Завтра

Фух... фух... фух ...фух...
Земля засыпана пеплом, ветер поднимал его в воздух легкими клубами. Солнце освещает серую равнину, теней на которой практически нет... Отбрасывать нечему...
И снова... фух... фух...фух...фух...
Замелькала единственная тень на всем пространстве. Это, утопая по щиколотку в золе, пепле и пыли, идет человек, идет уже давно. Он просто двигался вперед и ни о чем не думал. Полы плаща, штаны, обувь посерели. Руки в карманах, за спиной пыльный рюкзак. Лицо спрятано под капюшоном от солнца.
Постепенно пепла становится меньше, ботинки глухо стучат по земле. Впереди обозначились очертания дороги. На ней нет никаких следов. Похоже, его ноги будут первыми...
На землю упали тени. Он даже не поднимал голову. Он знает, что это облака.
Дорога вела к полуразрушенному сооружению. Часть кирпичной кладки обвалилась, в окне не было ни стекол, ни рам. Крыша во многих местах разрушена, а ее свод проходит прямо над дорогой. Ворота.
Человек устроился под уцелевшим участком крыши, раньше служившего навесом. Рюкзак брякнулся на землю, звякнули замки. Полупустой. Похоже, пыли в нем больше, чем груза. Вдруг у человека затряслись руки, тоска сжала грудь. Пока он шел, еще можно было держаться, но теперь нет, он уже поддался. Даже не просто тоска, нет. Это больше походило на ломку, только изнывало не тело. Человека разрывало на части, он тщетно пытался взять себя в руки, ничего не выходило. Боль в груди усиливалась и становилась уже физической, похожая на ту, которая терзает уходящего навсегда. Но у этой боли были другие причины.
Он услышал, как кто-то кашлянул или всхлипнул. Прислушался. Да, это рядом, за стеной. Боль уже слабела, становилась терпимой. Он поднялся и обошел вокруг стены, разыскивая кого-нибудь, кроме себя. Так и есть. Молодой парень, лет двадцати, сидел, забившись в угол. Губы его беззвучно дергались, воспаленные глаза зажмурены. В трясущихся руках он сжимал какой-то кусок ткани. На нем была серая форма без отличительных знаков. Их не выдавали только рядовым, однако комбинезон отличался от формы рядовых: на бедрах были вшиты прямоугольные бронепластины(они заметно выступают), такие же на животе и груди. Теперь путник заметил то место, где была нашивка, оно было меньше всего загажено пылью.
- Эй, - тихо прошептал он.
Парень не слышал. Путник, обходя битые кирпичи и вывороченные фрагменты кладки, подошел ближе. Солдат будто и не замечал его вовсе. Он присел и скинул капюшон. Кожа на лице обветренна, губы потрескались. Возраст его определить невозможно, настолько истерзали его солнце и ветер, но в глазах движениях пульсировала жизнь, совсем, как у юноши, пьющего ее огромными глотками.
Разрывающая грудь боль не утихла полностью, но и не донимала, как несколько мгновений назад.
- Эй, - повторил он и коснулся плеча парня.
Тот вздрогнул, испуганно промычал что-то и раскрыл глаза, уставившись на путника.
- Тихо, брат, я тебя не трону.
Парнишка задрожал сильнее.
- кх...кх...ккто ты? Ч-чего тебе нужно? - парень пополз, отталкиваясь ногами от пола, вдоль стены.
- Тихо, - повторил странник, - все в порядке... Я друг. Верь мне.
Парень остановился, но дрожать не прекращал. Несколько секунд он, выпучив воспаленные покрасневшие глаза, смотрел на человека в плаще. Губа его вновь затряслась.
Для путника это был сигнал к действию. Он быстро приложил к его груди руку. Парень почувствовал тепло, как от крепкого напитка, разливающееся по внутренностям. Дыхание выровнялось, солдат потихоньку приходил в себя.
Путник убрал руку.
- Вот, отлично. Теперь давай рассказывай, как тебя звать, и какого черта ты здесь делаешь?
- Женя. Евгений. То есть сержант...
- Тсс... Успокойся, давай без этого, хорошо?
- Да... да... хорошо, - солдат успокоился окончательно.
Путник сел по-турецки и подвинул рюкзак к себе. Немного покопавшись, он извлек кусок чего-то коричневого и мягкого, разломил и протянул половину солдату.
- Вот, держи!
- Что это?
- Это хлеб.
- Хлеб? Никогда не слышал... Пахнет вкусно.
Он уткнул нос в горбушку и вдыхал ее аромат так же жадно, как пьет из колодца измученный жаждой путник.
- Эх, балда,- человек улыбнулся, - его есть надо.
Но парень, похоже, сам понял это. Он был счастлив, жуя хлеб. Он уже не помнил, когда в последний раз испытывал что-то подобное. А может быть, такого никогда не было. Руки опять затряслись, лицо перекосило. Неужели так и жил? Ничего не видел вокруг, просто потому, что не положено. А теперь ничего этого нет и даже, возможно, не будет! Все сгорело, все уничтожили, искромсали!
Путник бросился к парню, прижал его к себе. Сержант вновь почувствовал неестественное тепло, разливающееся по телу, и страх, как гной из вскрытой раны, вырвался наружу.
Странник держал и ждал, когда это начнется. Через несколько секунд он уже не чувствовал реальность. Страх парня проник в него. Весь ужас того дня, который, казалось, уже не закончится, того дня который был целую вечность назад, дня, который был вчера...
