Серость в крапинку. Глава 26

6 ноября Лена, племянница Игорька, принесла костюмчик для Жорика, забрала билеты на концерт и предупредила, что вечером, за час до этого мероприятия «занесет» Вику.

Московские артисты, мягко говоря, не часто радовали местное население своими концертами. В отличие от областного центра, который располагался всего в ста километрах и был избалован посещениями звезд первого эшелона, включая саму Примадонну, город Сержов был рад и потускневшим звездочкам четвертой, если не пятой свежести. Девушки из ожидаемой группы повзрослели, пополнели, подрастеряли популярность и теперь колесили по провинции в старом «пазике» с программой «С песней по миру». Теряясь в догадках относительно ударения в названии шоу и стоимости билетов на него, горожане изводили телефонными звонками директора местного Дома культуры. Несчастная женщина, она не знала, кого ей следовало пригласить…

– Не кажется ли тебе, что выгляжу слишком гламур-р-рно? – промурлыкал Жорик, вертясь перед зеркалом в обновке. – И вот этот вырез для хвоста – не слишком ли откр-р-ровенно?
– Модель взята из британского журнала мод, – заверил кота Игорек. – Ты же британец. Это как раз для тебя.
– Действительно. Настоящий джентльмен. Я бы даже сказал, лорд. Лорд-канцлер. Только мне кажется, что не хватает какой-то детали, цветового пятна или текстур-р-рного акцента.
– Ты хочешь сказать, перламутровых пуговиц.
– Весьма вер-р-роятно. Или вышитого кр-р-расным бисер-р-ом сер-р-рдца.
– Со стрелой Амура.
– Ты просто читаешь мои мысли. А пока сойдет какой-нибудь значок из твоей детской коллекции.
 
Игорек полез в секретер и извлек оттуда деревянную коробочку со значками, собранными за время учебы в школе. Жорик выбрал два – с многозначительной надписью «YES!» и попугайчика – и нацепил их себе на живот. Затем он спрыгнул на пол, встал на задние лапы, положил передние себе на талию и поднял хвост под углом в сорок пять градусов относительно пола.

– Позиция  №27, – объявил он и пустился в пляс.

Шоу являло собой фантазию на тему «Танцы народов мира». Игорек хлопал в ладоши и подбадривал кота, пытаясь попасть в ритм, который то и дело менялся.

– Хоп, хоп, хоп. Come on*, come on, – приговаривал он. – Move your body, everybody!** Move your ass!*** Эх, раз, еще раз, еще много, много раз! Encore une fois!**** Encore une fois!

Через пятнадцать минут, слегка охрипнув, набив мозоли на ладонях, Игорек  стал просто зрителем.
 
Наблюдая то, как искренне радуется  Жорик, как неподдельно его ликование по такому незначительному поводу, Игорек ощутил какую-то зависть – не черную, не белую, а какую-то серую зависть к способности кота радоваться мелочам, способности, которая у него самого с возрастом, а, может быть, с приходом новой эпохи, стала постепенно таять. Магазины были полны. За товарами уже было не нужно «охотиться», выстаивая в очередях, будь то в Сержове или в Москве, и от этого радость «доставания» потускнела, померкла, выцвела. При этом страха, что завтра все это изобилие кончится, не было.

