Похороны Сталина. Прощание с манекеном?

(Такой же очерк размещён в рубрике "история и политика": Прощание со Сталиным и пропажа Почётного Караула)

           ПОХОРОНЫ СТАЛИНА.ПРОЩАНИЕ С МАНЕКЕНОМ?               
         
                Коротко
    Будучи   мальчишкой  14 лет,   я   сумел 7  раз попрощаться со Сталиным,  то есть  7  раз   прошёл   в  очереди   мимо   его   гроба   в   «Доме  Союзов».   Было  это в последний  день  прощания   с  ним.      Наша    очередь,   в   виде   узкой    вереницы,    ускоренным    шагом  прошествовала    на   большом  удалении   от  него  –  метрах  в десяти.  Мы шли  мимо  не более  6 секунд.   Хорошо рассмотреть лицо вождя не было  возможности.  За  все  6  часов  этого  дня  я  не  увидел  никого  в   почётном  карауле.   По   ходу  нам  встречались  лишь отдельные   солдаты   охраны.   Да   иногда   шнырял   мимо   нас  суетливый   и  загадочно  улыбавшийся  офицер.

                ТРЕВОЖНОЕ СОСТОЯНИЕ

    По радио  объявлено  печальное  известие.  Умер  полновластный  и  грозный правитель  нашей  великой  державы.  Страна  погрузилась в состояние какой-то невесомости.    Предлагаю на минуточку окунуться  в тревожную атмосферу того времени.…               
     В  нашей коммуналке то и дело попадались заплаканные лица.   А те, кто устал плакать,   ходили   пошатываясь,  с  пустыми  застывшими  «рыбьими»  глазами.  Иногда кто-нибудь восклицал: «Что  же  мы теперь будем делать?! Как жить без Сталина?!»
    Третий день нет занятий в  школе. Третий день наша улица Москвина (Петровский пер.)   перегорожена    со   стороны    Пушкинской    улицы    (Большая   Дмитровка)     военными   грузовиками.  А  по Пушкинской    идёт   нескончаемая   очередь   к   «Дому Союзов»,  где  установлен   гроб   Сталина.   Поговаривали,  что  люди  пробиваются  сюда  пешком аж от площади трёх вокзалов и вообще со всей Москвы и со всех городов.
    Я учился  в  7  классе. Мои   школьные друзья   жили   по  другую  сторону Пушкинской  улицы,  которая, по сути, теперь  являлась как  бы  водоразделом. Связи  с  ними  нет,   так  как  в  нашей  коммуналке  нет  телефона.  Тоскливо  и скучно.  Делать  абсолютно нечего. Вынужденное   безделье  толкает  на  шальной  поступок.  Я  задумал  пролезть  в очередь,  идущую  в  «Дом  Союзов».   Дома  от  Петровки  до  Пушкинской улицы,  выходящие   на  Страстной   бульвар,   плотно примыкали друг к другу.  Перелезая с одного на другой  я,  к своему удивлению, легко добрался до перекрёстка  Пушкинской и Страстного  и очутился на крыше одноэтажного   здания,  не  решаясь  спрыгнуть вниз. Очередь шла по другой, то есть   по   противоположной,   стороне   улицы,  а  прямо   подо  мной  стояла  цепь солдат,  пропускавшая   только  эту  организованную   колонну.  Дальше  справа – ещё  одна  цепь,  сдерживающая    накопившихся    у   бульвара    неорганизованных    граждан.   Я  замер  в ожидании, не зная,  что делать.

