Люсиль и Дусиль

                Люсиль и Дусиль
             Головы у них - печёные яблоки, пекутся и пекутся на солнце, словно в духовке. Видно уж испеклися совсем. Собрались собранием широким стол длинный поставили, белой скатертью толстой покрыли. Начал первый главный жрец, возвёл руки к небу и речь произнёс: «Братья и сестры, труди-лись мы много, долго трудились, поту, крови реки излили, истомились головы наши сильно, уж не в силах носить их плечи. Что ж теперь, предстоит пожинать плоды трудов наших тяжких, вкалываний потогонных. Ибо должно разнестися вести славной по всей вселенной небъятной о подвигах и трудах наших слав-ных, великих , могучих, несокрушимых. Так вознесём же ножи стальные, затя-нем песню славную, о могучей нашей стране, о великом нашем труде, да о обильной сытной еде, что вскормила земля наша и что руки наши возделали. Вознесём ножи острые и вырвем с голов мякоть обильную, принесём жертву великую». Подняли они ножи высоко-высоко в небо, запрокинули лица на-встречу солнцу большеголовому и воткнули ножи в мякоть распухших печёных яблок, затрещала плоть яблочная под лезвием острым. Возложили куски лиц своих на поднос широкий золочёный, жертву празднику великому. Лишь один юноша строгий и бледный не вознёс меча, а остался стоять недвижим, сжимал   в ладони честной руку подруги своей любимой, горько было ему взирать как ковырнул коварный нож чистый и невинный лик невесты его, звали сего юношу  Дусиль, а подругу его кроткую Люсиль. Крепко и смело стоял Дусиль ногами на земле. И нахмурился жрец увидев неповиновение мужа гордого непокорного и произнёс: «Проклятье тебе и дому твоему, псина неумытая, неразумная будь ты изгнан из страны нашей, за пренебрежение к обряду , великому, старинному».  Посмотрел с болью, да с горечью Дусиль на подругу свою сокровенную, обезображенную и ушёл, куда солнце сияло пламенно. Снова жрец поднял руки  над блюдом и произнёс: «Да будет свет и радость в государстве нашем, да будет сладкое питие и нежное одеяние, и пусть струиться из рукомойников наших вода всегда чистая и прохладная, очищающая и отдохновляющая плоть нашу измученную, клейкую от трудов дневных». Взял жрец блюдо с кусками нарезанных яблок, провёл величаво рукой по ним. И начали к нему один за одним люд подходить с банками в руках, наполнили они банки сухофруктами, засыпали сахаром и поставили в огромный священный шкаф как реликвию святую. Провёл жрец властно по шкафу рукой-, шкаф и закрылся, прочитав молитву тихо, тихо скрестя руки на груди пошли изуродованные граждане восвояси. И лишь осталась стоять одна она Люсиль спокойна и неприступно, она ждала его, она знала он прйдёт и он пришёл. Они стояли и долго смотрели друг на друга, потом обнялись и расплакались. Ведь раньше Люсиль была кра-савицей, а теперь на неё трудно было взглянуть. Она положила голову ему на плечо, яблоко было очень горячо и чуть не обожгло его. Дусиль вздрогнул и сильно оттолкнул Люсиль, её нежное слабое тело легонько пошатнулось, упало на землю, яблоко слетело с плечь и покатилось, а безголовое тело оста-лось лежать. Дусиль с отвращением посмотрел на безжизненное тело прежней возлюбленной. Наступила ночь, ночь потная липкая запутанная напрочь в слепых объятиях одеяла. Он спал, он ждал её прихода. И вкатилось оно гигантское яблоко- голова Люсиль… Оно лежало слегка вздрагивая посреди комнаты из сердцевины выделялся сладковатый нектар. Страх охватил Дусиль он оцепенел и уже хотел было выпрыгнуть в окно, но яблоко жалобно запело:
 Я хочу цветов,
Я хочу лугов.
Хочу с тобою лежать,
Хочу с облаками в небеси играть,
Хочу ресницы твои щекотать
Хочу я ладошку твою подержать.
-Люсиль, не надо, пожалуйста Люсиль,- прошептал Дусиль,- я тебя люблю Люсиль , очень люблю, уходи пожалуйста , не мучь меня более.
Я тебя люблю
Тёплой капелькой слезы оболью,- шептала страстно несчасное яблоко.
Бабочкой опорхаю,
Кузнечиком острекотаю.