Ему вспомнилось, как он радовался первым советским жевательным резинкам, появившимся в магазинах. Только в эту минуту он вдруг понял, что их начало их производства было приурочено к Олимпиаде-80, чтобы не ударить в грязь лицом перед иностранцами. Игорек вспомнил ароматы тех жвачек: апельсиновый, клубничный и мятный. Вкус нового продукта был «вкусный», но выдуть из него пузыри было абсолютно невозможно: слишком жесткой была резина. Игорек явственно вспомнил те ощущения, и у него слегка свело зубы и перекосило челюсть. А какая была упаковка! Яркая, блестящая! Как за границей. Маленького Игорька распирала гордость за отечественную пищевую промышленность. Фантики Игорек сохранял, а потом наклеивал их на внутреннюю сторону встроенного шкафа в прихожей. Он хотел таким образом украсить дверь в туалете, как это было сделано у родителей мужа сестры и казалось Игорьку очень стильным (правда, там были наклеены этикетки от вина и водки), но ему не позволили. Цена на жвачки – 50 копеек за упаковку из пяти пластинок – была довольно высокой для продукта, не имеющего никакой питательной ценности. На эти деньги можно было купить три буханки хлеба. Жвачки были для Игорька тогда, как ЖЕВОК свежего воздуха, если так можно выразиться, как предвестники скорого наступления коммунизма, который был запланирован, по заверениям его матери, «беспартийной коммунистки», как она себя называла, на конец века, то есть, лет через двадцать. Игорек тоже планировал. Планировал, что через двадцать лет он уже окончит школу с золотой медалью, как Ленин, и станет начальником милиции или дипломатом. Затем, здраво рассудив, что при коммунизме милиция совершенно ни к чему, Игорек окончательно остановил свой выбор на дипломатической карьере, чтобы ездить по миру и убеждать несознательных трудящихся капиталистических и развивающихся стран в необходимости совершить мировую революцию. Особые надежды он возлагал на африканских рабочих и крестьян, а также трудящихся островов Океании.

Первым шагом к осуществлению мечты стало самостоятельное изучение английского языка по словарю с картинками и изучение географии по картам, атласам и справочникам, купленным в отделе политической литературы самого большого книжного магазина города или взятым в библиотеке завода, на котором работала мать Игорька. Продавщицы и библиотекарши удивлялись выбору литературы, когда до них доходило, для кого она предназначена. Однажды одна продавщица даже обвинила мать Игорька в том, что она издевается над ребенком, и отказалась продавать ей политическую карту мира, такую большую и блестящую, о которой Игорек давно мечтал. Пришлось пойти на хитрость и на следующий день подослать в магазин неграмотную бабушку Игорька, предварительно заставив ее выучить ключевую фразу «Дайте мне политическую карту мира – вот эту, под пленкой, за рубль двадцать четыре». Бабушка ахала и охала по поводу дороговизны какой-то бумажки, пусть и «под клеенкой», но все же пошла в магазин и вернулась оттуда к радости Игорька со свернутой в трубочку драгоценностью. Карта была немедленно расстелена на полу, и Игорек начал изучать разноцветное лоскутное одеяло современной цивилизации. Особенно настораживал его и даже не давал спать по ночам  большой желтый лоскут к юго-востоку от розового СССР, лоскут под названием «Китай». Игорек линейкой мерил и высчитывал расстояние от границы с Китаем до Сержова, прикидывая, сколько времени потребуется огромной армии Поднебесной, чтобы добраться до его родного города. Выходило прилично. Игорек немного успокаивался.

По справочникам и атласам он узнал, где что растет и выпускается, где на каком языке говорят, какой денежной единицей пользуются. С особенной тщательностью он изучал символику государств. Он даже перерисовал себе в альбом  все флаги и красивым почерком подписал краткие сведения о стране, флаг которой изобразил.

Пару лет спустя, во время очередной «экскурсии» в столицу за колбасой, сливочным маслом и экзотическими тогда бананами, Игорек увидел новый сорт жвачки –  «Кофейный». Это знаковое событие свидетельствовало о том, что коммунизм уже не за горами, что он наступит даже раньше, чем обещала любимая партия. Коммунизм Игорек себе представлял как изобилие продуктов, а изобилие продуктов как наличие в каждом магазине, или как там они будут называться, бесплатной жвачки и бананов.

Еще через некоторое время в магазины Сержова завезли эстонские жвачки-квадратики по 15 копеек за штуку с надписями на эстонском языке. Это был уже практически иностранный товар. Одна эстонская жвачка обменивалась в школе на две пластинки «русской»; недостача в «пятачок» покрывалась «импортностью» товара и его «надуваемостью». Эстонскую жвачку давали друг другу «пожевать» гораздо чаще, чем «нашу».

