Передёрнутое достоинство. Эссе

Где ты, Опп? Явись, мой единственный, явись, виртуальный!.. Нет моего оппонента-спорщика, носится неведомо где… Ну да ладно, поразмыслю наедине с собой.
Вчитываясь, вглядываясь и вдумываясь в советы Великих мира сего, выносилось во мне вот такое понятие достоинства: оно складывается из того, какой материальный достаток человек имеет, и того, какова его нравственная высота, насколько он, не ограничивая себя тем, что имеет, ищет еще и смысл своего существования. Короче, достоинство - это «иметь» плюс «быть». А теперь с этими определениями попробую нырнуть в советскую эпоху и...
 - Опять туда? Не надоело? - вдруг прошипело в правое ухо.
 Вздрогнула, но тут же проворчала шутливо:
 - А-а, явился-не-запылился…
И хотела заглянуть в его бездонные темно-синие глаза, но не нашла их, а поэтому сказала в пустоту:
- Надоело, мой золотой, еще как надоело! Но, что ж поделать, если прошлое так плотно и зло проросло в нас! Сегодня нагрубила мне продавщица… не хотела я брать чёрствый батон и говорю: «Как же вы так?.. Ведь не приду больше в ваш магазин после такого приёма», а она: «Ну и не приходи. Видели мы таких!»
- Только и всего? – услышала голос, но уже с левой стороны: – Бывает и похлеще…
 - Вот-вот, бывает и похлеще. Но дело не в этом, а вот в чём…

Но он прервал:
- А в том, что тебя опять потянуло в ассоциации, воспоминания…
 - Ну, да... Откуда знаешь?
 - Да всё я знаю, - хмыкнул мой ироничный собеседник: – Стала, наверное, додумываться до истоков хамства, когда и почему появляется в людях. Что, не так?
 - Ну да... Ты только послушай! Сколько ж людей в России унизили, лишили достоинства теперешние рыночные отношения, когда в магазинах всё есть! При социализме-то, когда товаров и продуктов было в чёсточку, как мама говаривала, так какое же достоинство выработалось у некоторых людей! У заведующих магазинами, у продавцов, которые работали при распределителях для коммунистических начальников. Какими же уважаемыми людьми они были, как им завидовали, как мечтали с ними познакомиться!
А какими важными сами себе казались, с каким достоинством сидели в первых рядах залов, как ходили, говорили! И что теперь?

Он вдруг возник в моём любимом кресле:
- И что теперь? – повторил мой вопрос.
- А теперь все они – ноль. Как и все смертные. Пропало, провалилось их достоинство, и никто зав. магазинами и продавцам в глаза заискивающе не заглядывает. А у скольких пенсионеров достоинство отняли эти рыночные отношения, при которых всего полно?
 - А у скольких? – усмехнулся наигранно. 
 - А у многих. Бывало-то, пенсионерка только позавтракает, так хвать сумку в руки и-и побежала по магазинам, авось, где-либо что-либо выбросят! Глядь, а там-то уже очередь выстроилась, надо и ей… Ну, а если за день что-то выстоит в очередях, то к вечеру домой возвратится с таким достоинством!.. как победительница. Дети придут с работы, а она им – свои трофеи. И как после этого не ощущать своё достоинство, нужность в семье? А теперь что? Теперь пенсионеры чувствуют себя почти обузой, потому что отняли у них роли добытчиков.
 - Ну, да. Человек должен ощущать свою нужность! – с наигранным пафосом изрёк Опп, устремив указательный палец в небо.
 - Не иронизируй. Конечно, должен, но разумной ценой, а не такой… вымученной, нездоровой.
 - Тебе не угодишь.

Опп встал с кресла, подошел к пианино, облокотился на него.
– Скажи, не всё ли тебе равно: какой ценой добывают достоинство? Важно, чтобы человек чувствовал себя…
 - Нет, не прав ты! – взвилась я: - Чем гоняться за продуктами, лучше б эти бабульки поделились со своими внукам опытом жизни, рассказали им о том, каким трудом наживалось, передавалось от поколения к поколению их достояние, как вынашивалось достоинство их рода… 
 - Пошла-поехала! – хихикнул мой оппонент: – Нужен ли внукам их опыт? А вот опыт по добыванию продуктов был нужен соседкам, когда сидели они возле подъездов на лавочках. Сколько ж разговоров было о том, где что выбросили, где и сколько часов выстояли, сколько и чего появилось в их холодильниках. А теперь что?
Опп бренькнул по клавише пианино, взглянул на меня, усмехнулся, повторил:
- А теперь что? Ни очереди, ни рассказов, ни страстей, ни драк. Скука!

