Пантера

Выше их квартиры только крыша была, они туда в десятом курить ходили. Прямо в тапочках, а чего. Еще в сапоги раздолбанные влезать, лишний раз молнию дергать, еще заест опять. Высоко, аж дух захватывает, и загородки  нет, по колено только: подойдешь к краю, голова закружится, и привет.  Весь подъезд – грязные стены, по углам шприцы и окурки, в тамбуре – моча, в лифте – блевотина и весь похабщиной исписан, а у них наверху – только птицы летают. И воздух свежий. Кругом посмотреть  –  с одной стороны такие же блочные башни, с другой, сколько глаз хватает  - пустырь.
В квартире под ними алкаш жил. Всю получку пропивал -  жена сначала ругалась с ним, а потом забрала ребенка и вообще ушла. Не русская -  откуда конкретно, никто не знал, ну и все равно же ушла, ушла  и ушла, и куда ушла, какая разница. А он как-то раз в субботу набрался да и выбросился из окна. И осталось от него только безобразное, бурое пятно на асфальте. Большое, прямо перед подъездом, подгадал. Куда ни пойдешь – не заметить, не вспомнить не получится. Потом уже рассосалось, конечно, замыли дожди. У нее самой, кстати, такой букет национальностей, что и  не докопаешься, что в кого. Но очень видная девка выросла: стройная, скулы высокие, черты лица широкие, иссиня-черные волосы волной сбегают по спине. Даже пока не красила, хороши были. Но главное, конечно,  глаза: огромные, зеленые, дикие. Даже не дикие – бешеные. Не попадайся  на узкой дорожке, ага.
Дружок предложил: поехали, что ты здесь сидишь сохнешь тут, в своей блочной башне на крыше куришь, поехали,  мир посмотришь. Сейчас все куда-то едут, вон Колян, и то родственников нашел, бабку немецкую двоюродную, и тоже туда же. Поехали, документы достану годные, и  пособие дадут, живи и радуйся. Прикинула – недорого просит.
Обошлось дорого. В долги залезла, у матери из ящика по-тихому тоже выгребла все. Ну а  что делать? Все одно  денег у ней  не допросишься, нет и все, говорит, и не проси, не дам  – ну так вот и сейчас не будет.
Пособие тоже оказалось – не зашикуешь. Зря она, может, тогда уши развесила. Но назад,  в панельно-блочную башню на пустыре  не хотелось совсем. И довольно быстро поняла, чего бы хотелось:  чтобы не просто десятиэтажки какие вокруг, а реально небоскребы вздымались в небо, этажей по пятьдесят  - а в самом высоком из них, в самом престижном чтобы она и жила, в пентхаусе таком, как на  Манхэтэне. И никаких пустырей.
Но не получалось пока. Удалось только квартирку на первом снять, входишь в подъезд – и сразу налево ее дверь. На земле практически. И хоть и подъезд, вроде, не вонял, и вокруг не пустырь был, а вполне приличные, как и у нее,  дома, все равно обидно –да еще и  в самом низу, как нарочно, хоть вой. Да кто ж тебя услышит. И огромный дом над ней навалился, давит громадой своей, всеми двадцатью этажами. А на крышу и не подобраться. 
Посидела пару лет на пособии, соскучилась, и устроилась официанткой, в  русский ресторан - ну а куда еще-то. Ох, и  ненавидела она их всех - краснорожих, крикливых,  хамливых, прямо  с первой рюмки – словно друг перед другом перья распускали, мол, а я во как могу, и ничего мне не будет.  С их расфуфыренными тетками – у каждой  на пальцах-сардельках золота по килограмму, наверное. Каких только унижений она не натерпелась – ну и, само собой, чуть не каждый из этих краснорожих пытался ее, упругую и гибкую, клеить. И  когда Борис ее клеить  начал, поначалу она на него внимания тоже не обратила. Еще один мудозвон пьяный. Но потом узнала, что у него магазин эксклюзивной обуви, на центральной улице, причем. И передумала, конечно.
Борис  был невысок, полноват, немного неряшлив. Крупные  зубы выдавались вперед – в общем, такая помесь водяной крысы и бегемота.  Жена – обычная стареющая рыжая обезьяна. Уже потом, когда она с ним закрутила, эта жена вцепилась было в него всеми четырьмя – ну, пришлось ее, конечно, покусать, чтоб отстала. Испугалась. Хорошо хоть, что детей у них не было, а то и тут еще возись.
К тому времени, когда они перебрались в мезонет на двадцать втором этаже,  все на нее вообще заглядываться стали. Холеная кожа, в  ушах брильянты - свадебный подарок;  волосы собраны в узел под дорогой заколкой, на плечах - серебристо-черный мех. В обрамлении теней дремлют изумрудные глаза: то округляются слегка, проявляют  умеренный интерес к беседе, то сузятся -  лишь холодный блеск из-под ресниц. Приятель Бориса, владелец театрального агенства, по совместительству самоиздающийся поэт, ей даже поэму  посвятил: «Из дикого леса дикая тварь».  Она поэму не любила,  из-за названия. Сам тварь.
