Серость в крапинку. Глава 18

В полночь их разбудили настойчивые звонки в дверь. После пятого Жорик стал теребить Игорька за ухо, после восьмого стал кусать.

– Кого там принесло? – рявкнул Игорек и поковылял к двери.

На пороге стоял субъект, весь вид которого говорил о принадлежности к ушедшей в прошлое прослойке советской интеллигенции 70-х – начала 80-х годов, причем, к той ее части, о представителях которой вполне можно было сказать, что «судьба их не сложилась».

Романтические идеалы и душевные порывы, свойственные таким строителям коммунизма в юности, остывали, увядали и чахли по мере того, как они взрослели, и их засасывала серо-бурая многоэтажная и многослойная трясина обыденности. Сначала они сопротивлялись, барахтались, пытаясь вырваться, хватаясь за стебельки, травинки, соломинки, а потом …сдавались. Самых слабых болото затягивало на нижний уровень. Более стойкие болтались где-то между дном и поверхностью, то скрываясь под водой, то всплывая, чтобы глотнуть тяжелого, затхлого воздуха. Самых сильных удерживало на плаву чувство собственного достоинства. Чтобы не утонуть, они ни на минуту не забывали, что «человек – это звучит гордо». Но движения их сковывала липкая и гадкая жижа.
 
Потом пришел какой-то мужичок с юга и опустил в болото серебряный крестик в надежде сделать стоячую воду живой. Вода посвежела. Обитатели болота тихо и застенчиво заквакали, как будто стыдясь собственного голоса, звук которого успели позабыть, и стали робко перестраиваться, подстраиваться, пристраиваться где-то сбоку к новым условиям существования.

Затем подошел мужик с востока и практически выгнал южанина с уже облюбованного места дирижерской палочкой, которую он держал в руках. Очевидно, он был «выпимши»: иначе чем объяснить его странное желание взбаламутить этой палочкой воду в болоте? Он замутил воду так сильно, что со дна поднялась вся грязь. Разбуженная сильным движением и обрадованная возможностью поразмяться, грязь начала безо всякой конкретной цели метаться в разных направлениях, следуя за взбесившейся палочкой. Трясина превратилась в огромную ванну с бурлящей водой под названием «джакузи». Все бы было хорошо, но только в джакузи вместе с чистой водой (наверное, по вине болотных сантехников, не знакомых с диковинным оборудованием) стали поступать и канализационные сбросы из соседних высокоразвитых водоемов. Владельцами джакузи стали представители нового класса, слишком наглые, чтобы довольствоваться ролью прослойки в новом обществе и потому стремящиеся наверх. Они были весьма удивлены, когда, добавив в воду разноцветные ароматизаторы, масла и пены, получали результат, совершенно противоположный ожидаемому. Еще больше удивлялись жильцы нижних уровней, завидев, что каким-то вертикальным течением к ним заносит голубую, зеленую, розовую воду с запахом нечистот. Разгадка нашлась после того, как спешно прибывшая через два-четыре дня «аварийка» из соседнего леса, обнаружила, что болото вдруг опустилось ниже уровня развитых трясин, и потому чисто по техническим причинам стать центральным водоемом, несущим, так сказать, основную смысловую и ландшафтную нагрузку своего региона, ему не суждено, каким бы красивым словом его не назвали. А мужик все мутил и мутил воду, как будто старательно размешивал сахар в чашке чая – то по часовой стрелке, то – против.

Устав от своего занятия, он  решил подыскать себе замену, коей посчастливилось стать мужичонке с севера. Как и всякого северянина, его отличали холодный ум и трезвый расчет. На место южному многословию и восточной спонтанности душевных порывов пришли северная логика и практический ум. Этот мужичонка тоже любил воду, поэтому его деятельность сосредоточилась на необходимости что-нибудь «замочить». Жителям болота и так было несладко в своем жилище, а уж когда туда стали совать все, что попало, чтобы замочить, отмочить и отмыть, они стали потихоньку сходить с ума и вымирать. «Я сошла/сошел с ума!» – то и дело раздавалось из разных концов болота. Такой, видимо, был план у новичка – план, выстроенный, с его точки зрения, логично и правильно по всем направлениям: и по вертикали, и по горизонтали.
 