                ПЕРВАЯ, ОПРОМЕТЧИВАЯ, НО УДАЧНАЯ ПОПЫТКА

     И   вдруг   правая   цепь  солдат   была  распорота.  Толпа   неорганизованных выскочек   прорвала её   и  понеслась,  каждую секунду приближаясь ко мне. Наткнувшись на вторую   цепь, эта   толпа  стала сжиматься, как пружина. Критическая энергия массы зашкаливала.  Задние напирали с огромной силой (эту  силу  я  потом  почувствовал  на  себе).  Секунда,   другая  третья…   и, вот, несмотря   на  ожесточённое   сопротивление  солдат, вторая цепь тоже разбита. Теперь подо мной кипящее море народа.
    Я   решаю:  «Будь,   что  будет!»,  и,  не раздумывая прыгаю вниз, в народ. Я так обычно    прыгаю  в   воду  в  незнакомом месте  –  «солдатиком». И  тут же мгновенно   блокируюсь   со   всех   сторон  другими,   как  с  цепи   сорвавшимися,   обезумевшими от горя людьми.  Кажется,  что  трещат  кости. Я задыхаюсь. Ещё момент  и  лопнут  глаза.  А  окрылённая  успехом толпа рвётся вниз по улице, унося меня к следующему перекрёстку. Но, до «Дома Союзов» ещё 5 кварталов (или 2 автобусных остановки).  Я   был  такой  худенький  и  так  со   всех  сторон  стиснут,  что  мог только на  цыпочках  перебирать  ногами  –  «куриным шагом».  И вот,  чтобы не упасть  и не быть затоптанным, я напряжённо раздвигаю сжатые локти и поджимаю ноги.  Теперь  я  не  достаю  ими  до земли, и мне на них не наступают, а разъярённая толпа, как бурный речной поток, несёт меня дальше до Козицкого переулка.  Я  ощущаю  себя,  в  сущности, бесправной  песчинкой  этого течения.
     Ура! Первый  из 5 кварталов взят! В это время обе разорванные цепи всё же сделали то,  что от них требовалось, и сомкнулись. Сзади  на нас уже никто не напирал,  и  толпа стала  рассредоточиваться. Я выскользнул из жутких тисков, отдышался и уже мог идти сам. Все прорвавшиеся хлынули в организованную очередь и  смешались с ней.    В результате стало невозможно  отличить,   кто  идёт  от  Сокольников,  а  кто  только что  вклинился.  Теперь можно   было   спокойно   и   абсолютно  честно пройти оставшиеся  до  «Дома Союзов»  4 квартала. Следует сказать, что в подобных давках по всей Москве пострадало очень много людей.   О чём  свидетельствует  хотя бы то,  что с площади трёх вокзалов тогда вывезли 3 грузовика потерянных  галош.
    Ну, так вот, далее медленно колонной по 4 человека в ряд в траурной тишине двигаемся  вниз по улице, не выходя на проезжую часть, где через  каждые 50 метров  стоит  конвоир.  Что ни говори, но мы шли по зову души  –   ведь  нас  никто   не принуждал.  Всех  влекло  в «Дом Союзов» это  одно чудовищное несчастье.
     Мы,   отчаянные   дворовые   мальчишки,  всю  войну  не   видевшие  своих  отцов,  а  в  большинстве  случаев   и   вовсе  потерявшие  их, теперь  осознавали,  что страна потеряла нашего общего отца и теперь наступила  всеобщая безотцовщина.  И, подумать только, это  случилось всего-то  менее 8 лет после  разгрома фашизма.
      Один   из  моих  одноклассников,  сорванец  такой  же,  как  и я, рассказывал, что тоже пытался пробиться в эту очередь,  но  был придавлен  к  чугунным воротам   Прокуратуры   СССР  (это не доходя   Столешникова   переулка)   стихийным порывом  разбушевавшейся  толпы.   Его   спас  какой-то   дежуривший   с   другой  стороны  ворот милиционер, чудом вытянувший  его наверх. После чего мой друг долго  лежал  в  постели  и  зализывал   свои  ссадины.  Из  30  мальчишек  моего класса (обучение  тогда  в  стране последний год было раздельным – мальчики и девочки   учились   в разных школах) удалось прорваться в  этот  финишный отрезок траурной колонны только мне.  И  пусть  война  повышибала из наших семей  наших  отцов,   но  с  этим-то  отцом   я   должен  был  попрощаться  и увидеть его в последний раз.