Мезонет  был неплох – в стеклянном  скошеном потолке отражалось палевое городское небо,  в гостинной величественной громадой замер камин черного мрамора. С  балкона открывался шикарный вид на соседние дома  - их был самый высокий.  Борис  балкон  не любил, боялся высоты, а она нет – курить туда ходила.
Да и жили они с Борисом в общем неплохо. Ну, а уж обувь вообще ее страстью была – просто раньше, как говорится, безответной. А уже теперь! – теперь-то она за все годы, проведенные  в блочной башне,  отыгралась  - одни туфельки из крокодиловой кожи чего стоили, еле упросила этого жмота заказать. Или мягкие, из нежнейшей кожи антилопы, сапожки  -  мечта, а не сапожки. Да  какое ей дело, что они в Красной Книге?!  Она сама, между прочим, уникальный экземпляр - радоваться должен, что  такую встретил.
Поначалу он детей хотел – с рыжей обезьяной не получилось, а она – молодая, здоровая. Ага, размечтался – она только-только жить начала, а тут – пузо безобразное. А потом – бессонные ночи, опухшие глаза,  весь день дома на приколе, носа не высунуть. Потом садики всякие... бр-р! – нет, не для того она сюда ехала, в ресторане с тарелками бегала. Не  было в ней материнского инстинкта, другие в ней гормоны играли. Ну и что? -  не каждому же дано. Если все рожать начнут, то на планете скоро еды не останется, кстати.
В общем, от мыслей  про детей она его умело отвлекала. Как-то осенью уломала его поехать в Дубай, ей давно туда хотелось.  Борис заказал номер в Шератоне, самый последний, «представительский» этаж,  как она любит. Но все равно!  нет, скуповат он был, все-таки; ей-то хотелось в сказочный Атлантис на Пальме, или хотя бы в Аль Каср, где по вечерам плавали нарядные  лодки в огнях -  ну а лучше, конечно, в сам Бурж аль Араб, в гигантский, вздыбившийся над Персидским заливом Парус, где неподдельным золотом ломятся номера, а у входа в заветную цитадель стоит охрана: посторонним вход запрещен! А этот какой-то Шератон заказал.
Разморенная духотой, лениво поднималась с лежака;  брела купаться, чувствуя гибкой спиной взгляды  пляжной охраны. Не спеша заходила по колено, по пояс, по грудь в теплую, молочную воду – и, наконец,  соленая влага обволакивала ее, и она плыла вдаль, прочь от берега, по-звериному отфыркиваясь. Вот так и не вылезать бы из нее, словно из материнской утробы, кожей ощущая ласковое, сладкое, чуть заметное дуновение ветерка.  Наплававшись, не спеша поворачивала  назад, любуясь гигантской грядой, стремящихся в небеса аппартаментов,  почти вплотную к берегу,  на фоне которых  восьмиэтажный Шератон их горбился жалобной козявкой. К ним,  кстати, сразу по приезде эти подкатывались - не желаете ли, мол, купить квартирку. Но Борис, конечно, зажался. Мол,  у нас и в Европе отличное жилье есть. Жлоб. 

Беспокойная, полная ночных шумов и волшебных огней, спустилась ночь на Дубай, а ей все не спалось. Борис лежал, раскинувшись, на спине, то и дело  заходясь храпом, челюсть отвалилась  на грудь. Взяла  сигареты, вышла на балкон. Вокруг громоздились ее любимые  небоскребы, она ласкала их взглядом, но как-то безучастно  - словно вообще  все, что раньше привлекало,  для нее в последнее время  каким-то налетом покрылось - то ли пыли, что ли, то ли грязи.
Вот взять, к примеру, их вчерашнюю поездку в торговый рай «Дубай Молл» – и магазинов прорва,  и  аквариум с зубастыми чудищами, и ресторанов море, и фонтаны поющие, и  рядом высоченный  Бурж Халифа, голову наверх  поднимешь – аж дух захватывает. И  что? А ничего.  Может, дело в Борисе? – нет, не в том смысле, конечно. Для этого дела у нее уже два года как Хакан есть, чудо-мальчик, да и Борис не больно возражает, делает вид, что не замечает – ну а куда ему до Хакана. Нет, просто  психологическая несовместимость у них, так это называется, вроде.  Жаль, конечно, что других достоинств у  Хакана нет, и безденежный к тому же, совсем, даже за билет домой для него  ей платить приходится, мужу голову  мороча - то про массаж в элитном спа,  где только наличку берут, то про подругу, которой срочно деньги понадобились. Вот ведь, сущая ерунда же, пара сотен евро, мог бы и не спрашивать, куда потратила, на что – так нет, считает, скупердяй, каждый  цент.