Вечные вопросы «Что делать?», «Третьим будешь?», «Кто виноват?», «Ты меня уважаешь?» и «Кто убил Лору Палмер?», решение которых требовало хоть каких-то затрат душевной энергии, отошли в непрактичное прошлое. Их заменили чисто утилитарные проблемы новой эпохи. «А тому ли я дала? Ла-ла-ла-ла-ла!» – распевали слегка одуревшие особи женского пола. «Завтра мы идем тратить все твои деньги!» – обещали им измельчавшие самцы. Материализм, о котором так много говорили в безвозвратно ушедшую эпоху как о единственно верном учении, наконец-то, как ни странно, восторжествовал в пришедшей эпохе, но не новой, а однажды отвергнутой по причине недостаточной материалистичности и, соответственно, излишней идеалистичности и теперь, через несколько десятков лет, вернувшейся. Эпоха, которую когда-то перепрыгнули, как школьного коня, быстро и неловко, злорадствовала и скалила зубы, и обитатели болота вспомнили этот оскал. Злорадствовала она оттого, что оказалась права и вернулась победительницей и теперь с полным правом может сама показывать «кузькину мать» побежденным, оттого, что показала обитателям, как живут те, кто не прыгал через нее, а холил и лелеял, кто не форсировал ее естественный ход, не вытравливал грязно-красной кислотой лучшее, что она накопила за предыдущие столетия. Она вернулась и теперь в отместку выплескивала на побежденных то худшее, от чего пожелали избавиться холившие или лелеявшие ее. В самом деле, нужно куда-то девать отбросы, отходы и огрызки с барского стола?

Качество фильмов стало измеряться в миллионах долларов, которые потратили на их постановку. Талант режиссера отошел на второй план. Главным лицом в съемочном процессе стал Его Величество Продюсер. «Наш фильм хороший, – говорил один Продюсер, – потому что мы потратили на него десять миллионов». «Но мы-то потратили пятьдесят. Значит, наш – лучше», – говорил другой. «А наш – просто the best*,  – спорил с ними третий. – Ведь мы угрохали на него все сто». Музыканты не отставали от фильм-мейкеров: высшее музыкальное классическое образование они приносили в жертву хорошей продаваемости собственной гламурной персоны, изображение которой было размножено миллионами копий на блестящих дисках и глянцевых журналах. Наступил век, который можно было бы охарактеризовать словами одного  Нобелевского лауреата, сказанными им о Древнем Риме, – век «золотой и мраморной безвкусицы», производство которой Продюсер поставил на поток. Рейтинги, хит-парады, списки популярности, «топы», зачастую тоже проплаченные, стали главным ориентиром в жизни. «Это неформат, – говорил Продюсер тем, кто осмелился сочинить что-нибудь не подходящее под предложенный новой реальностью стандарт. – Это не продается. Нам не нужна ручная, штучная работа. Нам нужен красивый, но все же ширпотреб, произведенный на фабрике, а эксклюзив оставьте себе. У Вас нет фабрики? Какой облом! Сейчас очень модно заводить себе какую-нибудь фабрику. Что на ней выпускать? Да что угодно: пакеты для мусора, пиво, кремы для похудания, баночки с воздухом города, собранным во время празднования его юбилея, звезды, наконец. Поможем приобрести, доставить и смонтировать «под ключ» конвейер. При покупке пяти комплектов – скидка. Надумаете, заходите». Писатели, оплот интеллигенции, разумно решили, что цепочка «писать – зарабатывать – опять писать» предпочтительнее, чем «писать – умереть с голоду», потому что длиннее, и стали писать, писать, соревнуясь в плодовитости. Писали они намеренно так, чтобы получившийся в результате их деятельности продукт съедался быстро и также быстро переваривался, как безвкусный полуфабрикат, воспоминание о котором быстро стирается из памяти и желудка, который вскоре просит новой порции. Основной характеристикой книг стало количество отпечатанных экземпляров; писателями года стали признаваться те, кто больше всего заработал на огромных тиражах своих «мягкообложечных» произведений.

