Книга Рассказки Цикл Вольное перо

САПОГИ И ПИРОГИ.

Очень просто слыть обжорой, пожирая пироги!
Очень сложно быть обжорой, поедая сапоги.

 

МАМА ХОТЕЛА.

У меня сразу возник вопрос: «Почему я»?
Статный мужчина пожал на это крутыми плечами.
Затем, поплевал себе на ладони.
– Ты приляг пока – посоветовал он, ухватившись
за рукоять топора, и занеся его над головою.
Постояв так недолго, он произнёс:
– Знаешь, мама хотела, чтобы я стал живописцем.
– Понятно – выдохнул я.
– А мне вот, не до конца – задумчиво бросил он.

И топор поехал в его заскорузлых руках,
влекомый притяжением нашей Земли.
Которая успела шепнуть мне:
"Прощай. Скоро увидимся"

 

УТОЧНИЛ ОН.

– Причина вашего беспокойства мне понятна –
сказал он – Она наружная.
– То есть? – уточнил я.
– То есть – он почесал кончик носа –
То есть, она поверхностная.
– И? – уточнил я.
– И – он помял мочку уха – 100 баксов с вас.
– И? – уточнил я.
– И всего вам доброго – он поднялся, подавая
мне ухоженную ладонь, и принимая другой рукой
деньги в карман штанов.
– Вы по какой системе работаете? – уточнил я –
Фрейда, или не Фрейда?
– Вам сейчас полегчало? – поинтересовался он.
– Спрашиваете! – оживился я – Сразу же полегчало!
– Тогда, не Фрейда – уверенно ответил он,
выпуская мою ладонь и присаживаясь к столу.
И оттуда уже продолжил:
– Вы домой как придёте – водочки попейте.
Попляшите как следует, после того, и выйдите во двор
проветриться. Там, морду кому-нибудь набейте!
А вернётесь – с женой сразу спать.
– Это ещё зачем? – уточнил я.
– Это, чтобы закрепить наш сеанс – пояснил он.
Чтоб эффект от него, не пропал даром!

Я поблагодарил и направился было к выходу.
– Водочку, не дешевле трёхсот за пузырёк берите –
напутствовал он – И капусткой её, квашеной.
В ней полно энзимов.
Я обернулся в дверях:
– А, с женой.. ну.. как мне лучше, потом?
– Нежно – посоветовал он – Как с той, что –
«И в радости и в горе, покуда смерть не разлучит нас».
– Понял!– улыбнулся я – Спасибо вам, доктор!
– Я не доктор – уточнил он.
И громко позвал – следующий!



КАК ИДЁТ СНЕГ?

– Расскажи мне, как идёт снег?
– Как идёт? Идёт себе. Пушисто идёт. Валит, падает.
Ложится нежно, как ладонь на бледную девичью грудь.
А ты чего хотел? Чтоб он, как говаривал красноармеец
Петруха: «На тридцать третьем обороте — кэк..»
Нихт! Он же не дурак. Он снег, как-никак.
Он снежинки. Он – искорки...

 

ЛЕНИН.

Ильич Ленин говорил картавые вещи и размахивался по сторонам руками.
Я его внимательно выслушал и улыбался. Когда же не выдержал такого,
то съездил ему по морде. Отовсюду навалилась матросня.
Меня скрутили за спиной и повели на расстрел из маузера в балку.
А Ленин всё кричал им вслед, размазывая юшку под носом:
– Немедленно попрошу вас отпустить этого товарища! Немедленно!
Он – из подо Ржева!



УЗНАЛ Я ТЕБЯ, МУЖИК.