Или, может, все-таки  ревнует? -  ловит, ждет, когда она проколется? Еще этого ей не хватало. Да и вообще, что она ему, собственность какая, что ли, вроде этих шейховых жен?  Насмотрелся  тут на них  – бегают за своим белоснежным повелителем черной  щебечущей стайкой;  насыпали им зерна, они и счастливы, и не нужно им больше ничего:  знай себе лапами по земле перебирай да поклевывай. А  ведь писаные красотки попадаются среди них, сама видела, глазищи так и сверкают  из-под чадры, а весь интерес-то  – в ювелирку забежать, побольше золота на себя навешать, и во всем в этом скорей домой. В гарем. И сиди там, во всем в этом,  жди, пока до тебя очередь дойдет! А главное, размножайся, размножайся – а то не видать тебе того золота. Ну уж нет,  спасибочки. Она не такая. А иногда и вовсе  словно вселялся в нее какой-то бес, и она ощущала себя зверюгой такой, красивой, холеной, вроде пантеры, например: до чего же приятно  на дерево повыше  влезть, затаиться там, где лианы сплетаются, заслоняя собой небо, высмотреть жертву получше,  и – прыг! И готово, теплое тело и не вздрагивает уже, и  все оно твое -  наслаждайся свежим  мясом сколько влезет. Мясо, дымящееся, парное мясо –  ради этого  и жить стоит. Скажете, это у нее больные фантазии, чекнутая, лечиться пора? – так посмотрите вокруг себя.  А Борис – ну что Борис? - наигралась она  с ним, обглодала уже до косточек. А на кости и смотреть противно -  повернуться да и уйти.
Внизу, прямо под ней, припарковался  белоснежный «Бентли»;  с заднего сидения  выпорхнула яркая деваха на шпильках и скрылась в подъезде сияющей огнями высотки. Борис заворочался во сне, шумно втянул носом воздух, повернулся на другой бок. С минуту было тихо, а потом снова понеслось: хр-р! Хр-р-р!! Ну вот что ей с ним,  скучным  таким, скупым,  старым, до смерти надоевшим делать. Убить, что ли? Она усмехнулась. Из пистолета, например, как в кино. Пиф! Паф! Ой-ой-ой. Ага,  из пистолета – она и не знает  даже, как пистолет-то держать. Да и где их вообще берут?  Может, отравить? – ага, а его вскроют потом, и причину смерти установят; поди докажи, что не при чем. А яд где брать? - в супермаркете ведь на полке не лежит.  Во сне, может, задушить? 
Самой смешно стало, что думает об этом всерьез. Нет, ну  а в принципе  -  лет ему, прямо скажем, немало. Хорошо  пожил уже, к тому же язва запущенная – так что  ничего хорошего в этой жизни ему все равно не светит. Больницы, боли, обезболы, хоспис. Охладевшая жена, немощь старческая. Так что реально  естественный отбор получится. Конечно, он со своей язвой и сам может больше года не протянуть, и  тогда зачем ей  весь этот стресс. Но где гарантии?   – а если, вдруг, лет на десять-пятнадцать еще?!
Она снова закурила.  Что-то много  курить стала, так и цвет лица испортит. Да и под глазами мешки. Хотя, с другой стороны, не девочка ведь уже, за сорок...  Оглянуться не успеешь, как  полтинник стукнет. И ничего уже не нужно будет тогда.  А что ей, кстати, сейчас - много нужно?  Только нормальная, человеческая жизнь, и больше ничего. Замуж сходила,  дети – спасибо, проехали, у всех одни проблемы от них, от деток этих; а будут деньги,  будет и кому стакан воды подать, в старости.  Друзья? Хорошие, настоящие -  не знает про таких, не встречала. Не верит она в бескорыстную дружбу, не первый год на свете живет. Вот у них, к примеру, все  так называемые друзья – друзья Бориса, и она их насквозь видит: не будь у него магазина, а у них тоже ювелирки там какой, так  и не дружили бы. Да и скучища с ними, то про деньги, то про баб анекдоты матерные. Ну и  исчезнут вместе с Борисом, туда им и дорога, а она по-любому  всю жизнь одна. Да и надежнее без друзей, себя любимую-то не заложишь, если что. Для тела у  нее вон Хакан  есть, а для души – есть ли та душа вообще? Лично ей приятнее себя пантерой чувствовать. Хакан, конечно, туповат, для нее. Но опять же, как всегда, единственная проблема – деньги. А будут деньги, все хаканы к ней в очередь построятся, глядишь, и найдет кого получше.