Однако, такая ситуация могла бы и не сложиться, если бы все то, что снималось, сочинялось и продюсировалось, не съедалось рядовым потребителем. Все делалось на потребу ему. А он благодаря «северной» идеологии, заморозившей чувства и эмоции, стал весьма практичен и холоден. Он проглатывал гигабайты информации: рекламные слоганы, трехмерные визуальные эффекты,  шести- и восьмиканальный звук, доводящие до тупого транса  ремиксы и римейки и прочий «фаст-фуд» – и требовал новых порций, новых, новых…

В короткие минуты просветления, которые, однако, посещали обитателей болота все реже и реже, эти самые обитатели стали подумывать о том, что теперь спасти их сможет только кто-нибудь с Запада: джентльмен, месье, герр, дон – все равно, лишь бы улучшил их существование. А существование между тем катилось к закату: смертность стала превышать рождаемость в три раза. Новорожденные тоже не отличались крепким здоровьем и к окончанию школы уже имели букет заболеваний, пороскошней, чем у их бабушек и дедушек, если дедушки, конечно,  доживали до выпускного своих внучат.

А потом пришел Медведь… Но, пардон, я отвлекся.
 
Итак, на пороге стоял субъект мужеского пола. Он поправил очки в толстой оправе, привыкая к яркому свету после прогулки по темному подъезду, прикоснулся в знак приветствия к потрепанной шляпе цвета грязного песка, попытался пригладить разошедшиеся полы узкого зеленого плаща с широким поясом и огромной алюминиевой пряжкой.

«A typical loser**», – подумал Игорек, увидев незнакомца.

«Слава Тебе, Господи! Это не Баба Яга», – подумал Жорик, боязливо выглянув из комнаты.

– Добрый день, – вежливо поздоровался «лузер».
– Доброй ночи, – ответил сонный Игорек. – Вы ко мне?
– Да, у меня срочное дело.
– Чувствуется, очень срочное, – Игорек сделал ударение на втором слове, – Входите.
– Благодарю Вас, – сказал мужчина и вошел. – Я бы хотел взять несколько уроков английского языка.
– Прямо сейчас? За работу в ночную смену я беру больше.

«Правильно», – с одобрением подумал Жорик, подсчитывая в уме потенциальную прибыль и процент, который перепадет ему.

– Понимаете, моя жена, – продолжал мужчина, – она…
– Я что-то не пойму, – резко оборвал его Игорек, – Вы зачем пришли?
– Я же объясняю. Понимаете, у меня бессонница…
– Не понимаю. У меня все как раз наоборот. В последнее время мне почему-то по ночам хочется спать.
– Не переживайте. Это с возрастом пройдет, – поспешил успокоить Игорька гость.
– Спасибо за предупреждение, но не может ли Ваше дело подождать до утра? – уже раздраженно проговорил Игорек.
– Войдите в мое положение, – настаивал мужчина. – Моя жена – это все, что осталось в моей жизни.
– Вы бомж? – Игорек брезгливо поморщился.
– Как Вы смеете! – в голосе незнакомца послышались возмущенные нотки.
– Вы сами сказали…
– Что сказал? – незваный гость повысил голос. – Вот оно – молодое поколение. Каждый норовит оскорбить советского интеллигента. Ничего святого у них не осталось.

Игорек подумал, что прилагательные «советский» и «святой» как-то не вяжутся друг с другом, но промолчал.