     Вот  мы  прошли  уже и  мимо Столешникова переулка.  Справа вдоль очереди высокие дома с крепкими  чугунными и к тому же охраняемыми воротами, через которые неохотно  пропускали  местных  жителей  и  то по паспортам.  На другой свободной стороне улицы –  мелкие  домишки с небольшими двориками и дурно пахнущими   подворотнями.  Один  из наших  конвоиров,  понимая  возникающую   иногда    острую  необходимость,   позволяет    двоим-троим    из   очереди   сбегать   напротив    в  «разрешённую» подворотню, справить естественную нужду и быстро вернуться в строй. Бегали раздельно «пачками», мужчины и женщины.   В  этой  тёмной   жуткой  многократно  залитой   испражнениями   подворотне иногда  от   нетерпения    мужчины  и    женщины  натыкались  друг  на  друга, но на такие мелочи никто внимания уже не обращал.
      Наконец,    не   веря   собственным   глазам  и   всё- таки    понимая,    что  чудо  всё  же  свершилось, в страшном смятении подходим к Дому Союзов. Но, к моему удивлению  нас  «запустили»    не  через   главный   вход,  а  через  второстепенный ближайший подъезд. Я хорошо   помню,   что   предполагал  идти   прямо,  но  очередь, как  змея,  сделала  резкий   изгиб,  и  я  со  всеми  вместе  неожиданно  влетел  в ближайший дверной проём.
        При    входе  в  «Дом  Союзов»  никакого   контроля   не  было.  Дальше полутёмными коридорами   идём  ко  гробу вождя.  Навстречу  нам,   глядя   куда-то  вдаль поверх голов,   улыбаясь,      суетливо    передёргивая     плечами    и    двигаясь     короткими     шажками, протискивается   офицер   охраны.  Наше   движение  ускоряется. Очередь  вытягивается  в  одну линию. Идём «гуськом». Вдруг раздаётся тихий, но отчётливый приказ:  «Побыстрей товарищи!»   и   мы   нестройной    вереницей   проскальзываем  в  небольшое  освещённое помещение, похожее на фойе   какого-то зала (возможно Октябрьского). Слева, головой от нас, метрах в десяти, лежал Иосиф. Траурные  знамёна....   Пахнет   еловыми   ветками....  Льётся   траурная музыка….
    Кто-то из очереди останавливается. Но на него натыкаются идущие сзади и приходится  ускорять  шаги.  В итоге,  прощание  с вождём  получилось каким-то заформализованным.   Не прощание,   а   ускоренный   прогон   народа мимо.   Тех людей, которые  готовы были преодолеть   фантастические  трудности,   которые  без сна,   нормальной   еды  и  отдыха давились  и  мёрзли в диких очередях в начале марта 1953 года, чтобы поклониться ему – Великому  Сталину.  Поклониться   и  молча  постоять  рядом.  Мне  хотелось  разглядеть лицо  вождя,  которого  видел раньше лишь издали, на трибуне мавзолея, когда проходил мимо него в первомайской колонне, а он махал нам рукой.
     Но и теперь он был  всё-таки  очень  далёк.  Эх, не разглядеть!   Остановись мгновение! В этот момент –  тычок в бок и ласковое:  «Сынок, пойдём вперёд!», конечно,   вперёд.  Не  назад  же.   И  вот,  опять  тёмные  коридоры  Когда  же кончаться эти  потёмки?  Наконец, выходим в Георгиевский переулок.
     На выходе один из  рядом  идущих  взрослых выдохнул полушёпотом: «Не может быть! Неужели они…»,  и,  не  договорив, испугано заморгал глазами, стал оборачиваться  назад  и  поспешно скрылся  из  вида. Выходившие из траурного дома люди шли  с  опущенными  головами, как пришибленные, медленно и равномерно заполняя весь переулок по ширине.  Вот уже и до «Бродвея» рукой подать. Бродвеем мы называли улицу Горького (Тверскую). Затем медленно  движемся направо  к  зданию  Центрального телеграфа.