– Узнал я тебя. Читал я твои рассказки, мужик –
сказал встреченный мною на дороге мужик.
– Ну и как? – спросил я – Тебе?
– Говно у тебя рассазки – честно признался мужик.
– Это ничего – успокоил я – Если они говно, то должны
глистам уже сильно понравиться.
– Согласен – кивнул мне мужик – Они любят такое.
– Скажите, а у вас нету на примете знакомых глистов? –
поинтересовался я.
– У меня нету – признался мужик – Подохли все. Ещё в детстве.
– Жаль – вздохнул я – А у ваших знакомых и родственников, не наблюдаются?
– Тоже, понимаешь – ответил мужик.
– Беда прямо, какая-то – согласился я и рыдая расплакался.
– Не плачь писатель – утешал меня мужик – Знаю я одно место, где их полно.
– Вот как? — приободрился я. И даже воспрял – А далеко до туда? Отсюдова?
– До туда рядом – ответил мужик.
Он помолчал недолго, собираясь с мыслями вдоль этого пути.
Затем, продолжил:
– Когда идёшь дотуда, главное не сворачивай.
Всё прямо и прямо. Тут близко.
– Спасибо вам! – поблагодарил я и было направился.
– Не за что, писатель – улыбнулся мужик – Я пожалуй, с тобой
до туда пойду – добавил он – А то, ненароком заблудишься.
И мы отправились с ним пешком, по бескрайней России.



СЕСТРЁНКА.

Есть у меня сестрёнка. Имя ей дали – Светлая.
Дальние, зовут её Ольга. Ближние, называют Гулька.
Длинный носик у неё, в бабку. Глазки серые, в папку.
Волосики светлые и улыбка, в мамку.
А сердечко в груди её – в Ангела.

 

И НАСТАЛ ДЕНЬ СУББОТНИЙ.

Сотворил Бог небо и Землю.
И всякую тварь на ней, ползающую и летающую.
И всякую, плывущую в глубине.
А потом, взял и передумал.

И увидел Бог, что это – хорошо.
И настал тогда, день субботний.
И Вселенная была пуста и без видна.
И Дух Божий носился над водами...



ПРОИСХОЖДЕНИЕ ВИДОВ.

Лет сто с лишним назад, один антропологический дяденька
нашёл на берегу речки большой череп с зубами и не знал,
от кого он такой здесь очутился.
Тогда он позвал к речке учёных, чтобы им его показать.
Те почесали умные головы на затылке и сказали:
– Не-е-е – сказали учёные – Такого черепа на этой планете не бывает.
Это, типичный обман нашего научного воображения.
– Да как же не бывает? – удивлялся им дяденька –
Когда вот они, прямо лежат?
И подняв череп с земли, держа его наперевес, ходил с ним за ними.
А те, только пугались и руками отмахивались.
Тогда, дяденька им говорил:
– Такое на нашей Земле бывает. Просто, померли все давно.
Гляди, как улыбаются!
И показывал учёным череп, который скалился им своими кривыми
и страшными зубами, как тираннозавр. Так, на нашей планете
появились первые тираннозавры и прочая бегающая и летающая
юрская живность. Особенно – потом.

А недавно, внучок этого несносного дяденьки, нашёл
на берегу океана большой даже череп как у человека.
Только тот был величиной с амбар и печальный, как бедный Йорик.
Но подержать его в руке, наподобие – принцу датскому,
дяденькину внучку никак не удавалось. И пришлось
вызывать экскаватор вместе с учёными, чтоб его подержать.

А те, как увидели такое, в обморок попадали и лежат.
А внучок им в это время, про Йорика рассказывал,
держа череп ковшом экскаватора.
Видные учёные тогда поднялись с земли и принялись отряхиваться.
– Такого на нашей планете вовсе не бывает! Врёшь! –
говорили они и грозили ему пальцем.
– Да как же, не бывает? – удивлялся внучок – Когда вот он, перед вами?
Но учёные на это, ему возражали:
– Дед твой, в заблуждение нас вводил, сто лет тому.
А теперь, ты пытаешься.
Внучок слез тогда с экскаватора и сказал:
– Дураки вы какие-то, с нобелевскими премиальными.
Надо премию Нобеля умным теперь отдавать, чтоб они
всю свою жизнь эту премию ели. А вам – говорит –
На помойках самое место валяться и диссертации там писать.
Чтоб дураков на Земле меньше стало.

– А ведь он прав, коллеги – сказал самый главный учёный
и застрелился тогда в висок из маленького браунинга.
Остальные заплакали и не знали совсем – как дальше им быть.
Жизнь их учёная, пропала куда-то, теряясь в богатой истории Земли.
Они говорили внучку:
– Дарвин то наш, он от макаков и резусов произошёл.
Ему хорошо. А нам, как тут быть?