– Кстати, позвольте представиться, – внезапно вспомнил мужчина. – Эдуард Бухалов.
– Вижу, – спокойно сказал Игорек.
– Что Вы видите? – голос интеллигента сорвался на фальцет.
– Что Бухалов, – с сарказмом изрек Игорек.
– Если Вы об одежде, – в истерике закричал гость, – то это качественная советская продукция, не то, что китайский ширпотреб, который расползается по швам через неделю. Я – патриот. Я ношу этот плащ уже двадцать шесть лет и горжусь этим, а галстук, – Эдуард указал на широченный, ядовито-синий с оранжевыми подсолнухами галстук, – мне мама купила на школьный выпускной. У меня, между прочим, серебряная медаль.
– А у меня – золотая! – не выдержал Игорек. – И красный диплом. Проходите.

Гость умолк, снял ботинки, которые, судя по их возрасту, являлись предметом еще большей гордости для их обладателя, и вошел в комнату.

Жорик выбежал в коридор, обнюхал ботинки, презрительно фыркнул, чихнул и вернулся в комнату.

– Итак, Вы хотите позаниматься английским? – Игорек, чтобы сэкономить время, начал разговор сам. – Урок длительностью в сорок пять минут стоит триста пятьдесят рублей. Деньги вперед за месяц. Занятия два раза в неделю, – заученно протараторил он.
 
«Четыреста надо брать», – подумал Жорик, прыгая к хозяину на колени.

– А чаще можно?
– Можно, если клиент платежеспособен.

«Кремень-парень», – мысленно похвалил Игорька Жорик, устраиваясь поудобнее.

– Мне нужно хотя бы уроков десять разговорного английского. Моя жена уехала за границу и пропала. Я хочу поехать на ее поиски, а без языка сами понимаете…
– Понимаю. Она случаем не в Финляндию отправилась?
– Откуда Вы знаете?

Игорек и Жорик обменялись многозначительными взглядами. Оба подумали об одном и том же.

– Не важно, – уклончиво ответил Игорек. – Что ж, обсудим детали. Времени на грамматику и темы, не касающиеся Вашей поездки, у нас нет. Предлагаю следующее: Вы говорите мне фразы, которые могут понадобиться, я их перевожу, Вы их записываете. Согласны?
– Да.

«Дятел, – подумал Игорек, – купил бы разговорник. Дешевле обошлось бы».

– Превосходно, – сказал он вслух. – За десять занятий с Вас три с половиной тысячи. Когда начнем?
– Понимаете, есть еще одно обстоятельство, я бы сказал, весьма пикантного свойства.
– Что еще? – заинтересовался Игорек.

Жорик навострил уши.

– Жена уехала якобы на заработки, но я подозреваю, что у нее там…, – Эдуард замялся и покраснел, – любовник. Или действительно на заработки, но только в какой-нибудь бордель, а не на…
– Клубничные плантации, – закончил за него Игорек.
– Вы и это знаете?! – удивился гость.
– Вы лучше скажите мне, почему Ваши подозрения такого интимного характера.
– Мне кажется, что ей недоставало любви. Она женщина молодая, на восемнадцать лет моложе меня, страстная.

Взгляд Игорька упал на подсолнухи на галстуке гостя, и ему почему-то вспомнились «подсолнухи» Наташи Королевой.

– А я, я все время на колесах, – продолжал Эдуард.
– Он наркоман? – вдруг встрял в разговор Жорик, обращаясь к Игорьку.

Эдуард ошалело посмотрел на кота.

– Вы слышали? – дребезжащим голосом спросил он.
– Нет, а что? – соврал Игорек.
– Нет, ничего. Значит, показалось. Это у меня бывает.

Игорек смахнул Жорика на пол. Тот забрался под кресло.

– Так вот, – продолжил Эдуард, – я все время в разъездах, а жена одна. Ей скучно. В последнее время лазила по Интернету. А там, знаете сами, много всякого-разного. Летом показывает мне объявление. Я, мол, хочу съездить в Финляндию подзаработать.
– Все ясно, – донеслось из-под кресла. – Он любит ее, а она любит клубнику и путешествовать.
– Слышали? Опять этот голос.
– Вам опять показалось.
– А я потом нашел в компьютере переписку с каким-то финном, – продолжал, покосившись на кресло, Эдуард. – И адрес есть.
– Он считает, что это ее любовник, – донеслось вновь из-под кресла.

