брат мой.  Но я о нём так до сих пор ничего и не знаю.

Школу я закончил с похвальной грамотой, и  устроила меня мать на ПВРЗ учеником токаря.

- А с пением как же? Бросили? – спросил хирург и добавил, обращаясь к ассистенту и операционной сестре: - Начинаем экстирпацию. Будьте особенно внимательны. Так. Зажимы. Кетгут. Скальпель.
- Как же, бросишь тут, когда мать постоянно твердит: «Учись, человеком станешь!» Так что днём – работа, а вечером музыкальная школа при  Дворце культуры имени Карла Либкнехта.
И потом, в армии, когда в стройбате служил, - пел, в свободное время.
Лишь после армии, когда поступил я  в  музыкальное  училище, только тогда я запел по-настоящему.  Благодаря любви. Да.

Звали её Зоя Ильинична Сологуб.
        Была она преподавателем вокала.
Только меня увидела, только меня услышала, так через день и призналась:
- Мишенька, - говорит, - двадцать два года я ждала этой встречи!
Разве на такие слова что-нибудь возразишь?
  Всю свою душу она в меня вложила, всю свою любовь, пока  приёмам пения и тайнам дыхания обучала… А когда пришло время  окончания училища, сказала:
 - Всё, Миша, ты теперь сформировавшийся певец. И никто тебя ничему новому не научит и не переучит  Можешь петь в любом театре. Но, знаешь, без высшего образования, без диплома, в нашей бюрократической стране все дороги будут тебе закрыты. Поэтому езжай в Москву, в консерваторию. Вот тебе рекомендательное письмо. Там меня знают. И ценят. Держись самостоятельно – и тебя тоже будут ценить.
- А как же наша любовь, Зоенька? – спрашиваю я.
- А никак. Стара я, Миша, стала для тебя, ушли мои годы. Спасибо тебе за то счастье, что я  испытала. Езжай. И не оглядывайся назад. Жизнь оперного певца всегда полна любовью. Новая партия – новая любовь. И никуда от этого не денешься. Любовь – одна. Принимай каждое новое чувство как продолжение предыдущего. С открытым сердцем.

- И как вас в консерватории приняли? – спросил хирург и добавил чуть тише: – Зажим. Кетгут. Скальпель.
- Всё было,  как сказала Зоя.  И как Вольф  Мессинг  мне предсказал. Случилось так, что возвращался он с гастролей в Москву, и ехали мы с ним  в одном поезде, в одном купе. Я молчал, думал о поступлении в консерваторию. А он вдруг все мои мысли и  озвучил. Разговорились.  И потом, когда в Москве прощались, задержал он мою ладонь в своей и, глядя пристально в глаза, произнёс с каким-то особенным чувством: – Пой, Миша, пой! Всё сложится хорошо. Потому что дано тебе столько, сколько и десятерым вместе взятым  не снилось!

И стал я студентом консерватории.
И познакомился со всеми знаменитостями.  И все приняли меня в свой круг.  Свешников,  Светланов,  Бабаджанян,  Магомаев, Покровский, Ведерников, и Гуго Тиц… Слышали о таком?
- Нет, не слышал, - сказал хирург, - Сейчас может быть немножко больно, так вы потерпите… Зажим.  Кетгут.  Скальпель… Хорошо! Не больно?
- Нет, - сказал певец. – Так вот, Тиц, профессор консерватории, педагог, солист Всесоюзного радио. Когда Гитлер грозился захватить Москву, то сказал, что первым расстреляет диктора Левитана, а вторым – певца Гуго Тица, за его антифашистские песни. Вот под руководством Гуго Ионатановича я и имел честь обучаться и заканчивать консерваторию.
- Про Тица ничего не знаю, а вот про Вольфа Мессинга наслышан.  Два купленных на свои деньги  и подаренных военным лётчикам самолёта… Чтение мыслей, предсказания, гипноз… Неужели это всё правда?
- Правда, чистейшей воды. Я несколько раз встречался с Вольфом Гершеньевичем, так, представьте, после этого как под гипнозом был. А восьмого ноября, когда он умер,  спел Риголетто  и, когда узнал,  голоса лишился.   И подумал, грешным делом,  всё, гипноз закончен.  Петь больше не смогу.
Друзья мною восхищаются. - Вчера ты пел, как Бог! – А я в ответ шепчу им: - Да, вчера, а вот сегодня…