Тот утешал их, как мог:
– Это ничего – говорил внучок – Сейчас покушаем и дальше отправимся.
Я вам железочку одну хотел показать. Она в горах валяется, с допотопных
ещё времён. Вот на что железочка эта похожа – добавил он, доставая
из рюкзака оловянную миску – Только больше её, раз в сто!
Услышав подобное, учёные повалились вокруг него, как домино.
А внучок их водой из речки отпаивал и, строго так:
– Эх! Хомо вы не сапиенсы. Напрасно я с вами связался!

А череп глядел на это дело, глазами полными влажной земли,
с ковша экскаватора, и улыбался. Как основательная им Джоконда.
Потому как черепа эта – девочкою была.



ПТИБУРДУКОВ.

Птибурдуков любил бриться. Намылившись, он брился.
Когда же ему надоедало такое, он принимался отращивать.
Отрастив достаточно, он любил бриться.
Намылившись однажды, он умер.
Жизнь закончилась для Птибурдукова.
Он остался без пенки, своей бритвы, подбородка и щёк.
"Во дела! – думал Птибурдуков – Чем же теперь мне заняться?"
И всё летал по различным Мирам, раздумывая...



ЛИТВИНОВА.

Не могу прям, от Ринаты Литвиновой.
Руками она такое талантливое перед собою выделывает,
когда смотрю на её красивое и умное лицо.
Сама говорит, что из дворян. А руками при этом,
как девочка лет пяти. Улыбается и краснеет.

Поэтому подруга у неё, Рамазанова Земфира.
Ей дворяне – всё равно.
Крымским ханам-степнякам – всё равно дворяне.
Они Ринату за талантливые руки ценят.
И красивое и умное при этом, лицо.



НИЧЕГО НЕ ОТВЕТИЛА.

" У вас сколько ног?" – спросил я.
Сороконожка улыбнулась, но ничего не ответила.
Тогда, я не стал настаивать,
и пошёл по дороге, насвистывая.



УТРО.

Утро выдалось солнечное, с косыми и чёткими тенями на домах
от деревьев и людей. Небо в тот день, было чистое.
В редких грязновато-всклокоченных облачках, возле самого горизонта.
И настроение было – вполне даже. А так, это был день
когда случился Апокалипсис.

И солнце померкло и небо свернулось как власяница.
И Земля тогда, остановилась...
И смоква роняла чёрные смоквы свои.
И первыми – птицы пали.



ВСЁ ТАК ВЕЛИКОЛЕПНО!

– Дети обязаны слушаться старших – строго сказал папа.
– Дети должны кушать манную кашу – ласково, подтвердила его слова мама.

Запыхавшиеся дети пили воду из чашки, держа в одной руке червяка и чашку,
а другой – отдирая подсохшую корочку с ушибленной и заживающей коленки.
Они часто дышали, глядя перед собой туда, где радужно огромный Мир стоял
перед их распахнутыми глазами. Где игра и движение были единственной силой,
способной двигать и вращать эти немыслимые Галактические скопления,
и трепетно биться сердце червяка. Дети просто не понимали – зачем
надо ещё кого-то слушаться, когда всё устроено так великолепно?

 

ВАСЯ И ПЕТЯ.

– Привет – сказал один – Ты кто?
– Я "некто" – ответил ему другой – А ты кто?
– А я даже не знаю – сказал ему первый – Кто я.
Слушай "некто", а кто мы?
– Мы, с тобой "кто-то" – пояснил другой.
– Извините – вмешался в беседу третий –
Хотелось бы уточнить.
– Да-да – дружно сказали они – Уточняйте.

Третий, вынул тогда из штанин мятый паспорт
и развернул его, где фотокарточка.
– «Кто-то» – прочли первые оба и переглянулись.
– Вам необходимо в паспортный стол – пояснил третий —
Там, вы станете кем-то.
– Но мы уже «кто-то» – начал первый.
– Да! – согласился с ним второй – Мы же вот!
Третий взглянул на них с сожалением.
– Нет вас пока – терпеливо пояснил он —
Вы ещё только будете.
– Я чего-то не понимаю – начал второй –
Я вот он – и он указал на себя. А потом, весь ощупался.
– Да! – согласился с ним первый – Я тоже здесь –
он вышел вперёд и погладил себя по голове – Мы тут оба.
Третий покачал на это головой и улыбнулся.
– Такое сложно объяснить и понять – сказал он – Тем более,
жить с этим. Но вам придётся – и он уехал от них на велосипеде.