В связи с бананами Игорек вспомнил и другое знаменательное событие своего детства, когда в школьную столовую завезли эти странные фрукты.  Это было еще до того, как появилась мода привозить их из Москвы, и Игорек к тому времени пробовал лакомство всего один раз, в детском саду, когда одна добрая девочка дала Игорьку «откусить капельку». Игорька потряс неземной, божественный вкус, и он стал мечтать о том, чтобы есть бананы каждый день вместо завтрака, обеда и ужина, а также в полдник. Бананы из столовой оказались почему-то мелкими, зелеными и твердыми; чтобы добраться до мякоти, их приходилось очищать ножом; при этом из кожуры выделялся какой-то ужасно липкий сок, который въедался в кожу и мгновенно чернел. Сама мякоть была совсем не мягкой, а очень даже твердой, и от нее сводило все во рту. Мама и бабушка Игорька никак не могли понять, почему он настоял на покупке такой «ерунды». Игорек объяснял, что они должны скоро пожелтеть, и тогда все убедятся, что он был прав, настаивая на приобретении этого ценного продукта. Ведь им никто не давал «откусить», и они не знают, какое счастье их ждет, когда фрукт дойдет до кондиции. Но бананы отказывались желтеть. Соседи, тоже купившие два килограмма, посоветовали завернуть бананы в газету и положить  темное место (у них почему-то они успешно зрели). Бабушка для пущей надежности завернула их в «Труд» (который выписывался мамой Игорька для себя), «Комсомольскую правду» (выписывавшуюся для сестры-комсомолки) и «Сельскую жизнь» (которую теоретически должна была читать неграмотная бабушка) и положила на печку. Бананы не зрели. Через две недели Игорек продолжил есть их сам, морщась, но убеждая себя, что «это очень вкусно». Ел он их перед зеркалом. Вероятно, собственное отражение напоминало Игорьку кадры из какого-нибудь западного фильма о красивой жизни. Мальчик с бананом, скромный и обаятельный, скромное обаяние будущей российской буржуазии, новой буржуазии, которой суждено было вырасти из октябрят, пионеров, комсомольцев и коммунистов.

По молодости лет Игорек не осознавал страшного противоречия в своей системе ценностей. Стремление установить социалистический, а затем и коммунистический строй во всем мире, самым странным образом уживалось в этой системе с преклонением перед яркостью и разнообразием товаров, доступных гражданам капиталистических стран. В каком-то научно-популярном журнале он вычитал, что производство жевательной резинки в США насчитывает уже сто лет, что широкое распространение в Европе она получила после Второй мировой войны, но почему-то эти факты не наталкивали Игорька на мысль о том, что ТАМ уже практически наступил коммунизм. Даже случайно оброненная матерью Игорька фраза о том, что ТАМ жвачка стоит «копейки», то есть достается покупателям почти даром, как при коммунизме, не поколебала его патриотических настроений, которые владели им вплоть до возвращения из армии.

Уходил Игорек в армию из одной страны, а вернулся в другую. Ежедневное меню из макарон и пшенки, сваренной на воде, которое его ждало дома, было плохой подпиткой для патриотизма. Голодный желудок как-то не способствовал усилению любви к Родине. Игорек поступил на работу в школу лаборантом и продолжил учебу на заочном отделении филфака областного университета, куда поступил еще до внедрения рыночных отношений, то есть бесплатно. Его зарплаты могло хватить на два килограмма  бананов, которые уже появились и в магазинах Сержова, или на три шоколадки. Естественно, что покупалось что-то еще, более дешевое, что могло бы прокормить Игорька и его мать хотя бы неделю (отец после развода жил отдельно); на остальные три недели месяца шла зарплата матери. Игорек заходил в непривычно наполненные разнообразным товаром коммерческие магазины и…облизывался. «Почему не сказали, что будет так трудно? – негодовал Игорек словами одной песни. – Отобрали все детские сны. Разбудили без спроса. И уже не вернуть той весны, где все было так просто».
 
