Родом из детства

   Тонкие детские пальчики сильно обхватывают полированные подлокотники старого бабушкиного кресла, оставляя на них важные следы. Заходится дыхание. По огромному черно-белому телевизору «Горизонт» с двумя каналами показывают мультфильм «Кто сказал Мяу?» Кто придумал этот душераздирающий триллер, расшатывающий неокрепшую психику ребенка? Как жалко милого котеночка Гава. Вроде бы ничего с ним  плохого и не случилось, а жалко. Жалко от одного вида и голоса. Жалко до боли в горле и груди. И еще этот ужасающе-мерзкий огромный черный кот. Вроде бы тоже ничего особенно плохого не делает, а все равно страшно. Страшно от одного взгляда на этого кота. Даже не кота, а КОТЯРУ, КОТИЩЕ. Он во всем виноват. В нем вселенское зло. Вот это действительно сильный образ-символ. Все-таки, «Кто сказал Мяу?» это шедевр, и придумать его мог только гений.

- Бабушка, мультики кончились, можно я на обоях порисую?
- Ага, ага, я сейчас посмотрю пойду, как ты калякаешь.

   Половина белоснежной стены уже исписана крючками и палками, но ручка снова и снова выводит смешные, неоформившиеся каракули пятилетнего малыша.

- Баб, чего это я написал? Че такое?
- Ой, написал ты стихотворение целое:
                «Гуси-гуси, га-га-га,
                Есть хотите? Да-да-да…»
- Даааа… Можно я пойду на пруд гусей кормить?
- Поди, сынок, поди, золотой мой, только в воду не заходи, а то поскользнешься и     утонешь.
- Нет, бабушка, не хочу на пруд, давай лучше с тобой драться на клюшках, с которыми ты ходишь.
- Ага, сейчас я только в переднюю приду, а ты мне давай таблетки достань из шкафа и запить принеси.

   Бабушка уже сильно больна и плохо ходит, опираясь сразу на две трости и охая от боли – чтобы добраться из кухни в переднюю комнату ей нужно минут десять. На улицу она выходит очень редко. Артрит медленно, но беспощадно разъедает ее коленные суставы.

- Давай, баба, пей таблетки и садись, мне одну клюшку давай, а себе коричневую бери.

   «Тук! Тук!» - бабушка слабо и очень неловко отбивает тростью мои детские, но уже ощутимые удары.

- Нет, баба, ты плохо дерешься! Можно я на курятник залезу?
- ЛазАй, сынок, лазАй, андел ты мой небесный!

   Я быстро бегу и залезаю на крышу курятника, а бабушка снова возвращается на кухню, чтобы смотреть на ненаглядного внука из окна. Она настолько меня любит, что не может отказать ни в чем и хочет проводить со мной каждую минуту.   

- Сынок, поди молочка попей с гренками!
- Не хочу, баба!
- Иди шоколадку тогда съешь, милый.
- Нет, нельзя, папа заругает.

   У меня сильная аллергия на сладкое и есть химические магазинные продукты категорически запрещено, но бабушка знает, как ребенку хочется их и постоянно балует меня.

- А он и не узнает, я не скажу. Что на губах болячки выйдут – помадой замажу своей.
- Ну, давай тогда.
   
   Мимо проходит  дед, неся за пазухой петуха со связанными ногами.

- Ах, ты, стервец, ирод, слазай щас же с крыши – а то шифер проломится!

   Шифер действительно крошиться и хрустит. Легкий прыжок с почти трехметровой высоты на картофельное поле – и толстые мясистые плети ломаются под ногами, забрызгивая шорты ярко-зеленым соком.

- Душемотатель, всю картошку поломаешь! Иди вон в дом, - дед пытается казаться строгим, заходя в сарай, но я не боюсь. Боится только петух, но не ругани, а совершенно другого.
- ДедУшка, старый черт, не смей орать на ребенка! Бегай, андел, бегай по полю, хоть всю ее вытопчи.

   Дед тихо ворчит, но бабушке не отвечает. Хоть он, бравший в молодости за рога громадных быков и валивший их на землю, гораздо здоровее бабушки, но слушается ее беспрекословно. Бабушка Валя намного сильнее его духом. Вот сидит она с двумя «клюшками» у окошка и ничего сделать не может, тихонько с Богом разговаривает, а все равно как-то спокойно и хорошо от ее теплоты. Бабушка всегда верила в Господа. Но странным образом верила и при том же хваталась за пуговицу, завидев черную кошку на пути, избегала встреч с пустыми ведрами по утрам, кидала с сестрой зимним деревенским вечером сапог за забор, выбрасывала сковороду в окно во время грозы. Грома и молний  бабушка боялась больше всего на свете. С первыми раскатами выключала старенькое радио, свет на кухне и во всех комнатах, читала «Богородицу» и говорила мне, зажмуривая глаза при каждой вспышке молнии, что это Илья-пророк по небу на колеснице скачет.

   Как же мне не хватает бабушки! Только сейчас это понимаю. Да и «анделом небесным» никто не называет. Не за что уже. Посмотрела бы она сейчас на «андела» - ужаснулась.

- Тук! – гулко доносится из сарая одинокий удар, и петушиная голова с увядшим гребешком и открытым клювом мертвым взглядом пытается загипнотизировать меня. Рядом отделенное тело в конвульсиях сильно машет крыльями и яростно скребет по деревянному полу когтистыми ногами, с которых слетела веревочка. Страшно. Почему-то сразу вспоминается черный кот из мультика.

- Беги-беги, шельмец, маши-маши! Без башки-то далеко не улетишь! Ха-ха-ха-ха, - дед смеется так, что его слышит вся улица.

Сейчас я уже осознал, что эти дедушкины ругательства просто нежности, по сравнению с тем, как он действительно умеет страмиться. Это целое искусство – даже не трехэтажный, а шестнадцатиэтажный забористый мат. Но мат в его исполнении не режет ухо, а радует своей образностью, индивидуальным авторским стилем и непредсказуемыми оборотами. Его мат я отличу от сотен других. Когда бабушка умерла, он стал ругаться меньше и как-то проще, с иступленной злобой. И скотину держать перестал. Остались только кот и пес. Грустно. Скучаю по всему этому.

И только вредный соседский  черный кот сидел на яблоне.