Она снова глянула  вниз, туда, где по ярко освещенной улице медленно,  как на параде,  ползли, сменяя друг друга, темно-синие  «Мазератти» и алые  «Ламбурджини».  И вдруг  поняла, как все правильно сделать:  Борис  просто покончит с собой, выбросившись из окна. Нет, не здесь, конечно – дома, с их балкончика на двадцать втором этаже.  А  поможет ему в этом тот же  Хакан. Все очень просто: откроет дверь ее ключом.  Ну, а ей для алиби нужно в это время где-нибудь далеко быть. А где? Да в той же Чехии, например. Закажет себе спа-викенд.  А чтобы у полиции ненужных вопросов не возникло, Борис  как бы прощальное письмо оставит, в котором все объяснит. Про язву, и, типа, что  не хочет больше жить, потому что ... ну, депрессия там. Жена разлюбила.  И очень складно все получится,  потому что почерк у него такой простой, детский прямо, и подделывает  она его без проблем, сколько раз уже приходилось по мелочам. Она вернулась в комнату. Храп прекратился:  Борис  спал на  животе, одеяло сползло на пол. Мягко, не нарушая  хрупкого  равновесия, по-кошачьи  ступая, она забралась в постель.

...Ох  и намучалась же она! Хакан уперся ну прямо как баран  – нет, кричит, делай со мной что хочешь, вот, хоть руку ножом режь, но не буду я его с балкона выкидывать, грех на душу брать. Ну скажите, это что, мужик? Выгнала  - ну и черт с ним, получше  найдем, таких тут полно бегает, только свистни.  Еле-еле, с огромным трудом, вышла на нужного человека, денег стоило немеряно, пришлось даже кое-что продать – а расставаться со своей добычей она так не любила, что возненавидела   Бориса еще больше.
В тот вечер она обедала в своем любимом «Карлсбад Плаза». Заказала стейк, медиум -  но  насладиться еще дымящейся,  нежно-розовой плотью не успела: позвонили из полиции. Впрочем, она ждала звонка. Кинула косметичку в собранный накануне  чемодан,   и в тот же вечер вернулась. Взяла в дрожащие руки последнюю записку Бориса, что-то типа завещания, смахнула с длинных ресниц слезу. Нет, она не упала в обморок - она же  сильная женщина.
Пока длилось следствие, сидела,  затаившись, под домашним арестом -  хладнокровная, невозмутимая, как сфинкс: вдруг невесть откуда черт принес  психологов. Опросили знакомых, составили психологический портрет - по которому выходило, что не мог Борис  на себя руки наложить, даже с запущенной язвой, даже с охладевшей женой. Не такой был человек. Но в конечном счете все, конечно,  утряслось, домашний арест сняли, а дело закрыли за отсутствием улик.

...  Полулежа  в шезлонге на веранде, она посматривала  то  на птиц в небе, то одним глазом в журнал. Все ей нравилось сегодня, чего с ней, кстати, давненько не случалось: и травка ухоженная,  и пентхаус ее все дорожает, и вкус нового сорта кофе, по спецзаказу, не бесит. И обувной магазин отлично идет, и даже ее вечная,  в последнее время, тревога – мешки под глазами и проседающие мышцы,  из-за чего приходилось часами не вылезать из фитнесс-центра и спа, отступила сегодня на задний план. Радовало и то, что скоро должен был прийти Седат  – красавец, зверь-мужик в полном смысле слова. Не мямля какая-то,  вроде Хакана, что был у нее когда-то давно, в прошлой еще жизни  – нет, настоящий тигр, одной с ней крови. Родственная душа. Съездить с ним куда,  что-ли, отдохнуть от жизни такой, хоть в Дубай тот же...
Залился радостной трелью звонок:  на пороге,  белозубо улыбаясь, стоял Седат. Как всегда, нарядный, надушеный, чертовски красивый. Упругой кошачьей походкой прошел  в спальню, подошел к окну, сладко потянулся: ух ты, как кофе пахнет, не зря такие деньги платила! А сделаешь и мне? Но, уже стоя на кухне,  она спинным мозгом почувствовала неладное. Но так и не успела повернуться:   тяжелые безжалостные пальцы сомкнулись на шее, хрустнули позвонки. Попыталась вырваться, но куда ей было справиться с ним, молодым и сильным -  не успела издать не звука, захрипела только.
Седат пробыл в доме недолго – он хорошо знал, что и где брать. Оттащил тело в спальню, подальше от входной двери, чтоб  меньше воняло, бросил на кровать, в последний раз без сожаления  глянул на растрепаные крашеные волосы, морщинистую шею, подвявшую грудь. У нее  ни семьи, ни родственников,  ни близких друзей - так что скоро не хватятся. Аккуратно прикрыл входную дверь, повернул ключ, подергал -  заперта. Снял  перчатки. До рейса оставалось четыре часа, надо было успеть передать вещи и деньги.