В это же время  в городе стали строиться шикарные частные коттеджи с башнями, мансардами, гаражами на несколько иномарок, саунами и бассейнами. Рассказывали, что внутренние помещения в некоторых из этих новостроек отделаны мрамором, горным хрусталем и даже золотом. Все знали, кто строит эти дворцы. Местная мафия (Сержов слыл самым бандитским городом области), она же городская администрация, выбранная глупым народом для того, чтобы ему служить. Тогда-то  Игорек и принял окончательное решение порвать с заботой о благоденствии других и сосредоточиться только на собственной семье. Он стал полностью аполитичен: начал презирать демагогов-политиков, игнорировал выборы и рвал в клочья предвыборные листовки, рассованные по почтовым ящикам, перестал читать газеты и смотреть общественно-политические программы по телевизору. За пять лет умерли почти все родные Игорька; из близких родственников остались только сестра и племянница. Он пребывал преимущественно в подавленном настроении, и только учеба и начавшаяся год спустя педагогическая деятельность немного спасали его от депрессии.
 
Прошло полтора десятка лет. Игорек окончил университет с красным дипломом, приобрел большой опыт педагога, заимел постоянную клиентуру. На зарплату он не жил: его кормило репетиторство. Но этого было недостаточно, чтобы отважиться завести семью. Настроение было соответствующее. Интереса к политической и общественной жизни города и страны в целом он по-прежнему не проявлял. Но это равнодушие не было похоже на равнодушие многих обывателей из Европы и Америки, которые могут позволить себе не думать о политике, проводимой властью, потому что думает за них сама власть, для этой цели и выбранная; причем думает она свою думу, как это ни странно, в интересах выбравших ее обывателей, то есть думает о том, как бы сделать их жизнь еще сытнее и комфортнее. Равнодушие Игорька было со знаком «минус», оно было следствием отрицательного отношения к власти, результатом неверия в то, что власть работает для народа, а не для себя. Поэтому бессмысленными и бесполезными считал Игорек все выборы, референдумы и реформы, проводимые якобы для блага россиян. Простая логика подсказывала, что благосостояние не может улучшиться, когда с одновременным повышением зарплаты учителю на сто рублей, о котором кричат ангажированные СМИ в течение полугода как о проявлении невероятной щедрости правительства, втихаря повышается стоимость коммунальных «услуг» на пятьсот, когда министру экономики, пожаловавшемуся на низкую зарплату, корреспондент государственного телеканала дарит плюшевого мишку для дочки, а пенсионеры вынуждены жить на минус триста рублей в месяц после оплаты всех счетов. Кое-какие положительные изменения, в том числе и в его материальном положении, по мнению Игорька, происходили, скорее, не благодаря, а вопреки реформам, «из вредности», как он любил выражаться. Он мстил системе, как мог и одновременно экономил, не платя налоги с репетиторства и не оплачивая так называемые «услуги» жилконторы. Игорька уже давно не радовали небольшие покупки-подарки, которые он благодаря частным урокам изредка позволял делать самому себе: книги, предметы одежды и даже мебели. Однако, больше всего из заработанных денег уходило на диски, сначала это были виниловые пластинки, затем CD. Музыка была главной отдушиной для Игорька; он слушал поп и рок, джаз и классику, отечественных исполнителей и зарубежных. Музыка приносила если не радость, то хотя бы небольшую разрядку измотанному депрессией организму.

Началом излечения стала встреча с Серегой. Оптимист от природы, он умудрялся находить хорошее даже в плохом, например, в обоих своих разводах. «Свое предназначение в жизни выполнил? – спрашивал он себя. – Выполнил: трех детей родил. Хорошо. Теперь можно пожить в свое удовольствие. Тоже хорошо. Делай, что хочешь. Никто не помешает». Серега, как ребенок, радовался всякой ерунде: баночке с вареньем, которую приносил ему к чаю Игорек, телепрограмме, которую ему отдавал Игорек, потому что  у него их оказалось две, подаренному на Новый год тюбику крема для бритья и набору стопок на 23 февраля. Даже когда его в прошлом году ограбили во время отъезда к матери в Казахстан (кстати, унесли даже те самые стопки), он не стал расстраиваться. «Главное, что квартиру не уперли», – сказал он. А Игорек расстроился, потому что чувствовал свою вину за то, что не доглядел, не предупредил кражу. Тем не менее, депрессивное состояние постепенно покидало Игорька: он стал более спокойным и уравновешенным, стал лучше есть и понемногу набирал вес, потерянный за предыдущие годы. Но все же разные приятные мелочи жизни не доставляли ему столько радости, сколько в детстве и юности.
 
