Рок?

Этот круг разорвать мы не властны, что роптать на судьбу понапрасну. Мы такие узнали мгновенья, что над ними не властно забвенье...  (И. Кохановский)

Лето обнажалось.
Дни роняли своё прозрачное оранжевое свечение,  бронзовея, слегка задумавшись, умаявшись от зноя, под вечер в тихой неге  отдыхали они  на усталых темно-зеленых кронах…   лениво водя колонком по краям листвы  и рассыпая редкие кляксы золота.

Второе лето с тобой и без тебя. Душа моя тоже обнажалась, роняя слегка ещё благоухающие лепестки грусти, слегка подвядшие. Они ещё кружили на зеркальной её поверхности, но откуда ни возьмись  резвый сквознячок, кружил… кружил… и уносил их, оставляя прозрачную хрустальность.

Лето  неслось  к своему финишу. Осенело. Молчаливый шепот умирания уже слегка коснулся летней весёлости и яркости. Ещё несколько мазков,  вздохов  или несколько высоких аккордов -   и   -   всё  потускнеет, отяжелеет  под властной зрелостью осени. Сгинет в последней цыганской красоте её быстротечности.

Рабочие ремонтировали сетку раздвижной стены, выходящей в сад – защита от  непрошеных крылатых и хвостатых  гостей. Но одна, изящная золотистая пчелка, оторвавшись от своих  собратьев, собиравших последний  нектар с уставших и грузных  цветов, успела влететь в ливинг.

Покружив над моей мокрой головой, словно поздоровавшись, она резво устремилась  к открытому  деревянному бочонку, наполненному душистым тягучим  мёдом, который роящиеся семейства собрали в горной Испании. Я махнула  предостерегающе рукой, но   пчёлка звонко возразила и…   мягко шлёпнулась  на неподвижность янтарного моря. Она слегка дернула тонюсенькими лапочками и – сразу, одурманенная необычайной амброй,  погрузилась в душистое жидкое золото...

Я ещё могла ей помочь. Но меня сковало какое-то любопытно-возбуждённое оцепенение. Жили во мне сейчас  только глаза. Наблюдая, как судорожно погружается крылатая гостья в сладкую трясину – бездействовала. Вот она ещё раз, видимо, из последних сил дернулась,  и её сопротивление решило её участь: она вся угрузла в сияющий расплавленный янтарь, сразу потеряв свою летучесть и изящные очертания, став просто грязным комочком… Сладкая… сладкая смерть… Никто не виноват,  она сама выбрала себе  такой путь… такой конец….

И вдруг замороженность моя словно осыпалась с меня. Я кинулась её спасать! Опустив пальцы в вязкое благовоние,  подцепив длинным  ноготком съёжившийся комочек, я опустила  пчелу в бокал с водой. Она обреченно упала на дно. Я потрясла бокал и вылила   слипшийся комышек на тарелку. И ещё раз окатила самоубийцу водой. Слив воду, я ждала.  Но она не двигалась. Я смотрела на трупик, и  слёзы катились по липким  щекам, смешивая соль с мёдом.

 О чем плакала моя душа? То ли  было жалко покойницу, погибшую в  вожделенном раю? То ли об уходящем одиноком  лете, которое так и не приютило нас под своей сенью, о любви, в которой мы оба бились и вязли, вязли… как пчелки в меду,  которая  не давала взлететь и не пускала окончательно  упасть… которая потеряла лёгкость, восторженность  и воздушность - стала западнёй, в которой мы ещё барахтались в её вязкой удушливой сладости…

Волосы мои   высохли, пока меня наполняли  и выливались  солью бесплодные мысли, пока плакалось легко и безобидно, безнадрывно…
Я бросила взгляд на тарелку и -   замерла,  удерживая дыхание,  удивленная и обрадованная…   моя  смертница ползла, выбравшись из рая, который вмиг  стал адом. Крылышки её слегка подрагивали.  На её пути растеклась океаном лужица. Пчелка, пошатываясь, проползла и через неё и, словно отряхиваясь,  встала, покачиваясь и заваливаясь, будто  на четвереньки. Казалось, что она облизывается, пытаясь выпрямить  крылышки.  Я взяла тарелку, вышла в сад и осторожно вылила воскресшую  утопленницу на  пушистые -  цветущие до самой зимы - листья светло-синего  гейхера…

Живи…  моя хорошая…
Спаситель приходит, когда отчаяние  перерастает в безнадёгу. Видимо, Ангелы нарочно мешкают, когда ведут двоих через сумрак мира, и вдруг сталкивают их лоб в лоб. Что это рок? Любовь? Предопределение? Предназначение? Фатальность?
А может, откровение Творца?