И посмотрела меня главный фониатр клиники Большого театра, выдающийся оториноляринголог, профессор Валентина Антоновна Фельдман-Загорянская, и говорит:
- Мишенька!  Да у вас огромная дыра между голосовыми связками. Дыра явно психогенного характера. Я, конечно, могу укол сделать, скальпелем кое-что, но тогда мне придётся взять у вас расписку, что все последствия вы берёте на себя. Лучше давайте поступим так. Подождём полгодика. Никакого пения и никаких разговоров. Вы даёте мне  обет полного молчания! И мы ждём.
- Ну, и как, выдержали вы обет молчания?  - спросил у певца хирург.
- А что мне ещё оставалось делать? Молчу, а сам арию Фигаро из оперы Моцарта «Свадьба Фигаро» мысленно повторяю.

Зато когда голос вернулся ко мне и приехал я в город Казань на ярмарку вокалистов, уже как выпускник консерватории, произошло  невероятное. Я так спел на ярмарке, что все театры Советского тогда Союза одновременно пригласили меня к себе на сцену.
- Небывалый случай! – воскликнул ректор консерватории. - Миша, куда тебя распределить? Решай!
- Ну, нет уж, - сказал я, -  во все театры одновременно  я распределиться не могу, а обижать никого не хочется. Давайте мне свободный диплом!

И стал я свободным художником.
И вернулся сюда,  в распрекрасный наш сибирский город  Абаканск, к маме. И мне, наверное  последнему оперному певцу при социализме, дали возможность самому выбрать себе по вкусу государственную квартиру!
И стал я ведущим солистом Абаканского Государственного театра оперы и балета,
Где никто, кроме меня, две с половиной октавы взять не мог. Женился. Детьми обзавёлся,  внуками…И почувствовал  себя самым счастливым человеком в мире, который, кстати, весь этот самый мир и объездил с гастролями вдоль и поперёк. Так что всё, чего я хотел, всё у меня сбылось. И лишь одно меня тяготит, что до сих пор не знаю, где могилка моего отца. И брата своего не видел, найти бы его!

Сегодня мне исполнилось 62 года. Как вы, доктор, думаете, сколько я ещё проживу? Я ведь  преподаю в Академии музыки и театра, хочется своих учеников на ноги, как говорится, поставить и на большую сцену вывести.
- По моим наблюдениям, - сказал хирург, - тот из мужчин, кто пережил свой критический возраст, 62 года, тот ещё долго живёт.
Вот, полюбуйтесь-ка на свою аденому. Какую красавицу вы в себе вырастили! Теперь она мешать вам не будет. Живите, сколько хотите! Машенька, - обратился он к операционной сестре, отправьте пунктат на анализ, а её положите  в банку со спиртом, чтобы потом студентам показывать. Редкий по своей величине экземпляр!
А что касается поисков брата, так по некоторым признакам я и есть, Миша, брат твой младший. Как звали батюшку нашего репрессированного и посмертно реабилитированного? Семён Семёнович Дегтярёв?
- Точно. И я был бы Дегтярёвым, да когда получал паспорт, взял фамилию матери.
И прославил её как Михаил Семёнович Победоносцев, певец, Народный артист, профессор, доктор искусствоведения.
- А я взял фамилию отца и вот, весь на  виду  – Виктор Семёнович Дегтярёв, хирург, профессор, доктор медицинских наук.
Выздоравливай, брат мой! Сам вставай на ноги и учеников ставь. Операция прошла успешно. Вместе сходим на могилку отца. Я знаю, где она.
- Точно?
- Точнее не бывает.
- Ну, а я тогда, брат мой, приглашаю тебя на Кубу! В гости к Фиделю Кастро! На остров свободы, рому кубинского попить, сигар гаванских покурить, – сказал певец и включил свой знаменитый баритон:
                - Куба – любовь моя!
                Остров зари багровой.
                Песня летит, над планетой звеня.
                Куба – любовь моя!

- У больного послеоперационная эйфория! – сказал хирург. – Машенька, сделайте ему два кубика  димедрола с промедолом, пусть счастливый человек хорошенько отоспится!
                Николай Ерёмин г Красноярск,  20011