Я не отреагировала на его последнее слово, но повторила за ним:
 - Вот-вот, «ни страстей, ни драк». Помню, под Новый год муж-журналист пристроился в очереди за апельсинами, что б детей порадовать, а какой-то мужик и полез без очереди. Ну, Платон захотел приструнить нахала, а тот развернулся и-и кулаком ему… в лицо. Вот и встречал мой интеллигент Новый год с апельсинами… с одним апельсином, но не оранжевым, а синим, полученным в борьбе за попранное достоинство.
Опп извлёк из пианино звук в тональности «ми» мажор, а я почти пропела:
- Веселись, веселись, мой тёмноглазый, а я пока добавлю еще один случай о достоинстве, ты же говоришь, что я интересна тебе своими наблюдениями. Слушай.

Он перестал перебирать клавиши, сел в кресло.
- И его сюжет тоже из очереди, в которой Платон стоял на тот раз… уже и не помню «за чем». Но по ней пробежал слушок, что с чёрного хода по блату, мол, выносят «продукт», и поэтому всем не хватит. Народ заволновался, а мой муж, вечный борец за правду и справедливость, пошел и из соседнего магазина позвонил в Комитет Народного контроля… был при социализме такой орган… что тут, мол, с черного хода… И приехал Народный! И прошел в магазин перед расступившейся очередью наводить справедливость с портфелями. И вышел с ними же, но уже набитыми чем-то. И сел в машину, уехал… с достоинством, а очередь осталась.
 - Ах, ах! Смешно-то как! - на этот раз искренне улыбнулся мой ОППонент: – Только блат был во все времена…
  - Блат. По блату. Блатной… Оттого и родилось это понятие, что кто-то имел что-то, а у другого этого «что-то» не было, а, значит, имеющий мог снизойти и дать кому-то что-то, за что и почитали его достойно. Прости за каламбур.
- Прощаю, прощаю, - зевнул Опп:  - Но выводы твои поверхностны, риторичны, скучны, а поэтому…
 - Хорошо, не буду делать выводов, - согласилась я, опасаясь, что улетучится: – А посему предложу тебе еще одно моё живое наблюдение.
 - Ну, если живое… - потянулся в кресле.
 
 - У меня была ассистентка, и мать ее работала в магазине, который был только для партийных начальников. Так вот, частенько видела такую картину: в соседнем кабинете сидит моя помощница, пред ней на столе -  расковыренные банки с тушенкой, сгущенным молоком, пахнет апельсинами, кофе. И вот наестся она со своей близкой подругой этих, недоступных для нас, продуктов, а потом и оставит недоеденное на столе для тех, кто потом… И заходили! Коллеги заходили и доедали!
 - Ну, что ж, значит, добрая душа была твоя ассистентка, - сыронизировал Опп.
 - А перед праздниками, - проигнорировала я его реплику: -  привозила Ильина еще вина разные и, когда распределяла бутылки меж избранными, шушуканья по коридорам неслись! И за это уважали её, и даже заискивали перед ней, отчего достоинство её росло день ото дня.
 - Ну и?.. К чему ты это вспомнила? – похоже, не понял он.
 - А к тому, дорогой мой Оппушка, что моя ассистентка постепенно начала ненавидеть меня и даже не подчиняться.
 - Не пойму… Ненавидеть за что?

 Я аж подскочила с дивана:
- Ну, как не понимаешь! За то, что не заходила в кабинет к её объедкам, не заискивала из-за бутылки вина…
 - А чего ж ты? - хихикнул он беззвучно: - Боялась уронить своё достоинство? 
 - Не знаю, - остепенила я себя: - Но, может, чувствовала, что с достоинством человека у нас в стране не всё в порядке?
И этим вопросом я подкинула ему итог своих размышлений, надеясь на поддержку, но он вскочил, собираясь исчезнуть:
 - Опять ты к своим выводам!
 - Подожди, не уходи, мой ироничный! –попыталась удержать: - Послушай, что прочитаю сейчас... 
Он махнул рукой, присел, прикрыл глаза:
 - Ладно, валяй... А я вздремну.

Я взяла с полки свою книжку, полистала её и, чтобы не дремал, громче обычного, начала:
 - Из рассказа мамы. «Стоим мы с Волосатовым на базаре, продаём рассаду, а тут и подходит к нему один... выхоленный, вычищенный, костюм на нём с иголочки. Хоть сейчас жени! Подошел, значит, и начал хвалиться: вот, мол, и не вкалываю я, как вы, жуки навозные, а в холодильнике у меня всего полно... мяса сколько хочешь, колбасы, масла. А я-то и узнала его. В райкоме он раньше работал, а сейчас на пенсии. Так вот, стоит он возле прилавка нашего и болтаить, и болта-аить!  А Волосатов-то крутится от него и туда, и сюда. Когда ж ему с ним разговаривать? Ему ж продавать надо. Да послушала я, послушала болтуна этого и говорю: «Да хватит тебе трепаться-то! - Ведь всё, что у тебя в холодильнике, такие-то, как мы, и вырастили, выкормили, а тебе, значит, трудиться не надо, а только жрать да нас дразнить?». Такое ж меня зло взяло! У него, у паразита, всё, есть! О нём государство заботится, а о нас таких-то…»,