Оба постояли в нерешительности, и первый спросил:
– Слушай, а где этот паспортный стол?
– Везде – услышали они далёкий голос велосипедиста –
Он повсюду. Он, в каждом из нас.
Двое переглянулись и присели на дорогу.
– Тебя мама как назвала? – негромко спросил один.
– Васей – отозвался другой, глядя в светлую даль.
– А меня Петей – улыбнулся Петя – В честь деда!

Вася с Петей сидели возле дороги, пока небо не начало
смеркаться и золотить облака. Покуда луна не показалась
над горизонтом. Они тогда поднялись и пошли в гости.
Вася, на пару с Петей.
А за ними с холма наблюдал велосипедист, придерживая
рычажок звонка на руле пальцем. Чтобы не выдать себя.
Чтобы тот, случайно не звякнул... в темноте.

 

СПАСАТЕЛИ.

Чип и Дейл спешили на помощь!
Но делали они это настолько стремительно, что постоянно промахивались
мимо взывающего о помощи существа, минуя его на скоростях. И вызывая,
мощную турбулентность – в нижних слоях атмосферы, и не менее –
электромагнитные напряжения – в верхних слоях её.
Что приводило к не характерным для этой местности «северным сияниям»
и устойчивым сбоям сотовой связи, а так же мелькающей ряби
на компьютерных мониторах, и появлению пляшущих «мушек» в глазах.
И протяжно выли собаки. А слоны уходили вглубь континента –
шумно принюхиваясь.



ФУКУСИМА.

Фукусима, это... весь народ России, приносит глубочайшие соболезнования.
А почему собственно, мародёрства там нет? Вася, я ведь мимо тебя спрашиваю.
Я ведь, мимо Сахалина этакие задаю. «Хибакуси а ю?» И слёз нет.
Не потому что они закончились... а потому что они, пролившись, не помещают.
Не помешают увидеть себя. Себя – без мамы и папы. Себя – без сына и дочки.
Себя, перед треснутым зеркалом, там, где Япония замерла.
Там, где мир смотрит и не понимает зеркал. Там, где мир никогда не поймёт,
что недолго осталось ему зеркала созерцать. Созерцать можно в зеркале Мир.
Но битое его отражение, можно лишь мельком увидеть.

Ну и что? Для самурая – ну и что, это – ну и я.
Ну и я видел это. Ну и ты не замрёшь...

Для европейца смерть – не бытие. Самурайская сметь иная.
Самурайская смерть движет нацию, словно бриз океан.
Цунами, оно – янь. Мы – инь. Мы иньские в его яньской влне.
Как яркое небо в тугих облаках Фокусимы. Это нельзя объяснить с помощью.
Это нельзя объяснить беспомощным рыбакам возле линии прилива.
Это – японский. Это иероглифы в пене волны, крабы в песке.
Это – раскосые Будды глаза. Это предки. Чьё почитание – выше снегов Фудзи.
Выше бога загробного имра Ямы. Мёртвые Эдо, выше ныне живых.
«Страна мёртвых» – выше нынешней жизни.

Япония, это для европейцев. Для японцев это, почти дословно:
«Великая гармония и мир». Это то, что гасит цунами, когда они приступают.
Не мешая им приступать на берега. У Эдо хватит берегов.
Калиграфия рождает и стирает берега Эдо. Калиграфия стремится.
Вы полагаете, она стремится за кистью?

Снег кружит и кружит... Снег кружит и кружит.
Снег кружит – над крышами Эдо.
Он будет кружить там и над Землёю всегда.
Снег забывчив...
Он помнит, лишь Вечность.



ТЕМ, КТО ЛЮБИТ ПАРАДОКСЫ.

Вопрос ваш мне понятен:
«В чём же наблюдается сам парадокс»?
Парадокс сам – он не наблюдается.
Он, по определению: «не наблюдаем».
Вот в чём тут закавыка и сам парадокс.
Я понятно всё объяснил?
Ежели нет – ну тогда вы меня извините.
На подобные глупости времени попросту нет!
Для них, парадоксальная логика существует.
Она – в состоянии объяснять подобные вещи.
А меня увольте!