                ЕЩЁ НЕСКОЛЬКО ОДИНАКОВО ОПАСНЫХ ПОПЫТОК
 
     На   душе   какая-то   пустота.   Общее   биополе  действовало  угнетающе.  Настроение сумрачное. Какая-то растерянность. Ведь   «прощание», по сути дела, было каким-то через чур мгновенным. Типа: ну попрощался и иди, иди, иди.… Ну, вот я и иду, вяло передвигая ноги. Заградительные кордоны на ул. Горького в обратную сторону пропускали  свободно.  И   вдруг,   одна  спасительная   мысль молниеносно вывела меня из этого оцепенения.   Я подумал: « А что,  если ещё раз прорваться в очередь, но на этот раз уже с другой стороны этого водораздела, то есть отсюда, с  улицы  Горького?»
       И  опять  начинаю   рыскать  наугад  вдоль  чётной  стороны  этой  улицы.  Первый же   переулок  –  Театральный ( Камергерский проезд) наглухо закрыт грузовиками и  плотной цепью солдат, живым щитом, преграждающим проход в сторону Пушкинской улицы.  Тут  даже  мышь не проскочит,  можно даже и не мечтать.  Захожу рядом во двор длиннющего продовольственного магазина, который за узость и извилистость  торговых залов  местные жители прозвали «кишкой». Перелезаю через сарай  и  по  пожарной  лестнице  взбираюсь  на высоченный дом.  Далее было  несколько неудачных тупиковых попыток  вниз и вверх  по «пожаркам»  и чужим дворам  вместе с такими  же  искателями.  А,  как я   уже  сказал,  выходы  из  всех  дворов  на  Пушкинскую улицу  были  надёжно  перекрыты  чугунными вратами, да ещё и  с караульной охраной.      
      Ну,  так   вот,   после  очередного,  но  на  этот   раз  безумно  рискованного  (ведь   мы   делали  это  впервые)   прохода   по   самому  краешку  крыши,   наконец-то  находим,  как оказалось,  самый короткий  и  верный путь.   По ржавой и длинной    пожарной  лестнице   спускаемся и спрыгиваем  в  крошечный  обособленный двор    Художественного  театра,  выходящего в Театральный проезд,  но уже  за первым заслоном из  грузовиков.
      Милый,   добродушный   старик  охранник   поправил   свою  фуражечку  и незлобиво проворчал:  «Вы  что,  с луны свалились?  Вот  сумасшедшие!  Ведь  там по  крыше  даже  проползти  невозможно!»   И  что  было  делать   этому  мудрому  дедушке,  когда  в  него умоляюще  впились  10  пар   немигающих  глаз. В результате нам был выдан театрально-художественный спасительный вердикт с широким   жестом в сторону выхода:  «Не  знаю праведники  вы  или  грешники.   Но,  не гнать же вас обратно  наверх?  Скажите  спасибо,  что не сорвались  с  крыши.  Извольте на выход!»  Было  похоже,   что  он  делает  это  уже  не  впервые,  что  он  к  таким  «пришельцам»  уже  привык  и  что, видимо,  не  мы первые открыли этот путь «из варяг  в греки».  Распахиваются  двери в  Театральный  проезд и мы пулей выскакиваем из образовавшейся западни.
      Выход   на   Пушкинскую   улицу   преграждал  уже  второй  заслон –  цепь   солдат,  за которыми стояли военные грузовики. Правда, здесь эта цепь была не такой внушительной,  как первая (со стороны  улицы  Горького). То есть здесь большой  наплыв  людей, видимо,   не   ожидался,  и  цепь  солдат  была  с   интервалом,  примерно,   в  3-4  шага. Не   в  силах преодолеть эту преграду одним махом, стоим перед солдатами в  общей  толпе   и   «сопим  в   две  дырочки».  Замечаю,  что  эта  цепь  символическая.   Кто-то  уговаривает  офицера охраны, что он, мол, живёт здесь и ему необходимо пройти в молочный магазин. А другие и вовсе  без всяких  разрешений  проскакивают под грузовики, так  как  у солдат, ввиду их малочисленности, просто нет физической возможности этому воспрепятствовать. Поэтому  все,  кто стоит перед цепью,  минут через 5,  всё  же добиваются  своего  и  просачиваются  через  этот  кордон.  И ещё я замечаю, что  уставший  за день солдат  не  может стоять  всё время неподвижно и иногда немного поворачивается. У меня в мозгу бешено циркулирует  мысль: «Ну, повернись! Повернись! Ещё! Ещё!» И тогда я рванусь под грузовик – всего-то  5  шагов, а  там, до очереди, идущей с другой   стороны «студебеккера», и рукой подать.
        Ну,  вот!   Наконец-то!   Рывок.   Ныряю   под   машину.  Получилось!   И… я  снова в финальном отрезке очереди  в  «Дом Союзов».  А теперь  почему-то захотелось  попасться   на   глаза  тому   дёрганному   офицеру   (как   говорили   у   нас   во   дворе:     «Захотелось пофикстулить или побахвалиться»). По молодости лет я даже и не  знал, что это может  очень  печально  закончиться. А,  вот  и  он.  Лёгок  на помине!  Я попытался  обратить  на  себя  его  внимание,  но,  к  моему счастью,  безуспешно.  И  при  повторных  заходах я его больше  не  встречал.  Следующим желанием было увидеть кого-нибудь из правительства, но  за  весь  день  (с  11 до 17 часов) я  так  никого  из  них  и  не  увидел. Вождь сиротливо лежал один. Живое  человеческое  внимание   к  нему  проявляла  лишь   эта  нескончаемая  очередь,  этих  вконец  измотанных и  измученных людей.

