Держись за мою руку

Я видел ее по вечерам, возвращаясь домой. Первый раз она появилась майским вечером субботы. С тех пор я сколько не пытался, никогда не мог увидеть, откуда она приходила. Бывает сидишь, засмотришься на какой-нибудь камешек под ногами и вдруг слышишь звуки саксофона. Но чаще всего, когда я приходил, она уже играла.  На земле лежал открытый футляр, в котором валялись разнодиаметральные кругляшки монет и бумажки небольшого размера. В легком платье, с саксофоном в руках она была осень эффектна. Темно-русые волосы колыхались в такт движениям ее головы с небольшой задержкой. Она всегда стояла под фонарем, и над ее головой кружили мотыльки и ночные бабочки, создавая самый необычный танцевальный номер под бархатный тембр тенор-саксофона. Картина великолепная. Я взял за правило каждый вечер идти домой именно по этому парку и именно мимо ее места, чтобы послушать. Однако, подойти и бросить в футляр деньги мне не хватало духа. Почему? Понятия не имею!
Как-то раз я твердо решил подойти и бросить ту мелочь, которая второй месяц эксплуатировала мои карманы, в надежде оказаться в футляре саксофонистки. Я вошел в парк и двинулся по тропинке, вымощенной изрядно обветренным камнем. Она уже стояла под фонарем и играла. Я засунул руку в карман и, сжимая мелочь, подошел ближе. Через мгновение я положил горсть в футляр, как:
- Заплатил, чтобы я замолчала? Забери, - саксофон молчал, как, собственно, и я,- Забери, я сказала, - говорила она тихо, голос приятно отдавался в ушах, нужно было что-то сказать.
- Нет, мне нравится, как ты играешь, - я думал, она не поверит, речам «нет, что ты, конечно же...» обычно не верят, она не исключение, хоть ничего не сказала, а просто продолжила играть.
 Я, краснея , сел неподалеку на скамью. Мне было неловко. И зачем я это затеял? Слушал бы и слушал, как раньше. Предаваясь этим мыслям, я заметил, что она уже прекратила играть. Подняв голову, я увидел, что она стоит передо мной. Она усмехнулась.
- Видимо, и правда нравится.
- Иначе бы я не слушал тебя каждый вечер.
- Прям таки каждый? Ну ладно, я уже  ухожу, приходи завтра.
- Уже поздно. Я провожу тебя.
- А по-моему тебе больше понравилась я, а не игра, - она издевательски улыбалась.
- Думаю, ты торопишься с выводами,- сказал я поднимаясь.
- Ладно уж, идем.
Сначала мы шли по вымощенным тропинкам молча. Мне это казалось жутко неловким, и я, думал, как продолжить разговор. Когда мой паникующий мозг добрался до темы погоды, она прервала сей тяжкий процесс:
- Меня, кстати, Марина зовут.
- Бертольд.
Она немного удивилась.
- Я немец., - пояснил я. Разговор грозил завянуть, и я ляпнул первое, что пришло в голову, - Давно играешь?
- Лет с тринадцати.
Дальше шли молча, разговор явно не клеился, и я оставил попытки его поддерживать.
Пройдя пару кварталов, мы остановились у подъезда двухэтажного дома.
- Вот здесь я и живу, - все чаще проплывали мысли: «А она милая» и в том же духе, комок мышц в груди наращивал скорость. - Может зайдешь?
- Да, с удовольствием! - «Все, мне конец», -  думал я.
Мы вошли в подъезд. Краска на стенах обвалилась, на ступеньках и полу валялись окурки. Запах мочи из темных углов раздражал. Мы поднялись на второй этаж. Она открыла дверь, и мы вошли в пустую квартиру.
Мебель на кухне была жутко истертой. На полках стояли жестяные банки, надписи на которых прочитать уже было невозможно.
- Какао будешь? - спросила она. Горящая лампочка в центре ухни свисала с потолка на проводе. Вокруг нее кружилась бабочка, залетевшая через открытое окно.
- С удовольствием, - ответил я.
Мы сидели у окна и смотрели на улицу. От какао поднимался пар. Свет Марина выключила.
- Бертольд?
- Да, Марина.
- Как ты думаешь, мы выберемся? Или уже смысла нет барахтаться в этом дерьме?
- Выберемся, нет ли? Не знаю. Но грести нужно. Лишь бы было, за что ухватиться.
- Мне есть за что...- Марина повернулась ко мне. Кружка грела руки. На улице сгущались сумерки, стрекотали сверчки. Саксофон лежал на столе. Она коснулась его. В живой вечерней тишине, сорвавшись с наших мыслей, долетели слова:
- И за кого...