КОСМОНАВТИКА.

Вот, есть аэронавтика. А выше неё, космонавтика уже наблюдается.
Есть ещё акванавтика, но к нашей теме она не очень ложится.
Плотно на глубинах и мрачно и рачков там белёсых полно.
А звёзды в глубинах отсутствуют.
Мрака вокруг полно, а звёзды отсутствуют.
Поэтому, отринем глубины и ринемся ввысь!
Туда, где кружат галактики!
Туда, где слепят их сердца!
У кого ещё не налито?

 

ИЗВРАЩЕНЕЦ.

Недавно поймали извращенца, который изнасиловал сам себя.
Правда, в неизвращённой форме. Гибкости ему недоставало.
Попросту говоря – не дотянулся.
Когда же спросили — зачем это он?
Тот, только моргал глазами на «полис ментов».
И пожимал изнасилованными плечами.
Громко рыдая изо рта.



ДЖОМОЛУМГМА.

Один дяденька решил стать на голову выше всех остальных.
Он встал тогда на табуретку и оказался на табуретку выше,
чем был прежде. «Нет – решил дяденька – Так, не пойдёт.
Так : не то»! Тогда он вскарабкался на «Джомолумгму»
и сразу стал выше всех на 8 километров от уровня океана.
Дяденька огляделся по сторонам.
– Хэм! Высота тут понятно, замечательная.
Но на голову выше остальных, я не стал.
А от уровня океана – только крабам интересно.
Джомолумгме – нет.
Что же мне теперь делать?

Он спрыгнул тогда с «Джомолумгмы» и направился к себе домой
отдыхать и пить там водку. Где и рассказал мне за ужином
эту удивительную историю. Пока, не улегшись спать – захрапел.



АЛЬБЕРТ ЭЙНШТЕЙН.

Альберт Эйнштейн сидел за маленьким столиком в пыльной конторке
и всклокочено там улыбался. Кривая трубочка во рту Альберта –
давным-давно потухла. Но Эйнштейн продолжал улыбаться, пока
хозяин конторки не предложил ему убираться домой, чтобы там ночевать.

Эйнштейн поднялся.
И, сложив исписанные надвое листочки «Теории относительности»,
сунул их в карман потёртых штанов и, надев фетровою шляпу,
проследовал через распахнутое окно первого этажа к себе домой.
Позабыв при этом на столике кисет табаку. Хозяин же конторки,
закрыв окно заведения, вышел на улицу через парадную дверь.

Эйнштейн, придя домой и не обнаружив в наличии кисета, направился
прямиком обратно в конторку. Где, высадив кирпичом стекло, уселся
к пыльному столику, куря там душистый табак, и продолжая написание.
Где поутру и застал его хозяин заведения, войдя через парадную дверь.

Альберт Эйнштейн сидел за столиком с потухшей трубочкой во рту,
всклокочено улыбаясь. И всё повторял:
— Ежели разогнать паровоз до скорости света, то все часы в купе
остановятся. И чай в подстаканниках не остынет уже никогда. 
Затем он поднялся и произнёс:
– А смерти больше не будет. Одна только жизнь.



OLD STILE.

Когда люди думают, они глупеют. И в этом нет парадокса.
В этом есть здравый смысл. Он простой – лучше б любили.
Любовь не терпит «здравомыслия».
Она ведь слепа. Свет ослепляет её. Там, только Свет.
Там, только Полёт. Там, только Песня.

Когда мне говорят о Главном, я тихонько смеюсь.
Когда меня спрашивают: «А зачем это вам»?
Я закрываю лицо ладонями, чтобы скрыть улыбку.
Когда Любовь нежданно подлетает ко мне, я зажмуриваюсь.
Зная, что пыльца её крыльев очень тонка.
Что трепетание их очень нежно.
Что... Далее я замолкаю.

И цежу кислое вино при полной луне. Далее я забываю себя...
Чтобы утром проснуться при солнце, на восходе майского дня,
открыть слипшиеся веки и, тихонько прошептать:
«Свершилось...»



ПРАВДА.