***
До рассвета оставался час. Это самое холодное время. Трава покрывается росой, небо светлеет. Хоть комбинезоны солдат и шьются с хорошей теплоизоляцией, от предрассветной зяби их они не укроют. Бетон жутко холодный, но сидеть больше не на чем. Солдаты прижались друг к другу, пытаясь согреться. Капитан и лейтенант, стоящие во главе группы, грели воду, чтобы напоить бойцов каким-то суррогатом: слегка кисленькая вода, отдающая пластмассой, которую принято называть «витаминизированным питьем», но толка от него, как с козла молока. Единственный плюс в том, что дают его горячим. Особенно это важно сейчас.
Зашуршали пачками от галет. Черт его знает, когда пожрать удастся. Многие разламывали их, чтобы выбрать червей, некоторые выбрасывали червивые, но находились и такие, кто ел их, не проверяя, вместе с «живностью»
Вода нагрелась, офицеры растворили «витаминизирующий» порошок и разлили по стандартным стопятидесятимиллилитровым кружкам. Сначала не пили —  все грели руки. Время тянулось, как стекающее с ложки варенье, рассвет все не наступал, секунда за секундой падали неизвестно куда, отдаваясь эхом. Люди были больше похожи на ободранных воробьев, сбившихся в кучку на проводе. Взъерошенные, перепуганные, уставшие, замученные, замерзшие.
Лейтенант напряженно смотрел на восток, туда, где светлело небо.
Вот первые лучи пересекли горизонт. Офицер поднялся и растормошил солдат. Бойцы проверили оружие и колонной вышли  наружу. В воротах показались другие группы. Они объединялись. Вот-вот покажутся повстанцы, и их встретят оружием. На душе было противно и гадко. Даже офицеры молчат и не читают никаких пламенных речей о доблести, храбрости. Что-то здесь не так.
Оружие сняли с предохранителей. Снайперы заняли позиции по флангам, штурмовики по центру. Все, осталось ждать, сейчас, скоро начнется!
Впереди слышались стройные голоса, какой-то клич, все ближе и ближе. Нужно ждать... Нельзя сейчас дергаться.
Черт, такого ни разу не было! Никогда они не объединяли больше трех групп, никогда не выходили в открытый бой, никогда так не боялись рассвета...
Впереди разорвались дымовые гранаты. У кого-то сдали нервы, он начал беспорядочно стрелять по дыму и тут же упал с дырой в голове. Снайпер перезарядил винтовку и снова навел прицел на дым. Труп лежал на земле. «Идиот, » - послышалось сзади.
Тут, нет, не из дыма, слева показались первые ряды повстанцев. Кто-то из них даже успел поднять оружие, но снайперы свою работу знают. Нервы сержанта вот-вот грозили сдать, грохот оружия сводил с ума.
Проклятье! Раньше было иначе! Короткие перестрелки, тихие операции, и никаких открытых боев. Он стал двигаться так, чтобы оказаться вне поля видимости своих снайперов. Он не хотел быть на месте того парня.
Все! Теперь можно ползти назад, к воротам. Голову поднять было страшно, пули свистели, врывались в землю, повсюду дым. Бой напоминал игру в «поддавки». Люди подходили и падали. Через них перешагивали другие и снова падали в двух метрах.
В ряды повстанцев полетела граната. Только разорвалась как-то не так! От нее поднялся дым, красный! Но зачем? И тут он понял! В воздухе гудел пронзительный свист снарядов, только не обычных. Когда сержант увидел это, он забыл о пулях, встал и побежал к воротам. Он был близко, он успел.
Снаряд разорвался, и огненная волна разнеслась по площади, радиусом метров в пятьсот. Температура была настолько высока, что комбинезоны превращались в золу, бронепластины плавились, прожигая тело до костей. Люди вспыхивали, как спички, и через минуту от них оставалась горстка пепла.
Сержант увидел, как отваливаются сгоревшие ткани с тел людей, с которыми он недавно завтракал. Солдат закрыл руками голову, лег на землю. Свист в воздухе раздавался снова и снова. Это тянулось целую вечность, но когда, наконец, все утихло, он не пошевельнулся и пролежал так до заката. Тишина была жуткая, она давила, порождая панику. Он сорвал с формы знаки отличия, полагая, что это как-то поможет. От чего? Он сам не знал.
Солнце садилось, и он выглянул наружу. Кругом пепел... Ни души... Ни единой живой души...
***
Все это пронеслось в голове странника. Сержант в его объятьях больше не дрожал.
- Что случилось? - спросил он.
- Ничего особенного, все в порядке! - боль в груди пропала, тело больше не ломило, - Слушай, тут километрах в двенадцати к северу есть деревенька. Иди к ним.
- Повстанцы?
- Тсс... Это не имеет значение, друг мой, и никогда не имело. Они люди.
- Так кто же ты?
- Теперь уже неважно, все продолжается. «Завтра» уже наступило.
Он похлопал парня по плечу и двинулся куда-то на запад. «Так, страха этого парнишки хватит недели на две максимум, потом опять начнется» - думал путник. Он удалялся, не оглядываясь, по дороге, покрытой пылью, золой и пеплом. Сержант смотрел ему вслед. Из отпечатка ботинка пробивался на свет росток липы.