-Не надо Люсиль. Не надо,- закричал Дусиль,- прости меня и уходи, я не могу видеть тебя. Он подошёл к окну , выпрыгнул и побежал без оглядки. Люсиль закрла глаза и покатилась. Выбиваясь из сил бежал Дусиль, голова Люсиль катилась за ним, Дусиль бежал яростно, он боялся что Люсиль накатится на него и задавит его, пожрёт и захватит своими губами. Нет, только не это, толь-ко не Люсиль, только не злопакостная  Люсиль, надо бежать , бежать и не останавливаться. Горло его распирало от страха и отчаяния. Милая, милая, злопыханная Люсиль. Силы начали постепенно покидать его, весь он был забрызган отчаянием и безнадёжностью. Упал он наземь, залился слезами горькими безутешными. Скрючился весь он  несчастный и ждёт гибели своей неминуемой, голову руками охватил, скукожился, ждёт покуда насядет на него окоянная голова Люсиль.   Лежит недвижим, с минуту, потом другую, третью. Надоело, оглянуся робко, смотрит - и нет никого, никого. Обрадовался, засмеялся, нет девы, приставученьки, нет, хорошо, можно и успокоится, домой придти, из бутылочки потянуть кой-чего заглотнуть успокающего такого, хорошо будет. Встал и пошёл домой дорогой светлой и лёгкой , свежо , туманно, нету потной той вонючеротки, домогательницы, яблокоголовой никчёмницы. Входит домой светло там, опрятно, садится усталый, переодевается, берёт бутылочку, к губам подносит, сосёт, прекрасная водичка такая, ароматная, рассмеялся он тихо. В зеркало посмотрел-не лицо, а яблоко молодое, зелёное, сладкосочное, любому бы приглянулась такая свежатина. Потёр ладонь об ладонь и уснул и тут же сон увидал о том, что сладко на земле живётся красивым , сильным и свободным как он сам. Вдруг что-то кольнуло его остро,горестно, вспомнил он поцелуй Люсиль лёгкий и чистый, хруст этот нежный первозданный, яблочный. Вспомнил он ямочку золотистую, пальчики тоненькие, прозрачные… понял, что предал он Люсиль деву скромную, лакомую, предал умницу пригожию, злодей стохвостый, негодяй змеекожий. Где теперь его ямочка золотистая? Упекла лик свой блаженный под знойным солнышком, и отрезала кусок главы своей на жертву великую. Ох! и как теперь сию безлицею запеканку в щёки целовать, к губам прижимать, жаль её простушку трудолюбицу, погубило её солнышко. Что теперь с тобою сделалось! Начал Дусиль слёзы глоткой заглатывать, думал, думал горько, встал во весь рост свой дусильский молодецкий, сделал шаг, разжал рот и произнёс: «Не приду покуда Люсиль не найду»  идёт обратно Дусиль, башку от горя мутит. Пятки ноют, ненависть обступает со всех сторон, жгучий язык о нёбо скрежет. Уйду, уйду отсюда навеки, из страны в труде хламном погрязшей, уродуюшей себя жертвами бессмысленными, никчёмными. Эх, Люсиль, завонявшаяся ты бестолочь, послушная. Не тебе меня красавца хладного да несогласного в руках держать, распёкшийся увалень трудолюб нужен тебе. Зачем, для чего иду искать гнилушку эту, для чего мне она? И за чем только ко мне привязалась? Думал, думал он так озлобленно, а сам шёл. Идёт, идёт и видит обрубок кровавый валяется. Смотрит лапа медвежья огроменная лежит , и откуда только взялась? Вскинул её на руки как младенца и пошёл дальше вглубь лесной чащобы. Люсиль? Где ты Люсиль? А вот и она –лежит без движения огромное, почернелое яблоко. Это тебе – прошептал Дусиль и положил рядом медвежью лапу. Приятно было сбрасывать этот груз. Где то в далеке послыша-лось робкое шептанье. Дусиль повернулся и пошёл обратно. Заворачиваясь в одеяло Дусиль думал: а ведь можно было как взять как двинуть  разбить сервант сей, загробный саркофаг этот вдребезги высыпать жертвы эти поносные впить нож в жреца хамливого брюхастого , и стать, стать героем, первым несогласным, не позволить, не позволить изуродовать лики , а я, я просто ушёл, ушёл как скотина как тень безликая и оставил всех на истязание нескончаемое, теперь я не нужен никому, кроме одеяла нежного и дремучего, заблудится бы в нём на веки вечныя чтоб не нашёл никто и не сказал правды.