Теперь вот появился Жорик. Тоже жизнелюб, хоть и прикидывается несчастной жертвой мирового порядка, «лишним» котом в новых реалиях современного социума и, потому, законченным пессимистом. Имидж, маска, за которой все равно отчетливо видны любознательность и любопытство, стремление получить разносторонние знания и применить их на практике. Зачем пессимисту, не верящему в завтрашний день, проявлять такую энергию? Игорек подумал о том, что случилось бы с котом, не подоспей он вовремя на помощь и не убереги его от мнимого самоубийства. Скорее всего, ничего. Он бы благополучно приземлился на все четыре лапы и пошел бы на ближайшую помойку завтракать.

Тем временем Жорик, потеряв аккомпаниатора, начал напевать самостоятельно. Начал он со свежих хитов:

– Хорошо красавицам, они всем нравятся, – завыл кот, громыхая своими костями, как мощной барабанной установкой.

Затем он переключился на античный репертуар: зазвучал известный мотив тридцатилетней давности в оригинальной обработке. Игорек удивился, откуда кот знает песни его молодости.

– Ну что меня так тянет танцевать? Мне не понять, мне не понять, себя мне не понять, – дискантом затянул Жорж, на ходу перефразируя слова шлягера. – Когда в меня вселился этот бес? И до-ре-ми-фа-соль-ля-си и фа-диез.

В кота действительно вселился бес. Экспрессия хвостатого танцора поражала причудливостью движений и креативностью мимики. Он приседал, отплясывал на одной лапе, рисовал хвостом в воздухе узоры, высовывал язык, энергично шевелил усами и ушами – одновременно и поочередно. Еще через четверть часа у Игорька появилось ощущение, что он смотрит в дырочку трубки-калейдоскопа, где с невероятной скоростью сменяли друг друга фантастические серо-розовые фигуры с зелеными вкраплениями. Появилась резь в глазах, закружилась голова, начало подташнивать, а представление, казалось, не охватило еще и трети культурного наследия больших и малых народов планеты Земля. Игорьку почудилось, что в комнату врывается тот самый «кое-кто» с аллергией на розовые кофточки и, упав на колени, умоляет Жорика стать постановщиком его нового грандиозного, блистательного, феерического, помпезного супер-шоу, на которое в продолжение двадцати вечеров подряд будет ломиться Лас-Вегас, оставляя все игорные заведения без цента выручки. В качестве аванса «кое-кто» бросает к лапам Жорика клетчатый турецкий баул, до отказа набитый розовыми кофточками с логотипом «ФК Продакшнз».

Пытаясь не задеть разошедшегося не на шутку кота, Игорек стал пробираться поближе к туалету.

Пять минут спустя, когда он вернулся в комнату слегка посвежевший, однако бледный, розовое пламя продолжало метаться от стены к стене, угрожая спалить своей страстью все вокруг. Игорек пошел на кухню, набрал в стакан воды, вернулся и потушил огонь.

– Мой комбинезончик! – завизжал кот. – Вдруг он сядет!
– Если ты заметил, он связан, так сказать, на «вытолст», – успокоил Жорика Игорек.
– Весьма предусмотрительно, но я весь мокрый. Вдруг заболею и умру.
– Я тебя феном сейчас высушу, а комбинезончик мы, можно сказать, обмыли. Не переживай. Он скоро высохнет.
– Очень на это надеюсь, а то неудобно встречать даму в неглиже.

*come on (англ.) – давай
**move your body, everybody (англ.) – все двигаем телом (часто встречающаяся в популярной музыке фраза-призыв)
***move your ass (англ.) – двигай задом (еще одна часто встречающаяся в популярной музыке фраза)
**** encore une fois(фр.) – еще раз