Игорек незаметно пнул ногой Жорика.

– Да, вероятно. Это все от нерегулярной половой жизни. Временное помутнение сознания, головные боли, бессонница, беспричинные страхи, галлюцинации…
– Ломки, – завершил логическую цепочку голос. – Я же говорю – НАР-КО-МАН. Неудивительно, что она сбежала.

Эдуард, уже не обращая внимания на звуки из-под кресла, приписав их своему больному воображению, продолжал:

– Мне нужны в лексиконе фразы типа «Где моя жена, сволочь?», «Клубнички захотелось, жирный финн?», «У советских собственная гордость», «Дорогая, я по тебе скучал», «Есть ли у вас нож для колки льда дешевле, чем доллар шестьдесят пять, и шелковые шарфы?» и так далее.

Игорек решил, что клиент поступил правильно, не став покупать разговорник. Еще он подумал, что с клиентом придется повозиться, но деньги, как всегда были нужны. Назначив первый урок на одиннадцать утра в воскресенье, он начал выпроваживать гостя. В глазах Эдуарда, за толстыми стеклами очков блестели слезы. Он все повторял:

– Я найду тебя, найду. Только ты дождись.
 
Вполне возможно, что это была строчка из стихотворения, написанного Эдуардом в одну из бессонных ночей и посвященного беглянке.

– Нервный какой, – сказал Жорик, когда дверь закрылась.
– Я подозреваю, что у него НЦД, – высказал предположение Игорек.
– Что это? – полюбопытствовал Жорик.
– Тебе ли не знать, – пристыдил кота Игорек, – нейроциркуляторная дистония.
– А я все-таки придерживаюсь версии о тяжелой форме наркозависимости. В крайнем случае, подойдет диагноз «хронический алкоголизм», – упорствовал Жорик, обрадованный возможностью поговорить на любимую тему.
– Ни у алкоголиков, ни у наркоманов нет денег на репетитора.
– А, может, их и нет. Ты их видел? Может, они ему померещились.
– В воскресенье проверим.
– Деньги бери до начала урока, – посоветовал Жорик.
– Ладно. Давай спать.

Игорек поплелся к дивану.

– А, может, и есть. А, может, он их украл, – никак не мог угомониться кот. – Пускаешь домой кого попало, заводишь знакомства с незнакомыми мужчинами подозрительной внешности и сомнительной платежеспособности. Тебе мало проблем в полиции?
– Если бы ни ты, у меня бы их вообще не было, – с упреком сказал Игорек.
– Кто бы говорил, – возмутился Жорик, – можно подумать, это я тебя похитил. Кроме того, если бы ни я, ты бы вообще проспал всю свою жизнь.
– Ученые считают, что нормальный среднестатистический кот спит восемнадцать часов в сутки, а человек – восемь, – проинформировал кота Игорек, особенно выделив слово «нормальный».
– Ты на что намекаешь?
– На то, что спать пора! – отрезал Игорек.
– Ну, хорошо, хорошо. Успокойся. Только еще один вопросик. Можно? – кот заискивающе заглянул в глаза хозяину.

Хозяин молчал, сдерживая гнев. Расценив это как согласие, Жорик спросил:

– Не кажется ли Вам, Игорь Алексеевич, что подобные личности, характер которых детерминирован их развитием в эпоху развитого социализма, а поступки мотивированы нестабильным психическим состоянием, довольно проблематично адаптируются к реалиям буржуазного общества, что определяет их асоциальное поведение в гостях у приличных господ?

Игорек переваривал услышанное.

– Он не сказал «до свиданья», – перевел Жорик, не дождавшись реакции хозяина.

Сраженный, Игорек рухнул на диван. Жорик с видом победителя взобрался к нему на живот. Спустя минуту жертва спала. Победитель – тоже.

the best* (англ.) – самый лучший
a typical loser** (англ.) – типичный неудачник / лузер