Я посмотрела на моего оппонента, сидящего в кресле с закрытыми глазами:
- Ну, что, Опп? Вздремнул под такой «аккомпанемент»?
 - Да разве вздремнёшь… рядом с тобой? – почти искренне пробурчал: - Да если еще и книга в руке.
 - А кстати, насчет книг…
 - Ой, не надо! Не надо насчет книг, - замахал он руками и вскочил: -  а то опять нырнёшь в дебри!
 - Нет, ты уж, послушай, пожалуйста! – почти взмолилась: - Книги ведь тоже распределяли при обкомах и райкомах. Как сейчас помню…
 - Ну, раз помнишь… Только осторожно вспоминай, память иногда под-во-дит, - пропел скрипуче.
 - Подводит, конечно, но всё же попытаюсь вспомнить, - благодарно улыбнулась ему: - Слушай.
Он с готовностью присел.   

- Ну да, в восемьдесят седьмом это было, когда наконец-то издали Розанова*. Так вот, помню такой звонок: передайте, мол, Жучкову… моему редактору, что мы не смогли ему оставить Бориса Пастернака*, а вот Розанова… Так что, если хочет, пусть приезжает и забирает. И выяснилось: поступило в магазин несколько экземпляров двухтомника Бориса Пастернака, но все пошли по спискам Обкома, а вот однотомник Розанова остался.
 - И ничего в этом ужасного нет, - встал Опп и, шагнув к пианино, опять бренькнул по клавише, словно аккомпанируя себе: - Пусть бы читали и в Обкоме, умнели, может потом и…
 - Пусть бы умнели, - ухмыльнулась я: - Но Опп, мы тоже хотели читать и Розанова, и Пастернака, а они…
 - А что они? – снова бренькнул.
 - А коммунисты почему-то считали, что только они достойны их читать. Что «быть», ими же лишенное нашего «иметь», не должно выковываться в поисках и сомнениях, в работе нашей души, а подчиняться только их идеологии. Вот поэтому-то все советские годы от нас и «прятали» умных людей в лагеря, расстреливали, не издавали, а когда, наконец, некоторых издали, то снова упрятали… на своих полках.

Опп вдруг исчез и передо мной оказались только его бездонные глаза:
- Знаешь, я тебе уже миллионы раз говорил! Ты интересна только своими наблюдениями, а когда начинаешь, обобщать, итожить, делать выводы… 
Я встала, подошла к окну, уставилась в уже накрывающие двор сумерки:
- Хорошо, Опп, не буду итожить, обобщатья, делать выводы. Забуду и о книгах, и о продуктах, о свободе выбора, которого ни в чём не было, но напоследок послушай, пожалуйста, о том, как нас, туристов, прошедших строгий отбор в КГБ, за рубежом строем водили, охраняя наше советское достоинство от буржуазного влияния, как нам разрешали брать с собой только по две бутылки водки, как там, на рынках, где буржуазные туристы покупали всё, что хотелось, мы пытались тайно, позабыв о достоинстве, сбыть эти самые бутылки, чтобы на вырученные иностранные  деньги привезти детям хотя бы маленькие сувениры. Ну, что, Опп, после такого не надо делать выводы?
И резко обернулась к нему. Но его не оказалось в комнате.

Надеясь, что он еще где-то рядом, договорила:
 - А теперь думаю так. За период социализма что-то не то случилось с нашим достоинством. Стало оно каким-то перекошенным… или передёрнутым, оказавшись не у тех, у кого должно было быть по праву. У свободных и добросовестных тружеников, терпеливо наживающих свой достаток…  Во! Достоинство, достояние, достаток. Корень-то один и тот же! И достоинство оказалось не у тех, кто достойно трудился, а у тех, кто его к себе передёрнул.
И всё же снова метнулись передо мной его бездонные тёмно-синие глаза:
 - Какая ж ты архаичная, какая антикварная! Всё меняется в этом мире, всё наполняется новым смыслом, в том числе…

И я перебила его, даже повысив голос:
- Не наполняется, а наполняют, - - И наполняют те, кто наконец-то получил возможность купить клочок земли, построить на ней свой собственный дом, обустроить его, открыть какую-то мастерскую, чтобы зарабатывать в ней свои честные деньги, а потом передать детям, внукам… Короче, соткать это самое «иметь», которое отняли коммунисты...
- Тпру! Остановись! – прошипел Опп прямо в ухо: - А как же насчет твоего «быть»?
- Вот тогда-то, не ограничивая себя тем, что имеет, начнёт в человеке прорастать и настоящее «быть». И потянется он в высоту, не ограничивая себя только «иметь». И станет искать смысл своего сущест…
- Ну-у, пошла-поехала! – прервал: -  Скучно с тобой! Удаляюсь я…
- Давай, лети, улётывай, - помахала ему во след рукой и включила свет.
 Прилетит ли снова?

*Василий Розанов (1856- 1919) - русский религиозный философ, литературный критик и публицист.    
*Борис Пастернак (1890-1960) - русский писатель, поэт, переводчик.