Когда люди говорят правду, они смотрят на вас прямо. Но, не все.
Некоторые из них, те – которых Правда коснулась, стараются промолчать.
Не потому что им есть что скрывать, а потому что Правда не нужна людям.
Если же они врут, то отводят глаза.

Когда люди «косоглазы», затруднительно сразу ответить
на простой в общем вопрос:
«Говорят они сейчас Правду, или же бессовестно врут вам».
С «заиками» проще. Говоря правду, те меньше заикаются.
А вот со слепыми – сложнее уже. Глаза их, под тёмными стёклами,
скрывают остановившееся...
С детьми, совсем уж легко. Говоря по простому – извертятся все,
пряча глаза полные слёз и заикаются, когда краснея бессовестно врут вам.

Поэтому – учитесь видеть людей. А научившись видеть,
учитесь Любить их. Любовь ведь, отличное лекарство от любой лжи.
Ложь, это страх.
А Любовь, это даже больше, чем безрассудство и безстрашие.
Любовь, превозмогает любую над нами тёмную силу и власть.

 

СЛЮНЯМИ ПРИКЛЕИТЬ.

Всё на свете можно приклеить слюнями.
Марку, например!
Так на ней же клей?
Ну и что?



КНАУФФ БЛЮМКИНДОРФФ.

Кнауфф Блюмкиндорфф долго катался в экипаже по своему поместью,
покуда лошади не встали, тяжело дыша и исходя паром под ним.
– Экие вы есть грязные, лошади! – прокричал Блюмкиндорфф, покидая
экипаж и подходя ближе – Да и экипаж мой, натюрлих, не лучше!
Всё тут одно к одному!

Проходящие мимо по весенней распутице крестьяне, не признали
совершенно в этаком заляпанном виде барина Кнауффа Блюмкиндорффа.
И принялись дразниться, высовывая язык и показывая на него пальцем.
И лишь, отборная немецкая брань, густо пересыпаемая местными
выражениями, заставила их признать Блюмкиндорффа.
Они плюхнулись тогда в раскисшую грязь, и принялись причитать там
и раскачиваться:
– Барин то наш, отменно как по «русски» изъясняется! – говорили они –
Теперича, мы тебя признаём!
– То-то же! – кричал Кнауфф, подходя к крестьянам и пытаясь поднять
их с раскисшей земли – А то, ленивые все. Работать они не хотят.
Над барином только потешаются! – кричал он, подбирая ком глинистой
земли и замахиваясь над ними – Высечь всех, их бин необходимо!
На конюшню немедля отдать!

Те крестились на груди и валились перед барином в весеннюю грязь.
– Так, до вечера я вас не подыму! – размахивал руками Блюмкиндорфф –
Немедля отставить всякую порку! Идти в бане меня мыть, лошадей чистить
и экипаж от грязи оттирать! На хаус! – и, со крипом сев в экипаж,
он негромко причмокнул, помыкая лошадей – Пшли родимые! Шнель!
И те понуро побрели, чавкая по весенней распутице к дальней
в распускающихся цветочках усадьбе.

А местные крестьяне пристроились на сухоньком пригорке перекусить,
чем Бог помог, на дальнюю дорожку.
– Барин то наш, хоть и «немчура», а вишь ты – дух местный как понимает –
говорили они промеж собой, раскладывая еду на суконке – Россее матушке
торопиться некуда. За плечами у неё древняя глубина. Аж, допотопная.
А впереди, ещё того необычней – народы земные по людскому праву
жить научить. Чтобы Душа в людях наконец пробудилась. Вон оно как –
улыбались бабы да мужики.
И, широко перекрестившись, принялись они на пригорочке
за нехитрою свою трапезу.

 

НАПЕРЕГОНКИ.

Человек, по фамилии Куц, бежал за автомобилем наперегонки.
«Обгоню его и перегоню — хватая ртом воздух думал он –
А ежели и не догоню, то всё равно – хорошо»!
Наконец он остановился и принялся улыбаться прохожим.
Девочка с шариками подошла и подарила ему воздушный шарик.
Куц погладил её по голове в бантиках и та убежала.
А машина, не вписавшись в крутой поворот,
врезалась в телеграфный столб.

 

МОЖЕТ, ЕЩЁ ВЕРНЁТСЯ.