                ПОДВЕДЕНИЕ ИТОГОВ

       Всего я  отмерил семь ходок к  Сталину и остался жив, но  это  не  было засчитано, как рекорд. Я полагал, что члены правительства будут   «денно  и нощно»  стоять  в  почётном  карауле  у   Великого  Отца   Народов,  перед  которым   они   благоговейно  млели  и  кого  боготворили. Я думал, что они  ни на  минуту  не оставят  его  без  внимания.    Но,  теперь  великий  лев  был мёртв  и  совсем не страшен живым  ослам,  которые могли, а некоторые впоследствии всё ж таки и лягнули его.
     Запомнилось   в  этот  день:  прыжок  в  толпу  и  дрейф  в  её бурном  потоке,   опасный  проход  по  самому  краешку крыши (повторенный  затем 5 раз),  добрейший  театральный   охранник, торопливое шарканье ног в безмолвной тиши «Дома Союзов», густой   хвойный  аромат, полутьма коридоров и, что ни говорите, суровая одинокость Сталина и безучастие к нему со стороны этих, власть имущих.

                ПОСЛЕСЛОВИЕ

      Однажды  я  встретился с одним  очевидцем  тех событий. Но для него очередь в  «Дом Союзов»  началась  от Кировских  ворот (от Чистых прудов), куда он, мальчишка, приехал стихийно   на трамвае  из  Замоскворечья  со  своим   взрослым  родственником.  Было  это вечером  перед  первым  днём  прощания.   И  они,  бедные,  терпеливо  без  сна  и  отдыха протолкались   в   этой   очереди   с   вечера   и   до   утра.  Их   колонна шла по Кировской (Мясницкой)   до  площади   Дзержинского  (Лубянки) и далее по  Охотному ряду к «Дому Союзов».  И,  в отличие  от  меня,  ему удалось наблюдать  почётный  караул,  стоящий аж  в  две  шеренги  у гроба.   Как  будто  он и я проделали наши героические походы в разных  измерениях.  Много  позже,  просматривая   как- то  раз  фотографии  событий   тех  лет,  я  увидел, что в «Дом Союзов» тянулась не одна, а целых две раздельные цепочки  очередей,  каждая  из  которых,  как артерия,  непрерывно пульсировала,  подавая  людскую  массу  в   этот дом.  Причём,  одна шла  со стороны   Охотного   ряда  через   центральный   подъезд,  а  другая  –   со  стороны  Пушкинской  улицы  ( по  которой  следовал  я),  через  боковой второстепенный подъезд, расположенный ближе к Георгиевскому переулку.               
     Теоретически  эти очереди  должны были  либо слиться  воедино  внутри  здания,  либо идти  параллельными  курсам,  как  бы  обтекая  гроб  с  двух  сторон. Но, когда я оказался внутри  «Дома Союзов»,   никакого   параллельного  потока  людей  на  нашем маршруте я не увидел. Может они шли через другой  зал,  где, разумеется, был подобающий почётный караул, и  выходили  через  совершенно  другой подъезд,  не путаясь с нашим потоком?
      Выходит, что с нами сыграли в подкидного дурака, подсунув нам двойника? Ещё  одно  замечание   –   было  известно,  что  доступ  к  телу  в  один из  первых дней прерывался на несколько часов. А почему? И не могло быть так, что я проходил мимо искусного муляжа, организованного  после этого  перерыва.  Может   быть, поэтому для прощальной очереди,   идущей  по  Пушкинской  улице,  не было  ни почётного караула  ни жёсткого контроля на входе?
     В своей книге «Двадцать писем к другу» Светлана Иосифовна Аллилуева пишет, что во время прощания с отцом в Колонном зале она стояла почти все дни. Вот, если бы  не было этого «почти»,  тогда  возникло бы противоречие  – а почему же за 6 часов последнего дня я её так и не увидел?
     Кстати, в одном  интервью двойник  Сталина  Феликс Дадаев говорил:  "6 марта 1953 г.  меня  срочно  вызвали в «Дом Союзов». Куда я и прибыл. А зачем и для чего... – больше я ничего  не  скажу.  Это секрет.  Больше ничего не спрашивайте!"  Ну, а Вы как думаете? В чём секрет Дадаева?
     Я думаю, что в жизни ещё остались свидетели тех событий (пусть немногие), которые  не  считают  себя  сотрудникам  «бывшими»  и   продолжают   хранить молчание.

P.S.  Удалось  ли  мне, хоть отчасти, передать ту наэлектризованную обстановку «текущего момента» прощания с  ВОЖДЁМ?               
         
       Михаил Михайлов 3



 


Рецензии
Автор очень выразительно донес до читателей атмосферу похорон и прощания со Сталиным. Вопрос с "двойником" (манекеном) интересен и требует дальнейшего изучения. Хотелось бы, чтобы откликнулись те кто стоял в оцеплении и карауле на похоронах вождя. Их взгляд на происходящее дополнит картину тех дней.

Самвел Алексанянц   29.08.2016 13:22     Заявить о нарушении
На это произведение написаны 3 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.