Один человек взял и женился.
А потом, на 33-ем обороте, кэк – разведётся!
Теперь, сидит вот и курит.
А в доме не прибрано и кислых щей уже нет.
Одни только неприятности на работе, от пьянства.
И рыжая кошка ушла от него, приласкать некого.
Может, ещё вернётся...



ЗАБЕГАЛОВКА.

У Чемши – Гималайского на работе случился обед.
В обед он обычно поднимался и ходил перекусить
в ближайшую через дорогу забегаловку.
Но сегодня, решил направиться в дальнюю.

Там он уселся за столик и принялся дожидаться официанта.
А в забегаловке, в это время, приключился сильный пожар.
Вовсе не дождавшись официанта, Чемша – Гималайский был
срочно госпитализирован с чумазым лицом и слезящимися глазами
в ближайшую больницу на Пироговке, где и пролежал до утра.
А когда утром пришёл на работу, был не узнан сотрудниками
и выставлен ими на улицу. Где и направился через дорогу
в сторону ближайшей забегаловки, чтобы там напиться.

А извозчики, натягивая вожжи, кричали объезжая на него:
– Куда прёшь, сволота чумазая?
– Напиться напротив иду – отвечал посреди дороги Гималайский,
указывая глазами на забегаловку – По причине душевной грусти.
И те, извинившись, подхлёстывали лошадей. объезжая тротуарами
Чемшу, понимающе улыбаясь Гималайскому.



ДЕТИ ПАХНУТ ОСОБЕННО.

Дети пахнут особенно. Они ещё пропитаны запахами дальних Миров,
откуда недавно пришли. Дети пахнут как Ангелы. Те, кому удалось
удержать в Душе аромат дальних Миров – становятся Старцами.
Старцы пахнут особенно.
Душою своею они напитались запахами Беспредельности.
Их тела источают тончайший аромат Вечности, а дыхание
благоухает амброй Любви. Старцы пахнут как Сыны Божьи.

Вдыхая живительный огонь Создателя, льющийся
из Его чистейших и праведных уст.

 

МЫШКИ И СЛОНИКИ.

Слоники и мышки боятся друг дружку. Мышки слоников оттого,
что те могут ненароком сильно их раздавить.
А вот слоники мышков – непонятно уже почему.
Возможно, слоники в прошлой жизни были мышками.
И их ненароком слоники раздавили. Ну, те самые слоники,
которые при нынешней жизни – уже мышата.

Если запутались вы окончательно и мысли разбрелись,
советую перечесть это заново.

 

ПЕСКАРИ.

Один подошёл к другому и сказал:
– Я Петров.
Другой был с удочкой и ответил:
– Я теперь за пескарями иду.
Петров сказал:
– Давай вместе идти – и достал из штанов бутылку.
– Я не пью на рыбалках – ответил другой –
Шумно потом бывает. Траву только на рыбалках курю.

Петров сунул бутылку обратно в штаны и добавил:
– Я знаю такое – ежели поплавок пляшет, значит – клюёт.
Рыбак взглянул на свою удочку без поплавка, и произнёс:
– Впервые такое слышу Петров! Тебе опохмелиться необходимо.
Тот вынул из штанов бутылку, выпил её целиком и вытер губы.
– Теперь, я вполне готов для рыбалки – уверенно заявил он –
Удочку разматывать мы не будем. Воткнём её в землю поглубже на берегу.
Посидим, покурим... Тихонько там побеседуем.
– Я Заморывайко – сказал рыбак – Васисуалий Бенедиктович.

Они обнялись и пошли к реке.
Ловить там пескарей.

 

БАЯНИСТ.

Один дяденька пил водку и наяривал на баяне,
закусывая это дело колбасой. Иногда, он бросался в пляс,
продолжая наяривать – выкидывая там замысловатые коленца.
И пальцы его, летели по клавишам со стремительной быстротой!

После чего он пил уже – как паровоз, дымя папироскою – как сапожник.
Наконец, он садился к столу, а баян валялся разломанный.
– Ничего, ничего! – говорил себе дяденька – Завтра новый баян куплю.
Чтоб – наяривать!
И налегал всё на водку, пока чертей видеть не стал.
Тогда он поднялся и произнёс:
– Такое, всякий раз со мною бывает после того,
как баян поломаю. Может, балалайку купить?